Никому не нужные люди. 2

Часть 1       Уже больше года Мокрида Орел, бывшая целительница из серых отрядов, юрист по первому образованию, жила и работала в Кортезьене, небольшом городке, расположенном недалеко от её родного Кардиса. Расстояние позволяло не часто, но навещать маму и друзей. Какой-нибудь час на паровике, и - здравствуйте, рада вас видеть.       В этот день бывшая наемница начала визит с булочной, принадлежащей Трэкулу сыну Стензальта. Можно было навестить бывшего соратника и у того дома, но там гостью встретит хлебосольная общительная Петра, да и девчонки вцепятся в «тётю Мокриду» (дожила, кто-то называет тётей!) и поговорить с Трэком толком не удастся.       Так что домой в следующий раз, когда будет общий сбор. А сейчас старый друг хочет лично о чем-то побеседовать.       В булочной у скаегета тепло, уютно, пахнет свежим хлебом. Сын Стензальта всё же решился нанять и поставить за прилавок славных улыбчивых девочек, а над тестом и у печи по-прежнему священнодействует сам.       Дорогую гостью хозяин пригласил за столик в уголке кафе при пекарне. Плюшки, травяной чай – всё по личным рецептам Трэкула.       Сели, поговорили о том, о сём, как у кого дела и какие планы на будущее. А потом Трэк спросил:       - Слушай, Мокрида, ты с Сольвом давно общалась?       – Ну, месяц, наверное, тому как. Ты-то его наверняка чаще видишь.       – Теперь не так, как прежде. Петра его кормить затеялась.       - И как, удалось?       - Первое время - да.       – Стензальтыч! Ты что кладешь в свои булки? Это какая-то скаегетская магия? Чтобы Солевейг не в походе да обедал? Нормально? А не только конфетами? Его ж тарелкой щорба пытать можно.       – Это Петра, – улыбнулся в бороду Трэк. – Всю плешь мне проела, что я о друге не забочусь, вон он какой худой и бледный. А я на это Сольву пожаловался, вот он и... Сама знаешь, ради себя ничего делать не будет, а вот если попросить... Только недолго это продолжалось. Солевейг с чего-то решил, что нас объедает.       – Что в мире неизменно, так это наш волченька. Но ты-то к нему заходишь? Как у него дела, рассказывает что-нибудь?       – Учится. Хотя мне кажется, на лекции ходит просто потому, что ему нравится. Он же и так всё знает, в первом своем институте учил, да и сам потом читал сколько. А что до второго диплома, так археологи в него после той экспедиции сами вцепились, как черти в колдуна, не отступятся. В реконструкции своей оружием звенит. Когда всё-таки к нам заходит, с девчонками моими ржет, будто самому двенадцать. Тебе, когда встречались, он как показался?       – Странно видеть Сольва без меча. А вообще хорошо выглядит. Чистенький такой, аккуратный. С портфельчиком. С рюкзаком привычнее был. Волосы в хвост. В институте, что ли, по поводу кос намекнули? Или девушку завел, она против?        – Нет у него никого, – вздохнул Трэк. – Как был бирюком, так и остался. Сама знаешь, Солевейг ни бога, ни черта не боится, а вот привязаться к кому-то – страшнее беды нет. Заранее уверен, что его опять бросят.       – Дурень.       – Не скажи. Ведь всего даже мы не знаем, из какого ада человек в одиночку вырвался. Я к чему: сейчас с ним что-то происходит. Тебе ничего не говорил? Не такой сейчас наш волк, не прежний.       – Ничего он не говорит, партизан чертов. Тем более, с тобой всегда больше откровенничал. Я даже ревновала. Слушай, Стензальтыч, а у скаегетов родственники не из ваших общин вообще возможны?       – А что? – насторожился бородач.       – А то, что мне порой кажется, что вы с нашим оборотнем братья.       «Твоя жизнь пуста!»       Ещё не проснувшись толком, я, словно уклоняясь от удара, шарахаюсь в сторону и хватаю прислоненный к изголовью кровати меч.       О, небо, как же я ненавижу эти потусторонние, звучащие на грани сна и пробуждения, голоса. С тех самых пор, как в четыре года переполошил своим ревом задремавшую в детской няньку. Было чего испугаться: ребенок колотится в постели и картаво верещит, что только что кто-то сказал ему: «Отца похоронишь осенью».       Маменька, бывшая звезда оперной сцены, быстро утихомирила меня подзатыльником и энергичным встряхиванием, а через пару лет, в сентябре парусник отца «Победитель гроз» погиб вместе со всем экипажем от удара молнии.       За два года службы в серых отрядах я навидался достаточно жути и нежити, но предсказания неведомых оракулов до сих пор смущают изрядно.       Комнату заливает лунный свет. Хорошо, что я ночую один, а то было бы сейчас даме сердца зрелище: длинноволосый встрепанный дылда в пижаме сидит на постели, подтянув к груди укрытые одеялом колени, и судорожно сжимает двумя руками черен меча.       Народ с кафедры душезнания в университете, увидев такую картину, может пачками писать диссертации.       А ещё оборотню в полнолуние полагается принимать волчий облик и бегать по лесам, всецело отдаваясь своей звериной сущности.       Я вскочил, быстро оделся и покинул дом.       Улица тиха и безмолвна, как и положено в этот не то поздний, не то уже ранний час.       Меч, короткий кацбальгер, верный мой кошкодер, привычно прыгает в руку.       Стойка. Согнутые колени, разворот плеч. «Восьмерка». Клинок идет от левого плеча сверху вниз наискось, за спину, поворот кисти, возвращение, петля над головой, снова налево, всё сначала. Не прекращая движения, шаг вперед. Рука и меч передают друг другу власть, позволяя определять траекторию то силе мускулов, то тяжести клинка посменно. Когда меч на обратном ходе поднимается к груди, перебрасываю рукоять в левую ладонь и повторяю всё в зеркалке.       Не стоять на месте, постоянно перемещаться, то приставным шагом, по квадрату, то резко меняя направление, разворачиваясь, бросая тело вперед или в сторону.       А когда наконец внутри порвалась некая душащая пленка, и я смог вдохнуть полной грудью, встал, запрокинув лицо, и звезды смотрели с высоты.       Только я могу судить, насколько пуста или значима моя жизнь.       Завести, что ли, собаку?       Сессию я сдал спокойно. Не так уж много на втором курсе предметов, которые я не изучал ранее, плюс уверенность человека, получающего второе высшее, к тому же отношение преподавателей. Несколько человек были в той экспедиции, которую я сопровождал, еще будучи наемником, и они сами чуть ли не за шиворот притащили меня в университет. Да и прошлогодняя летняя практика уже дала понять, кто чего стоит.       В общем, жизнь вне серых отрядов как-то наладилась, и в тот день, двигаясь в сторону дома из фехтовального клуба, где мне тоже удалось заработать некоторый авторитет, я пребывал в настроении настолько хорошем, что хотелось причинять людям добро. Очевидно, небеса об этом как-то проведали, так как послали мне на пути Камиллу.       Однокурсница нерешительно переминалась с ноги на ногу возле парадной обычного жилого дома. Шел бы я по другой стороне улицы, и внимания бы не обратил. Абсолютно рядовая девчонка, не наделенная ни особым умом, ни красотой, никогда не лезущая вперед. Что есть она, что нет, мне всё равно. Я вообще за полтора года обучения не сошелся близко ни с кем на курсе. Семь лет разницы в возрасте, один институт уже за плечами, да два года наемничества, какие тут могут быть общие интересы? Да и не нужен мне никто, Трэка и Мокриды, друзей по серым отрядам, настоящих, вполне хватает.       Однако с Камиллой прошлым летом вышел случай, после которого наши имена недолго, но пытались ставить рядом.       Мы тогда выехали на летнюю практику. Поздний вечер, палатки, костер, ошалевшие от свободы и самостоятельности первокурсники, подзуживаемые старшими. Руководители практики как-то очень быстро самоустранились. По рукам ходили фляжки с отнюдь не ключевой водой. Дым коромыслом, причем не только от костра.       Я некоторое время посидел в компании, а потом потихоньку отчалил. Не люблю шума, ора, многолюдства и панибратства. Лучше прогуляюсь по окрестностям, потом на это может не хватить времени и сил. Да и привычка бойца серых отрядов осталась: лучше оглядеться заранее, чем утром обнаружить, что ночевали на змеиной горке, а то поставили палатку аккурат посреди ведьминого круга или у самой кромки болота.       Хотя раскопки на этих курганах ведутся уже несколько лет, всё уже и без меня осмотрели.       Оборотническое зрение и нюх позволяют хорошо ориентироваться в темноте, луну в степи ничто не заслоняет, я шагал свободно, когда из сухой травы прямо передо мной вдруг поднялась темная пошатывающаяся фигура.       Тьфу ты, пропасть! Правы были древние, запрещающие тревожить покой мертвых. Вот и из этого захоронения вылезло нечто нехорошее, как его теперь обратно загонять?       Нежить неуклюже повернулась на месте, взмахнув руками, качнулась ко мне и тихим сдавленным голосом произнесла:       - Ой!       Передо мной стояла Камилла. От девицы за версту несло водкой, настоянной на смородиновых почках, и это явно были не оригинальные духи.       - Ой, - повторило это чудо. - Солевейг. А я пьяная. Хотя вообще не пью.       Кто бы сомневался. Однако, что же теперь с ней делать? Других забот у меня нет, кроме как посреди ночи возиться с нетрезвой пигалицей. Но, если оставить без присмотра, дуреха, чего доброго, свалится в раскоп. Или, ещё хуже — выбредет к кострам, где буянят захмелевшие не столько от выпитого, сколько от воздуха свободы юные козероги. Потом, может быть, все и пожалеют о случившемся, но исправить ничего уже будет нельзя.       - Так, идем со мной.       - Не! - юное создание кокетливо улыбнулось, потом строго погрозило мне пальцем и чуть не свалилось, запутавшись в собственных ногах.       - А, черт!       Переносить Мокриду через лужи и ручьи всегда было моей обязанностью.       Не тратя больше слов и нервов, я вскинул девчонку на плечо.       Жертва пищала и слабо пыталась брыкаться, но я всё же дотащил её до своей палатки, благо временное жилище стояло на самом краю лагеря. Скинул на расстеленный в дальней половине спальный мешок и перегородил своим телом вход в палатку. Ещё и рюкзак между собой и Камиллой для надежности поставил. Теперь она до утра без моего ведома и согласия никуда не денется.       - Спокойной ночи!       Без спальника дрыхнуть холодновато и жестко, но я перешел в частичную трансформу. Если Камилла проснется раньше меня, то увидит рядом с собой покрытую шерстью волчью морду, но это она сама виновата, пить меньше надо.       Повернувшись к нежданной гостье спиной, я моментально отключился.       Утром девица молча выбралась из палатки, и потом ни за всю практику, ни за следующий семестр мы друг другу слова не сказали.       И вот теперь Камилла средь бела дня потерянно топчется у меня на пути перед чьей-то парадной.       - Что случилось? Ключи потеряла?       - Нет. Я к Кикель, на пересдачу.       Понятно. Профессор Кикель - дама средних лет, чарующей красоты и поразительной стервозности. Студентов на экзаменах валит не потому, что, как ещё один наш преподаватель, считает всех поголовно лодырями и неучами, а руководствуясь какими-то своими тайными пристрастиями. Даже если кому-то удается вызубрить текст лекций Кикиморы вплоть до запятых и лихо его повторить, почтенная наставница находит, к чему придраться. Мне она снизила балл, только взглянув брезгливо на тощую тетрадку с курсовой и заявив, что сразу заметно - тема мне не интересна. (Оружие эпохи становления государства Сиргарен, дубины, примитивные луки да один отнятый у заморских купцов бронзовый меч на десять дружинников племенного вождя, я сперва не поверил, что такая тема вообще возможна, не о чем там писать, потом перевернул вверх дном две библиотеки и чуть не довел до нервного срыва ветеранов нашего клуба, выжал всё возможное, и вот что заслужил...). В минувшую сессию, так и не сумев уесть, спросила, по каким источникам я готовился. Летописи и литература соответствующих времен? Надо было читать критику и толкования! Чуть позже я узнал от студента из параллельной группы, что он-то как раз так и поступил, но был обвинен в незнании первоисточников.       Провалившиеся учащиеся должны были вылавливать профессора Кикель по всему университету, а потом приходить на пересдачу в удобное ей место и время. Так что Камилле ещё повезло, что ей велели явиться в городскую квартиру, а не тащиться к черту на рога на преподавательскую дачу, которую Кикимора, по слухам, посещает даже зимой.       - А, ну, успехов!       Я обогнул девицу и сделал пару шагов на пути к своему дому, когда однокурсница окликнула меня:       - Солевейг! Ты не мог бы мне помочь? Я боюсь.       - И что я могу сделать? Подсказывать тебе путем передачи мыслей на расстоянии вряд ли смогу. Да ничего, Кикимора уже накуражилась, трояк как-нибудь поставит.       - Я войти боюсь. Там на лестнице такие страшные…       - Тараканы?       - Люди.       Что мне Камилла? Я иду домой с тренировки. Я сдал сессию. День сегодня хороший. Холодновато только на улице торчать.       - Ладно, идем, провожу до двери.       Страшные-ужасные люди оказались даже младше пугливой второкурсницы. Бестолковый молодняк, что в последнее время повадился сбривать часть волос, остатки красить в немыслимые цвета и взбивать в лихие коки, рядиться в рваные тряпки, расписывать себя татуировками и обвешиваться побрякушками, как дикари с Хинного острова. Я у дяди-адмирала снимок видел, один к одному. Как-то они себя называют, с кем-то враждуют, но для простых обывателей неопасны. Бояться их может только очень юная девочка из очень хорошей семьи.       Свирепая эта публика сидела на ступеньках лестницы, тянула из бутылок не выпивку даже, фруктовую водичку, и толковала о своем. На меня — ростом природа не обидела, рожа хмурая, волосы собраны в хвост, на лбу узкая повязка, испытанная и потрепанная в боях и походах наемническая куртка, учебный меч оставил в клубе, - взглянули довольно равнодушно, но всё же поднялись, освобождая дорогу и, продолжая свой разговор, потопали вниз. Камилла по стеночке проскользнула вслед за мной.       Дождавшись, пока девица позвонит в нужную дверь, я отправился восвояси.       Каникулы прошли вовсе недурственно. Я отсыпался, читал, рубился в клубе, играл в снежки с дочками Трэка. Мокрида затребовала нас со Стензальтычем в Кортезьен, мы поехали, и чуть не на вокзале были беспощадно поставлены на лыжи. Ни у меня, ни у скаегета опыта обращения с этим адским изобретением не было, мы постоянно падали, вывалялись в снегу и хохотали, как безумные. Мокрида, проносясь мимо, стращала нас походом на каток.       День проводов уходящего года пришлось посвятить дяде и родовому поместью. Тоже оказалось не так плохо. Хвала небесам, никто из родственников больше не явился, а адмирал Лусебрун после женитьбы на соседке перебрался в её Сливовую Косточку, в Туманное Озеро они приехали только ради меня.       Удивительное дело: дом больше года стоял пустым, новая хозяйка даже не велела переставить здесь мебель, а что-то сильно изменилось. Традиционной ёлки у нас в семье отродясь не ставили, но Бьянка де ла Нир придумала украсить гирляндами и фонариками лиственницы, растущие вдоль подъездной аллеи. И вот, шагая между этими огоньками, я вдруг понял: Туманное Озеро больше не место кошмара моего детства. Это просто дом, возможно, когда-нибудь он станет моим не только юридически.       Да, это было хорошее время, а когда я после каникул, нахально прихватив пару лишних деньков, вернулся в университет, первым, что увидел в холле, был портрет профессора Кикель в траурной рамке.