Mutually

       Бартимеус       Прошла неделя. И всё-таки зря я с того самого момента слепо верил в то, что между нами должно что-то кардинально поменяться. Натаниэль так и остался невероятно раздражающим придурком, а его самомнение, казалось, уже успело раздуться до размеров, превышающих целый Лондон. Он по-прежнему вёл себя напыщенно и высокомерно, когда дело касалось коллег или волшебников помельче, и всё так же не мог избавиться от привычки носить в нагрудном кармане вырвиглазного цвета платки. Однако его отношение ко мне всё-таки немного поменялось. К его обычному фырканью в мою сторону прибавились долгие взгляды, распознать значение которых не составляло особого труда, ведь всегда после этого наступали чудеснейшие моменты, когда Натаниэль не мог изобразить на своём лице ничего, кроме закатившихся в экстазе глаз.       Ладно, я всё-таки признаю, что именно кардинальные перемены в наших отношениях доставили бы больше хлопот, чем удовлетворения. Однако та неопределённость, в которой я завис благодаря Натаниэлю, меня не устраивала. Я до сих пор не мог разобраться в себе и понять, наконец, где начинается и где заканчивается моя привязанность. За долгими взглядами пряталось ещё и маленькое, скрытое ожидание, но я старался пока это игнорировать, впрочем не замечая со стороны Натаниэля никакого недовольства.       Его молчаливое терпение, если говорить откровенно, меня порой поражало. И не потому, что у Ната за это время всё ещё не угас интерес ко мне, а потому, что для него это было минимум невыполнимо. Чтобы Натаниэль да проявлял такие чудеса выдержки? Видимо, я всё-таки значу для него немного больше, чем это кажется на первый взгляд, раз уж он настолько готов переступить через себя.       Во время перепалок было легче всего. Было обычно. Я переставал заниматься анализом своих чувств, будто возвращаясь в прошлое, когда мы были друг для друга только хозяин-слуга. Но изнутри неприятно подзуживало ощущение, что я пользуюсь любым моментом, чтобы ненадолго забыть об этой неопределённости и избежать диалога в голове с самим собой. И моей гордой натуре это откровенно не нравилось.       Но сейчас не об этом.       Хоть я и надеялся всеми силами на то, что Натаниэль каким-то чудесным образом забудет о спектакле Мейкписа, всё произошло наоборот.       Он снова крутился около огромного зеркала в зале, то разглаживая микроскопические складки на воротничке, то заправляя волосы за ухо, будто поход в театр — это цель всей его жизни. Таких подготовок не было даже тогда, когда он собирался на бал.       — Тебе не надоело?       — Сейчас, сейчас… Бартимеус, посмотри, у меня сзади ничего не выглядывает?       — Повернись.       — Если я не буду выглядеть должным образом, это будет конец… Ты был прав, зелёное сукно было в моде, я видел его на…       — Вообще-то я тогда пошутил… Хм. Если у тебя сзади что и выглядывает, то этот ужасный хвост ласточки. Можно подумать, до театра ты собрался добираться по воздуху.       Нат повернулся ко мне, смерил саркастичным взглядом.       — И это всё, что ты скажешь?       — Да ты сам посмотри. Так никто не ходит уже два столетия. Сними этот сюртук, полы же примнутся.       — Ничего не примнётся, — он вырвал ткань из моей руки и снова уставился в зеркало. — Что толку тебя спрашивать…       Резко выдохнув и сложив руки на груди, я облокотился о резной позолоченный край зеркала.       — Ты выглядишь, как какой-нибудь дворецкий. Сам подумай, как ты будешь смотреться рядом с Мейкписом, если мне не веришь.       И отвернулся, краем зрения прекрасно видя, как Натаниэль заволновался. Он ещё раз окинул взглядом композицию, которую из себя собрал, и вздохнул ещё тяжелее, чем все пятнадцать раз за последние полчаса.       — Может быть, ты прав… А если это сейчас писк моды? А я не знаю об этом.       — Если это писк моды, то он был последним ещё во времена динозавров. Давным-давно.       Мне в голову пришла потрясающая идея. Есть только несколько способов, чтобы Натаниэль отказался от вещи: до невозможности её замарать, сделать так, чтобы Нат увидел её на каком-нибудь бомже, или же порвать.       Увы, второе было сейчас слишком трудоёмким для выполнения, и как бы меня не привлекало последнее, первое было гораздо более гуманнее и быстрее.       — Сколько до начала?       — Четыре часа, — подавив обиду в голосе, буркнул Нат.       И тут же замер, увидев в зеркале моё отражение. Я вплотную подошёл к нему, носом зарывшись в волосы. Он попытался скинуть мою руку со своего плеча, но я перехватил запястье и прижался к нему губами, прекрасно зная, что Натаниэля это невероятно смущает.       — Бартимеус, что на тебя нашло?.. — стараясь спрятать от меня красные щёки, мальчишка попытался вырваться. — И вообще, у меня нет настроения. А ещё ты ведёшь себя отвратительно. Прямо как тогда…       — Ну да, я прямо вижу, насколько тебе не нравится, — я развернул его и вжал прямо в зеркало.       Сквозь вычурные брюки в моё голое бедро уже слишком недвусмысленно упиралось его «нет настроения».       — Бартимеус… Костюм помнётся, отойди.       — Ты слишком взволнован, — спрятав усмешку в сгибе его шеи, я одной рукой ловко расстегнул верхние пуговицы рубашки, — почему бы не расслабиться? У нас есть время. Полно времени…       Натаниэль прижался затылком к зеркалу и запустил пальцы мне в волосы. Но я видел, как он по-прежнему старается бороться с искушением, то пытаясь оттолкнуть меня, то прижать сильнее. От поцелуев в шею по его телу пробегала незаметная дрожь, и он уже не сдерживаясь тёрся об меня.       — Ты провокатор… — выдохнул он мне в ухо с нотками недовольства.       — Если хочешь, я могу прекратить прямо сейчас.       Я резко отстранился от него, отходя на два шага, и поймал разочарованный, почти разозлённый взгляд. Натаниэль сейчас выглядел так, как умел только он — одновременно горячо и угрожающе, и я довольно оглядел результат своей работы.       — Ты издеваешься, Бартимеус?       — Костюм же помнётся, — игриво заметил я, прекрасно зная, что это только распалит его ещё больше.       — К чёрту костюм. Иди сюда.       Натаниэль внезапно шагнул вперёд и дёрнул меня за шею к себе, тут же целуя быстро и почти грубо.       Что-то сладко трепыхалось у меня внутри, когда он проявлял такую инициативу. Это казалось таким привычным и правильным, что хозяин положения именно он, что я не видел смысла противиться. Из головы почти вылетел коварный план испортить ему одежду, когда у зеркала уже оказался я.       Его горячая ладонь скользнула мне на спину, прижав сильнее, пока я бессмысленно дёргал оставшиеся пуговицы его рубашки в разные стороны. Спустив этот чёртов сюртук, из-за которого всё началось, с его плеч, я всё-таки не удержался и испортил причёску Натаниэлю окончательно, сжимая в кулаке длинные волосы. Он потом разозлится. Но это будет потом.       Сейчас он оторвался от моих губ, прикусил кожу около уха и оставил мокрый поцелуй на шее. Дыхание, которое я старательно имитировал всё это время, стало прерывистым совсем уже не моими стараниями. Натаниэль даже не обратил внимания на свой драгоценный [наверняка, дорогущий] сюртук, прижимая меня к себе в каком-то безумном порыве.       Какой я молодец. Я мысленно похвалил себя за то, что смог завести его меньше, чем за минуту. Но на этом моя мозговая активность и закончилась.       Натаниэль поцеловал меня глубоко и быстро, опалив губы напоследок жарким, нетерпеливым дыханием, и слегка отошёл. Я всё прекрасно понял по его поплывшему тёмному взгляду и развернулся.       Передо мной оказались два наших взъерошенных отражения. Я упёрся руками в зеркало, отойдя на пару шагов назад, и почувствовал, как в меня вжимается его твёрдый член. Натаниэль поднял взгляд и поцеловал меня в плечо в каком-то странном и внезапном порыве нежности.       Мне хватило ума на секунду отвлечься и сконцентрироваться, чтобы набедренная повязка исчезла сама собой. И опустив взгляд вниз, я заметил, что глубоко презираемая мной вещь валяется на полу совершенно забытая. Сюртук Натаниэля, к сожалению, [скорее, к счастью] помялся уже достаточно, чтобы после этого его стыдно было носить даже дома.       Но все рациональные мысли из головы разом выбило прикосновение железной пряжки ремня к моей сущности. На моё сдавленное от боли шипение Натаниэль быстро зашептал мне в ухо сбивчивое и жаркое «прости», и я поплыл снова. Он зажал пряжку в руке и расстегнул молнию окончательно.       Затем двинулся вперёд. Горячий и твёрдый член скользнул между моих бёдер, создавая лишь имитацию, но этого хватало, чтобы от одного нашего отражения у Ната добросовестно ехала крыша. И у меня, если честно признаться, тоже.       Он двигался быстро, порой даже резко, обхватив меня спереди рукой за шею, и я мимоходом думал, когда всё успело принять такой нешуточный оборот. Ещё недавно Нат дрожал передо мной от страха, как осиновый лист, а теперь так сильно сжимает пальцы, что будь я, повторюсь, человеком, то давно бы отбросил копыта.       Совершенно позабыв создать вокруг нас иллюзию, я решил заняться этим сейчас, но Нат перехватил мою руку, вжав её ладонью в холодную поверхность зеркала и потушив только появившиеся искры заклинания.       Я откинул голову ему на плечо и слегка прикрыл глаза. Внутри разливалось что-то отдалённо похожее на человеческое возбуждение, когда я чувствовал влагу от мокрых прикосновений на внутренней стороне бёдер. Я видел, как Натаниэль пропускает между пальцев чёрные волосы моего облика, не останавливаясь ни на секунду. Он иногда слегка тянул за пряди, прихватывая зубами мою неожиданно оказавшуюся чувствительной ушную раковину, и от этого я даже, кажется, забыл ненадолго, как меня зовут.       По ощущениям это и близко не было похоже на настоящий секс, но я смотрел на наше отражение, и создавалось впечатление, будто внизу Нат меня жёстко…       Мельком заглянув на шестой план, я увидел такую невероятно яркую вспышку в ауре Натаниэля, что невольно захотелось зажмуриться. Он остановился, переместив руки мне на плечи и надолго замер. Я чувствовал стекающую по моим бёдрам вязкую сперму, но сейчас меня волновало другое. В гораздо большем количестве, помимо зеркала, она находилась внизу, прямо на чёрной ткани дорогого сюртука.       — Бартимеус…       По одному его хриплому тону я понял, что мне пора по делам. Неважно каким, просто пора. Увидев, как взгляд Ната наполняется сокрушительным пониманием непоправимого, я вырвался из его усилившейся хватки и быстро рванул в сторону двери, слыша сквозь собственный смех его разозлённое:       — Бартимеус, вот ты падла!..

***

      Дулся он на меня ровно до тех пор, пока мы не сели в машину. После этого дуться уже начал я. Потому что идти на спектакль Мейкписа моя скромная персона не имела ни малейшего желания, и вовсе не потому, что я не ценил плоды современного искусства, а просто потому, что меня от него уже откровенно тошнило. Натаниэль, хитрый гад, очень быстро об этом догадался, и назло потащил меня с собой. А может быть, просто мстил за испорченную вещь.       — И для чего переться раньше всех? Сейчас в театре наверняка репетиция, и кому понравится видеть в зале хмурую физиономию достопочтенного мистера Мэндрейка? Ведь он один-единственный, кто не расслышал, во сколько начнётся спектакль. Испортишь настрой актёрам, потом играть не смогут: ни бесы, ни фолиоты. О людях молчу, на них ты хоть как произведёшь угнетающее впечатление. Мне их даже как-то жаль.       — Себя лучше пожалей, Бартимеус, — Натаниэлю хотелось обхватить себя руками за голову, но он лишь вздохнул, вовремя вспомнив о причёске.       — С чего бы это?       — Потому что я не отпущу тебя в Иное место в следующий раз, как обещал.       — Изверг! — правдоподобно возмутился я, будто Натаниэль и раньше выполнял свои обещания с точностью лондонских часов, а вовсе не слал их далеко и надолго.       Сейчас же он обернулся, выгнул бровь и хмыкнул. Если бы я знал, что после старта наших отношений он станет ещё невыносимее, я бы не дал этому так легко случиться. [Ну, точнее, дал бы, но… сперва помурыжил бы его как следует. Какая возможность упущена.]       — Тебе самому надо в актёры под началом Мейкписа.       — Почему? — рискнул я спросить, обескураженный таким нелестным комментарием.       — Потому что тоже время от времени вызываешь нервный тик.       М-да, что от него ещё можно было ожидать.       — Я с тобой больше не разговариваю.       В гордо-уязвлённом молчании мы доехали до театра. Машину всю дорогу слегка потряхивало, и Нату приходилось держаться за поручень сильнее обычного. Так как он нашёл автомобильную качку весьма недостойным обстоятельством, то делал всё, чтобы его не мотало по салону. Однако по приезде в Натаниэле накопилось столько пассивной агрессии, что он, выходя из машины, чуть не ударился. Но выместить всё недовольство он смог лишь на несчастной брошюре, которые раздавали на входе. Кстати говоря, к моему большому удивлению, в вестибюле толпилось уже порядочно волшебников, которые, как и Натаниэль, пришли пораньше, чтобы занять свои места без шумихи и толкучки. С тем только отличием, что они не рвали брошюры на мелкие кусочки, стремясь сделать это как можно незаметнее.       До начала оставалась ещё уйма времени, но Нат, вместо того, чтобы пройти в уже открытый зал, зачем-то попёрся на третий этаж. И я вместе с ним. Просто ради интереса, что он там задумал.       Никаких тайных дел, никаких свиданий и хоть чего-то интересного я не увидел. Хотя… свидание было, но совершенно не в том смысле, в котором оно обычно просится на язык. Когда Натаниэль постучался в дверь и произнёс фамилию драматурга, у меня резко упало настроение.       — Побудь здесь, я на пару слов, — стараясь выглядеть загадочно, сказал он. Я же фыркнул и отвернулся, ничего не ответив, хотя очень хотелось.       Судя по времени, что мальчишка тёрся в кабинете Мейкписа, «слов» оказалось не два, а минимум тысяча. Я понятия не имел, о чём можно так долго говорить, но показывать теперь уже собственное недовольство я не собирался. Пусть думает, что мне всё равно.       Вышел он оттуда ещё злее, чем до этого. Казалось, что вокруг Натаниэля стали сгущаться невидимые тучи. И теперь желание хоть чем-нибудь ему насолить стало уже просто невыносимым, однако я сдержался, пусть даже и не было заметно на лице мальчишки, что он как-то страдает от моего молчания.       Каким-то шестым чувством я понял, что Натаниэля тяготит ещё и то, что ему сейчас было решительно нечем заняться. В минуты крайнего раздражения он либо вымещал его на духах, либо на одном в особенности, то есть на мне. Если оба варианта были недоступны, он запирался в своём кабинете, и никому не было известно, чем он там занимается. Больше всего меня удивляло, что Натаниэль не производил никаких звуков, какие люди по идее должны производить, будучи в раздрае. Одним словом, ему необходимо было занять себя чем-то, чтобы вернуться в нормальное состояние. Сейчас же не было ни одного, ни другого, ни третьего. Отчитывать духов не получится, потому что захватить их с собой Нат не догадался; меня пилить тоже было не за что, я молчал уже целых семь минут, не давая грозовой туче вокруг Ната ни малейшего повода, чтобы разразиться громом. В кабинете Нат уже побывал, поговорив с плешивым драматургом о том, что-нельзя-произносить-вслух, но по нему не было похоже, что он постиг все грани дзена. Скорее, всё было наоборот.       Мы шли по огромному вестибюлю — Натаниэль спереди, я чуть поодаль, как и полагается слуге. Но мы оба одинаково не знали о том, куда именно направляемся, потому что Нат совершенно не хотел идти в зал, где ему ещё придётся просидеть около трёх часов. А я, что было очевидно, просто плёлся за Натом.       Но мне в конце концов, тоже надоело маяться от безделья, поэтому я начал глазеть на всё подряд, куда натыкался взгляд. Однако вопреки всему моему представлению о театрах, которые должны были производить впечатление чего-то величественного, словно ты приобщаешься к тайне искусства, конкретно этот театр меня совершенно не впечатлил. Вокруг не было абсолютно ничего примечательного, причём настолько, что вниманию не за что было зацепиться. Лишь голые белые стены, которые сменялись розовыми колоннами и арками с безвкусным закосом на эпоху Возрождения, где преобладало почему-то изображение богов. Я перевёл взгляд на волшебников, поодаль толпившихся возле постамента с бюстом Венеры Милосской, потом на духов, что висели за плечами министров, и хмыкнул. Место для религиозной тематики они выбрали, конечно, подходящее.       Несмотря на весьма скудное оформление, всё это компенсировалось очень высокими потолками с висящими под ними громоздкими люстрами из хрусталя. К слову, я не смог найти там ни единой Иллюзии, и эта неожиданная роскошь слегка удивляла. А особенно удивляло то, зачем было украшать потолки разнообразными фресками, если их невозможно было разглядеть и с линзами. Однако если даже для меня казалось, что неизвестный проектировщик слишком загнул с габаритами, можно было себе представить, насколько большими и дорогими были люстры. Хотя не мне судить, может, архитектор так видел.       На фоне этого огромного пространства, в котором сочетались роскошь и минимализм, люди казались настолько маленькими, беспомощными и жалкими, что я не смог удержаться от мимолетной презрительной улыбки. И не успел я сообразить, что именно не так, как меня внезапно одарил точно такой же улыбкой, правда, с примесью превосходства, какой-то волшебник, отделившийся от компании созерцателей Венеры и направившийся прямо к нам. Я с недовольством заметил, что слишком уж отвлёкся, раз перестал поддерживать облик на всех планах, кроме первого, и машинально посмотрел на Натаниэля. Он почему-то ощутимо напрягся, и я понял это по его неестественно выпрямившейся спине.       — Здравствуйте, Джон, — небрежно поздоровался волшебник, и я смерил его ещё более презрительным взглядом, на который только был способен, совершенно уже не заботясь о скрытности. — Какая неожиданность встретить вас здесь.       Беглый поверхностный анализ путём визуального изучения данного индивида, пока он топал в нашу сторону, привёл меня к тому, что он типичный прохвост и пройдоха, который ест интриги на завтрак. Как я это понял? Исключительная интуиция и некая… схожесть с Натаниэлем, как бы трудно ни было это признавать. Именно сейчас от них обоих веяло такой фальшивостью, что казалось, будто воздух вокруг тоже стал каким-то неприятным и липким. И к этому подмешивалось ещё неощутимое, но вполне понятное соперничество, судя по тому, что незнакомец был не сильно старше Натаниэля. Однако выглядел, на мой взгляд, он намного хуже. Типичная прилизанная, ничем не примечательная посредственность.       Проигнорировав снисходительный тон и профессионально натянув на лицо маску отстранённой учтивости, Натаниэль пожал протянутую ему руку.       — Рад вас видеть, мистер Уилсон.       Ага, знакомы явно не первый день. Я сложил руки на груди, удержавшись от инстинктивного порыва подойти к Натаниэлю ближе, и скосил глаза на незваного собеседника.       — Смотрю, вы принарядились, — так и не выпустив руки Ната из своей, сказал Уилсон. — Выглядите прекрасно.       Я посмотрел на Натаниэля и ухмыльнулся. Он уже на слове «принарядились» потупился взглядом куда-то вниз и попытался замаскировать под кашель внезапно охрипший голос:       — Взаимно.       Хоть по Нату и было видно, что общество данного волшебника будет приятно ему только в одном случае — при его отсутствии, — тактику для отшивания он выбрал явно неправильную. Немногословность собеседника заставила Уилсона всего лишь нахмуриться, и после заминки Натаниэля он вцепился взглядом в его лицо ещё более жадно, чем до этого.       — Кажется, вы сменили стиль, мистер Мэндрейк, — однако без нажима произнёс он. — Насколько я помню, на прошлом балу, что устраивал многоуважаемый мистер Деверокс, вы выглядели несколько иначе.       В этот момент я почувствовал, что раздражение меня прямо-таки захлёстывает. И было этому несколько причин. Во-первых, этот нахал стоял к Натаниэлю уже гораздо ближе, чем минуту назад, и лапал его уже за запястье, во-вторых, гребаный первый звонок, который мог избавить нас от его общества, всё никак не звенел, а в-третьих, Натаниэль усердно продолжал делать вид, что я пустое место. А понять, что меня бесило из этого больше, уже задача со звёздочкой. Но вот беда, Уилсон тоже решил не обращать на меня никакого внимания, всецело обратив его на Натаниэля, поэтому мой зверский взгляд был тут, увы, бессилен. Чёртовы линзы и моя забывчивость, — за человека сойти уже не получится, а значит и рот открывать при беседе двух волшебников я не имею права. Просто чудесно.       — На балу? — странно переспросил Натаниэль, даже не попытавшись убрать руку. Я почувствовал досаду, однако не сдвинулся с места.       Фигура Уилсона приобрела какую-то странную обольстительность, когда он шагнул ещё ближе, и из его облика исчезла отталкивающая угловатость. Голос тоже неожиданно стал проникновенным и он сказал:       — Вы были слишком увлечены танцами, поэтому я решил подождать более подходящего момента.       — Момента для чего?.. — слегка настороженно спросил Натаниэль.       — Чтобы поговорить с вами в более приватной обстановке.       Вот тут Натаниэль заподозрил что-то неладное, поэтому постарался как можно быстрее освободить ладонь от чужого прикосновения. Но этого было мало, чтобы я смог спокойно вздохнуть. Тот взгляд, которым сейчас смотрел на Натаниэля Уилсон, был мне очень хорошо знаком. Знаком настолько, что я видел его в том самом чёртовом зеркале несколько часов назад. И вопросы, куда из чужих глаз исчезло выражение превосходства и соперничества, отпали сами собой. А я в этот момент медленно и неумолимо преодолевал стадию отрицания, приближаясь к стадии гнева. Этот Уилсон делал не что иное, как прощупывал почву. Гадкий сопляк.       — Если у вас есть какое-то деловое предложение, Джеймс, я обязательно его выслушаю, — сдержанно ответил Натаниэль, выпрямившись так, словно проглотил швабру. — Думаю, не стоило так переживать из-за встречи со мной.       Да когда уже начнётся этот сраный спектакль?       — Кажется, вы не так меня поняли, Джон, — уже более настойчивее сказал Уилсон, всё сильнее испытывая моё терпение на прочность, — мне жаль, что все предложения, которые вы получали, были деловыми. Не кажется ли вам, что пора прервать этот замкнутый круг?       — Что?       Чего?!       — Знаете, я имел смелость задать мистеру Мейкпису несколько вопросов о вас, когда он прислал мне приглашение на пьесу, — совершенно беззастенчиво продолжал Уилсон, пока Натаниэль боролся с собой, чтобы в удивлении не раскрыть рот. — Я и подумать не мог, что вы заинтересуете меня настолько, что…       Видимо, поняв всю степень угрозы, Натаниэль отшатнулся и повернулся к Уилсону передом, являя ему своё до крайности ошарашенное лицо. Что ж, эту эмоцию всецело разделял и я. Однако Нату, в отличие от меня, стоило неимоверных усилий вернуть своё обычное непроницаемое выражение, когда он понял, куда клонит волшебник.       — Мне очень лестно это слышать, — перебил он Уилсона, — однако в плане заинтересованности не могу ответить вам тем же.       — Вы ведь даже не выслушали меня.       И Уилсон, видимо, совершенно забыв о чувстве самосохранения и моём присутствии, потянулся рукой к плечу Натаниэля. И я понял, что вот он, шанс высказать этой паршивой вертихвостке всё, что я успел за это время надумать. И только я сделал шаг вперёд, и открыл уже было рот, чтобы облить этого никчёмного человечишку результатом собственной злости, как вдруг прозвенел первый звонок. Натаниэль вздрогнул от этого резкого звука, и я мигом воспользовался ситуацией, забыв о всех своих намерениях:       — Всё, нам пора.       Натаниэль, кажется, только этого и ждал. Он схватил руку Уилсона, пока тот не успел опомниться, скомканно попрощался, и мы оба скорым шагом направились к высоким тяжёлым дверям, которые вели в зал. Над нами быстро пронеслись «Роспись Сикстинской капеллы» и «Сотворение Адама», который был настолько растянут по всей арке в целях экономии краски, что постройнел практически до неузнаваемости. И чтобы убедиться в том, что Крысилсон не идёт за нами по пятам, я на мгновение обернулся. Что ж, ситуация была под контролем. Видимо, он не ожидал, что провалится так скоро, но это и к лучшему. А то схлопотал бы себе жизненный урок, как джиннов игнорировать.       Думая о подобной ерунде, я совершенно не замечал, что не в силах оторвать взгляда от Натаниэля. Я не смотрел, куда шёл, куда поднимался, перед глазами была лишь чёрная макушка и по-прежнему напряжённая спина. Лишь когда мы оказались в ложе и остались одни, я смог немного успокоиться. Натаниэль смотрел вниз, сложив руки в замок и снова игнорируя меня. Что ж, если ему так хочется, то пожалуйста.       Таким образом, мы провели в молчании ещё минут пять, после чего Натаниэль не выдержал.       — Не смотри на меня так.       Его раздражённый тон мне не понравился, однако я всего лишь пожал плечами, и услышав шаги сзади, с мнимой покорностью сказал:       — Как прикажете.       Натаниэль, наверное, и сам не понял, что в этот момент отразилось на его лице, но всё, что он собирался сказать мне, тут же было подавлено громким:       — Джон, вы уже тут! — раздался до отвратительного знакомый голос. Но я уже успел понять, что Мейкпис был явно меньшим злом, чем Уилсон, так что сейчас волноваться явно не стоило.       Стоп.       Я что, ревную?..       Проследив за тем, как драматург умещается по правую сторону от Натаниэля, я заглянул ему в лицо. И увидел лишь Джона Мэндрейка, министра, которому до слуг нет никакого дела.       Дали второй звонок. До начала оставалось пять минут, а я уже сейчас чувствовал непреодолимое желание отсюда уйти. Мейкпис трещал без умолку, казалось, обо всём подряд, о премьер-министре, о скидках на билеты, о трудностях создания сценария и эффектов на сцене, и в конце концов, окончил всё заверением, что равнодушным Мэндрейк точно не останется. Что ж, посмотрим, как Натаниэлю понравится очередная мыльная опера. То, с какой скоростью он сюда бежал, было лишь выбором меньшего из зол, а совершенно не всплеском внезапной любви к искусству, которую вызвал «Адам», попавший под асфальтирующий каток.       Последние пять минут прошли так быстро, будто их и не было. Я в выражении полнейшего уныния смотрел за тем, как работники театра запирают двери одновременно с последним звонком. В зале погас свет и воцарилась тишина, однако я это понял в основном по тому, что Мейкпис драматично замолчал, приложив руки к груди и замерев.       Приготовшись было к самым скучным часам в своей жизни, я вдруг почувствовал прикосновение к своей руке. Обернувшись, я лишь увидел, как мягко и трогательно Натаниэль смотрел на меня, легко и незаметно сжимая пальцы в своих. Что ж, негодный ты мальчишка. Извинения приняты. Я почувствовал, как в груди что-то неумолимо теплеет при виде его глаз, легко блестящих в полутьме. Тем временем, занавес дрогнул.       Спектакль начинался.