Больно падать с небес?

Почему я вообще здесь? Почему я стала такой? Почему именно я? Я отвратительна во всех областях и аспектах. Я не достойна даже такого перерождения. Почему другие убитые не стали такими же? Неужели это ад? Неужели это расплата за все мои грешные годы? Я бы предпочла вариться в каком-нибудь оловянном котле, а не в дерьме под названием "жизнь после смерти". Это не жизнь, это полная хуйня. Обветшалые деревянные доски могли лишь жалобно стонать под весом гостей. Сколько же ног их топтало? – Проходи скорее, дитя моё. – от приторно-сладких речей козло-мамки у меня, кажется, уже начала слипаться жопа. Как же, блять, бесит! Я обязательно найду способ убить эту сучку. – Улиточный пирог я решила оставить на завтра, так что давай отведаем чего-нибудь вкусненького. Как тебе идея? – На кухне есть раковина, Тебе следует помыть руки, иначе ты можешь занести микробы в свой ротик и тебе будет очень плохо. М-м-м мой любимый улиточный пирог - самое мерзотное и отвратное блюдо из всех возможных. Блевать от него всегда тянуло на ура. Особенно мне нравилось опустошать своё тело и душу в ту самую кухонную раковину, от чего мать-гениальный-кулинар-кутузки строила на мне целые высотки из отборного мата. Азриэль же редко пробовал данный убийственный шедевр на язык, так как был тем ещё маменькиным сынком. "Маму надо слушаться, Чара", "Пойми Чара, мама желает нам только лучшего" и прочая бесхребетная хуйня. И как бы такой тюфяк мог бы править? Ну конечно, ясно, что никак: плач, истерики и бесконечное нытьё. Впрочем, при таком раскладе он бы не сильно отличался от своего отца. Ненавижу этого паршивого козлёнка. Как же хорошо, что он сдох! Ирисково-коричневый пирог уже красовался на столе, как мышеловка с кусочком сыра. Такой приятный, такой золотистый и прекрасный. Кажется, я всё ещё помню его сладкий запах. – Эй, прекрати чавкать! – завопила Ториэль – Это отвратительно! Хех, похоже, у меня дежавю. Я вечно бесила козло-мамашу этими "мерзопакостными" звуками. Просто потому, что хотела её побесить. Ну что с того, что меня будут бить? Меня колотили ежедневно. Одной оплеухой больше, одной меньше. Какая разница? – Давай я покажу тебе твою комнату. Первая по коридору дверь торжественно распахнулась. Покинутая два-три года назад усталая комнатка в оранжевых тонах могла принять в своих стенах кого угодно: балерину, поварёнка в фартуке и с пригоревшей сковородкой, дерзкого паренька в глупой бандане, ботаншу в огромных круглых очках и многих других. – Добро пожаловать! – весело хлопнула в ладоши Ториэль. – Надеюсь, тебе нравится, дитя моё. Меня тошнит, хотя у меня даже нет желудка. Она повторяла все эти фразы раз за разом всем, кого приводила к себе домой. Не важно, сколько было лет посетившему её человеку - двенадцать или сорок два. Для Ториэль все эти люди были её грушей для битья. Бесполезными, пустыми, непослушными детьми. Помнится, однажды мальчик лет десяти, которого я для себя прозвала Поварёнком, решил приготовить для мамочки-козочки шоколадный пирог, пока та отлучилась. Этот мальчик просто хотел её порадовать. Я наблюдала за тем, как он старательно месил тесто, как аккуратно раскладывал начинку. Он летал по кухне, как бабочка, как самый крутой пироговыпекатель на всем белом свете! Этот малыш заставил меня улыбнуться. Я бы очень хотела, чтобы он увидел тогда мою улыбку. Когда Ториэль вернулась, и пацан попросил её помочь запечь это прекрасное кондитерское изделие. Горе-мамаша тут же окатила беднягу таким ушатом говна, что просто представить страшно. Она швырнула пирог на пол, растоптав его вместе с металлической формой. Для неё этот малыш был переводником продуктов, неблагодарной тварью, сукиным сыном, блядским нахлебником, который сидит на шее у матери героини. Для неё он был кем угодно, но не маленьким мальчиком, искренне желающим обрадовать любимого родителя. Не обошлось и без звонкой пощёчины, метанья посуды в живую мишень и запирания в той самой злополучной огненной комнатке на "вынужденную голодовку из-за критического веса" паренька. Малыш горько плакал, прикрывая ладошкой опухшую щёчку. Всё его лицо было красным от слёз. Вся его детская любовь разбилась, больно раня осколками маленькое сердце. И я плакала вместе с ним. Желала забрать его боль. Я должна была её забрать, но не смогла. Всё, что я могла шептать ему, в надежде, что меня услышат. Все будет в порядке, малыш. Всё пройдёт, обещаю. Никто больше тебя не обидит. Я солгала ему. Ничего не было в порядке. Ничего не прошло. Почему. Почему я не смогла ему помочь? Почему я оставила его гнить в холодном гробу?! Почему оставила гнить всех остальных! Я должна была помочь им! Они должны были выжить. Они должны были прожить свою длинную и счастливую жизнь.