Mutually

      Натаниэль       Вряд ли Натаниэль мог вспомнить хотя бы один момент из своей богатой на события жизни, когда он последний раз видел в глазах джинна такую жгучую, ничем не прикрытую ревность. Ещё до того, как они добрались до ложи, волшебник невесть зачем пытался убедить самого себя, что не стоило так явно и глупо обманываться, лишь заметив, как Бартимеус злобно сверлил взглядом Уилсона, будто в мыслях уже вовсю копал ему могилу. Какая ещё ревность? Бартимеус злился всю дорогу до театра, злился за дверью кабинета, пока Натаниэль разговаривал с Мейкписом, чего уж говорить о недавном инциденте с тем же Уилсоном, — всё это можно было списать на приобретённую за годы жизни на земле сварливость. Но когда Натаниэль с удивлением услышал «Как прикажете», он понял, что не обманулся. Да, чёрт возьми, это была самая настоящая ревность.       За пару секунд до того, как занавес бы подняли, а вместе с этим на него обрушилась бы, как минимум, пара часов непрерывных комментариев непосредственно от создателя сего шедевра, сидящего рядом, он на ощупь нашёл руку Бартимеуса. Натаниэль и сам не знал, отчего его вдруг захлестнула волна нежности, особенно после того, как джинн опять вёл себя не самым лучшим образом, но то, что Бартимеус впервые наплевал на своё непробиваемое высокомерие, заставило Натаниэля объявить перемирие.       Бартимеус не выглядел удивлённым этой внезапной сентиментальностью. Он пару секунд смотрел в ответ, будто с усилием пытался что-то прочитать в глазах Натаниэля, после чего перевёл взгляд на сцену и едва заметно улыбнулся.       Правда, стоило начаться первому акту, как всё напускное раздражение Бартимеуса как рукой сняло. Единственное, что Натаниэль слышал над ухом следующие полчаса, было сдавленное пофыркивание, что отнюдь не смягчало сюжета пьесы, который тянулся так нудно и безрадостно, что впору было завыть. Конечно, Бартимеусу было весело в отличие от Натаниэля, которого Мейкпис в очередной раз вынудил снять линзы, избавив от малейшего шанса, что постановка его сколько-нибудь развлечёт. Больше трогать Бартимеуса за руку не хотелось. Обойдётся.       Первым делом, возвестив о начале спектакля, на сцене появилась луна, выплывшая по воздуху из недр сцены. Даже без линз, отсутствие которых скрывало всю бурную деятельность бесов, приводящих в движение реквизит, Натаниэль ощутил приступ сонливости.       — Подождите, Джон, сейчас начнётся самое интересное, — с нездоровой радостью оповестил его драматург, видя, как волшебник начинает клевать носом.       Натаниэлю ничего больше не оставалось, как покорно перевести взгляд на сцену, подперев щёку ладонью. Мейкпис, тем временем, никак не унимался:       — …был практически полностью сочинён первый акт, как передо мной вдруг выросла, казалось бы, непреодолимая стена. Каково будет настроение пьесы? Конечно, убийство короля это само по себе трагичное событие…       Натаниэль был вынужден с ним не согласиться. Король, стоя под картонной луной, пел так долго и уныло, что он едва удержался от вздоха облегчения, когда коварный джинн, подкравшийся сзади, пронзил его мечом. Однако даже смерть порядком распевшегося короля не смогла сгладить того, что произвела на свет неуёмная фантазия драматурга.       Под сочувствующие вздохи, раздавшиеся из зала, на сцене появилась принцесса, причём настолько тонкая, что складывалось впечатление, будто вентиляторы позади неё, призванные эффектно раздувать одеяния, сдунут, в конце концов, её саму. Рядом с ней шёл советник, оказавшийся полной противоположностью принцессы. Он был толст, угрюм и неповоротлив, но раздражал ничуть не меньше, чем почивший король.       — Ваше Высочество! — протянул он заунывно, как на кладбище, — о, ваша светлость, беда нежданно постучалась в наши двери, и та весть, что я несу, ужасна и зловеща. Дозвольте мне сказать вам слово, весь груз молвы приняв на свои плечи.       — Лик твой страшнее, чем у самой смерти, — яано не разбираясь в людях, сказала принцесса, — вещай скорей. Что могло случиться?       — Отец ваш… Я хотел лишь убедиться… Он не явился на совет сегодня поутру…       — Что мой отец?       — Он мёртв. И более не дышит. Сказать осмелюсь, роковую он избрал тропу…       Бартимеус фыркнул, заметив, как Натаниэль прикладывает все возможные усилия, чтобы не закатить глаза.       — Как мёртв?! — воскликнула принцесса, хватаясь обеими руками за сердце. — О Боже, что я слышу!..       — Его нашли сегодня ночью пронзённого насквозь…       — Кто посмел?!       — Неужто предсказание сбылось? Что от руки врага погибнуть суждено королю, что правил справедливо…       — Замолкни, пёс!.. О, как же мне тоскливо…       Всплеснув руками ещё раз, принцесса повалилась на подушки, подсунутые невидимыми бесами. Потоки воздуха продолжали поднимать её многочисленные слои одежды, за которыми актрису было уже не видно, тогда как советник вдруг повернулся к залу и, — Натаниэль вздохнул, осознав неизбежное, — начал петь.

— О, боги! В чём ваше милосердие,

Скупой слезой дождя пролитое на землю!

Когда судьба, карающая злых и подлых,

Не на того бросает свой жестокий взор!

О, смилуйся, безмолвный рок, какой позор!

Погибнуть не в бою, а пасть во мраке ночи,

Сражённый насмерть дьявольским клинком…

      — Ах, — вдруг подал голос драматург, и Натаниэль, будучи под влиянием атмосферы, испугался, что Мейкпис тоже сейчас запоёт, — моя любимая часть. Вы слышите, Джон? Какая экспрессия!       Волшебник утвердительно кивнул, хоть и зная, что Мейкпис сейчас на него совершенно не смотрит.       После душераздирающего пения советника, явно переплюнувшего короля, шёл танец джинна, который между немыслимыми трюками пел о том, как скоро его ждёт свобода. Приказ хозяина заключался в убийстве короля и его дочери, чтобы без проблем захватить власть в стране. Бартимеус же, одинаково внимательно следящий и за происходящим на сцене и за выражением лица Натаниэля, совершенно не был удивлён тому, что отрывок про политику и захват власти тот прослушал с большим интересом, чем всё остальное. А Натаниэль вдруг обнаружил, что не может понять, иллюзия это или настоящий актёр. Но даже то мастерство, с которым джинн жонглировал кинжалами, его не впечатлило. Более того, практически во всех пьесах драматурга фигуры духов носили один и тот же клишированный образ: тёмная или смуглая кожа, высокий хвост, резкие черты лица, широкие штаны восточного покроя и оружие, располагающееся на поясе. Натаниэль, безотрывно наблюдавший за диким танцем, лишь раз оторвался от сцены, но лишь затем, чтобы скептично посмотреть на Мейкписа.       И тут же об этом пожалел, потому что тот, словно почувствовав невысказанную претензию, обернулся к нему и посчитал своим долгом объяснить одну очень важную вещь.       — Думаю, вы согласитесь со мной, Джон, что дух, выглядящий как заплывший жиром хряк, не вызовет у зрителя никаких возвышенных чувств. Этот же облик своей резкостью форм выражает решимость и твёрдость, но можно заметить, что под ним скрывается ранимая натура. Тем более, где вы видели пьесу, главные герои которой были бы уродливы?       Натаниэль подавил смешок, чтобы не вызвать ещё более обиженной тирады.       — К тому же, — продолжал Мейкпис, — к этому относит и название пьесы. Стекло это очень хрупкий материал, поэтому с ним нужно обращаться бережно и нежно.       Однако вышеупомянутое окно, которое напрямую фигурировало в названии, появилось только во втором акте. Именно через него должен быть проникнуть джинн, чтобы убить принцессу, безмятежно спящую в своей постели. Проглотив комментарий о том, как можно так спокойно спать, даже с не задёрнутыми шторами, после того, как убили твоего отца, Натаниэль нахмурился. Пока окно, за которым уже символично светила луна, со скрипом отворялось, волшебник почувствовал на своём плече прикосновение.       — Сдаётся мне, принцесса влюбится в убийцу своего отца, — вдруг раздался проникновенный шёпот на ухо.       Натаниэль слегка приподнял брови, удивлённый, что Бартимеус вдруг решил расщедриться на комментарии.       — Почему ты так думаешь? — спросил он едва различимо, уверенный, что Бартимеус без труда его услышит.       — Это же пьеса, — хмыкнул тот в ответ, — как там название? «Запотевшее окно»? Окно — это с давних времен символ влюблённой пары, которая не может быть вместе.       — А если влюбится не принцесса? — покосившись на джинна, который неуклюже перелезал через подоконник, спросил Натаниэль.       — А кто, советник?       Заметив, как Мейкпис, что-то услышав, повернулся к нему, Натаниэль попытался замаскировать смех под кашель. Вышло у него так себе, однако драматург ничего не сказал.       — Хватит, Бартимеус, — как можно тише прошипел Натаниэль и попытался скинуть со своего плеча его руку.       — Ладно, — примирительно ухмыльнулся тот, — а то того и гляди, тебе устроят штрафное представление, где арию принцессы поёт советник.       — Умоляю тебя, помолчи.       Бартимеус смилостивился, но ненадолго. Спустя ровно пять секунд он вновь наклонился.       — Хочешь, разыграем эту сценку по ролям? — задевая губами ухо волшебника, насмешливо спросил он. — Только введём в название небольшие корректировки, например, «Запотевшее зеркало».       — Бартимеус!       — Джон, что с вами такое? — Мейкпис, к несчастью Натаниэля, перестал делать вид, что ничего не происходит, и повернулся к нему. — Вы нехорошо себя чувствуете?       — Нет, что вы, — сгорая от стыда и невозможности прямо сейчас дать Бартимеусу оплеуху, Натаниэль с огромным любопытством перевёл взгляд на сцену. — Я задумался над вашими словами насчёт настроения пьесы. Знаете, атмосфера очень… выдержанная. Профессионализм налицо, я восхищён.       Мейкпис посмотрел, как джинн, преодолев окно, сдувал с кинжала пылинки, любовно оглядывая его в свете луны. Хмыкнув, он с нечитаемым выражением обернулся к Натаниэлю, но ничего не сказал, кроме:       — Я счастлив, что вам понравилось, Джон.       Когда он снова отвернулся, Натаниэль незаметно дёрнул Бартимеуса за полу пиджака, но тот, уже сполна насладившийся замешательством волшебника, отреагировал весьма вяло. Поэтому, приготовившись к тому, что сейчас последует очередная ария, Натаниэль снова окунулся в сгустившееся вокруг него уныние.       Удивительно, но джинн не стал петь. С кровожадным выражением лица держа перед собой кинжал, он двинулся вперёд и вдруг задел ногой высокую вазу с цветами. Только Натаниэль успел подумать, как что-то, — наконец-то! — пошло не по плану, непутёвый убийца подхватил вазу на лету, и скривился, как в очень плохих комедиях. А после того, как на пути к кровати он запутался в шторе, из зала послышались отдельные смешки.       — Так вот, что я говорил о настроении пьесы, — услышав вздох Мэндрейка, сказал драматург, — учитывая, что в развязке не будет счастливого финала, — вы же об этом догадались? — мне подумалось, что будет не лишним добавить немного юмора в пару сцен. Видите ли, Джон, премьер-министр не любит, когда на протяжении всего представления преобладает подавленная атмосфера…       Найдя взглядом макушку Деверокса, сидящего в первом ряду, Натаниэль так и не смог разглядеть там особого восторга, но на этот раз предпочёл более не вздыхать. Пытаясь хоть как-то себя развлечь, волшебник снова обернулся к Бартимеусу. Тот смотрел на сцену с таким сарказмом во взгляде, насколько это было возможно в рамках вежливости. Хоть Мейкпис и не обращал на джинна за плечом Мэндрейка абсолютно никакого внимания, Бартимеус всё же решил вести себя как можно культурнее, но скрывать свои истинные чувства по поводу спектакля он, вероятно, был не в силах.       Натаниэль вскоре понял, чему был так удивлён Бартимеус.       Занеся кинжал над спящей принцессой, джинн победоносно улыбнулся и отвёл руки, чтобы замахнуться. В этот момент принцесса пошевелилась во сне и оказалась к джинну лицом, с которого сползла тончайшая вуаль. Волшебник мог поклясться, что слышит, как Бартимеус закатывает глаза. Потому что в следующий момент джинн на сцене выронил кинжал и комично замер. Но, увы, ступор продлился недолго.

— О нет! Что я пред собою вижу?..

Не эту ль жизнь я должен был отнять,

Чтобы перед свободою предстать?

Пролей, луна, свой свет, пролей же на неё!

Я знаю, что это за чары!

Сводящие с ума любого, кто попал в расставленные сети!

Но пусть утихнет ветер! Слышу я дыхание твоё!

Приказ велит, чтоб ты угасла сей же час!

Что более ни тени твои губы не коснутся,

Глаза печатями замкнутся,

И вот уж серый мир для них погас…

Я видел море крови, я сеял лишь раздор,

Могу ли я быть властен над тобою?

Убить тебя своей рукою,

И не узнать, как обратишь ты на меня свой взор!

Но как могу?! Я мнил себя бездушным,

Такой жестокости на свете не сыскать!

Но почему робею вдруг?..

За что мне эта мука?

Не потому ли, что теперь удел мой — лишь страдать?

Нет, не могу! Нет сил моих столь гнусно поступить!

Руки я не подыму…

Прочь, дьявол долга, ты не властен ныне надо мной,

Я не нарушу сей покой.

И жизнь чужую больше не отыму!

      Всё-таки Бартимеус ошибся, уверенный, что первой влюбится принцесса. Натаниэль же, наблюдая за терзаниями джинна возле кровати, позволил себе усмехнуться, но увидев краем глаза, что Мейкпис вытирает слёзы невесть откуда взявшимся платком, кое-что понял. Да, он невозможно далёк от искусства. Но удержаться от того, чтобы не повернуться к Бартимеусу с победоносным выражением лица, он не смог. Тот в ответ лишь обречённо вздохнул.       И пока он был занят тем, что с преувеличенным интересом слушал мольбы джинна о том, чтобы вместо принцессы рок поразил его хозяина, Натаниэль задержал свой взгляд на нём дольше нужного. Смотря в чёрные, блестящие от малейшего проблеска света, глаза, волшебник тут же забыл о том, что хотел припомнить Бартимеусу его недавнее поведение: и то, что было в вестибюле, и ту глупую шутку про зеркало. Но, к сожалению, даже полутьма играла джинну на руку, придав смуглой коже почти бархатный оттенок, на которой длинные тени от ресниц были едва заметны. Зато притягательную ямку между ключицами было очень хорошо видно, в частности, из-за расстёгнутой верхней пуговицы рубашки. А когда Бартимеус успел?..       Натаниэль смутился. Он не сразу заметил, что уже невесть сколько времени на него смотрят в ответ. Бартимеус, едва ощутив знаки внимания, мгновенно охладел к пьесе. Он опёрся локтем о спинку кресла Натаниэля и нарочито медленно расстегнул ещё одну пуговицу.       Волшебнику понадобилась едва ли не вся его сила воли, чтобы отвести взгляд и сосредоточиться на спектакле, который потускнел в его глазах ещё больше, чем до этого. На сцене снова появился советник.       Однако Натаниэль едва не подскочил, когда на его плечо с правой стороны легла рука драматурга.       — Мне бы очень хотелось, чтобы вы не упустили следующий эпизод, — почему-то шёпотом сообщил Мейкпис, снова подобрев, — интересно посмотреть на вашу реакцию.       Натаниэлю пришлось собрать всё своё актёрское мастерство, чтобы изобразить на лице удивление от того, что хозяином джинна оказался советник. И следующие несколько минут происходило не что иное, как наказание непутёвого духа за то, что он не выполнил приказ. Хоть эта пьеса не имела ни малейшего отношения к Бартимеусу, Натаниэль всё равно почувствовал какое-то неудобство перед ним, словно в этот самый момент лично он был виноват перед всеми джиннами за то, что происходило на сцене. Но сам Бартимеус, как оказалось, не испытывал никаких признаков смущения, даже пару раз негромко хохотнув. На сцене, тем временем, джинн клялся советнику в том, что непременно убьёт принцессу, нужно лишь немного времени. На этом моменте занавес опустился, заставив Натаниэля вздохнуть с облегчением.       Начинался антракт, во время которого Мейкпис куда-то резво ускакал, бросив Натаниэлю пару слов о том, что вернётся к началу третьего акта. Единственное, что радовало волшебника — терпеть осталось недолго. Вздохнув ещё раз, он обернулся. На удивление, Бартимеуса за плечом не оказалось. Поозиравшись ещё пару секунд для верности, Натаниэль поднялся, видя по световым пятнам, как за кулисами перемещают декорации, и как между рядами волшебники протискиваются к выходу.       Но как только Натаниэль собрался покинуть ложу, то почти нос к носу внезапно столкнулся с Бартимеусом, который, не обратив никакого внимания на слабые протесты волшебника, зашёл внутрь и быстро захлопнул дверь. После чего и самого Натаниэля подтолкнул вглубь ложи, минуя второй ряд кресел.       — В чём дело, Бартимеус? — обескураженный столь нетипичным поведением, всё-таки счёл нужным спросить Натаниэль.       Первое, что пришло ему в голову при взгляде на джинна, — за ними кто-то гонится. Но будь это даже правдой, Бартимеус вряд ли стал бы прятаться в ложе, следовательно, никакой серьёзной угрозы нет.       — Он там.       — Кто там? О чём ты вообще?       Наконец посмотрев на него, Бартимеус удивлённо выгнул бровь.       — Об Уилсоне, — ответил он таким тоном, словно бы Натаниэль должен был сам об этом догадаться.       Натаниэль хмыкнул и по привычке провёл рукой по растрепавшимся волосам, нисколько не смутившись пристального взгляда.       — С чего ты взял, что он ждёт именно меня?       Джинн недоверчиво нахмурился.       — Нат, неужели ты не понимаешь?..       — Чего не понимаю? Того, что сейчас я, как нормальный человек, должен находиться в буфете, а не здесь?       — И тебя совершенно не смущает, что какой-то засранец целых полтора часа ждал, чтобы пойти в этот сраный буфет вместе с тобой, — не меняясь в лице, на одной ноте произнёс Бартимеус. — Что ты вообще там забыл?       Натаниэль ещё в начале предложения понял, что донести сейчас что-то Бартимеусу бесполезно, однако предпринял последнюю попытку.       — Кофе, например? Конечно, обилие воды в пьесе было невероятным, но меня не покидает ощущение, что я умру от обезвоживания ещё до наступления вечера. Поэтому, будь добр, не мешай моим человеческим потребностям.       Посмотрев в глаза джинна, упрямство в которых не поменялось ни на йоту, Натаниэль всё же понадеялся на его благоразумие. Он сделал шаг от стены, обитой красным бархатом, к которой Бартимеус прижимал его последние пару минут, и упёрся рукой в грудь напротив.       — Так ты пропустишь?       Но не успел Бартимеус открыть рот для очередного возражения, как за дверью послышалось приглушённое:       — Мистер Мэндрейк!       Натаниэль, с которого уже с лихвой хватило всяческих спектаклей, поправил платок в нагрудном кармане и решительно отодвинул с дороги Бартимеуса. Испытывая что-то сродни раздражению, что из-за этого прилипалы Уилсона кофе ему не светит как минимум ближайшие полчаса, Натаниэль отчасти понимал, что стало причиной неугомонности джинна. Но не успел он толком обдумать эту мысль и взяться, наконец, за ручку, как его вдруг дёрнули обратно.       — Джон, вы здесь?! — что-то заподозривший голос Уилсона, раздавшийся неподалёку от их ложи, окончательно убедил Натаниэля в своём малодушии. Потому что взять и открыть дверь в ту же секунду стало для него, как минимум, невыполнимой задачей.       Красный бархат стен перед глазами начал стремительно терять свой цвет, поглощённый золотыми отблесками в глазах Бартимеуса, который, казалось, напрочь забыл, где они оба находятся. Его руки, горячие, как расплавленный воск, бесцеремонно нырнули под сюртук Натаниэля, прижав его к себе так близко, что между телами не осталось ни капли воздуха, который можно было бы вдохнуть. Губы коснулись щеки, рождая на этом месте фантом тёплого дыхания, и Натаниэль прикрыл глаза, уже совершенно не думая о том, что неплохо было бы сейчас выпить кофе. Жажда приняла совершенно другой оттенок, взбудораженная тихим шёпотом, полным бессмысленности, и прикосновениями рук, блуждающих по спине.       — Мистер Мэндрейк, где вы?       Бартимеус вдруг остановился и убрал руки, заставив Натаниэля прочувствовать, как по разгорячённой коже неприятно ползёт прохлада. Но даже ощущая тепло от кожи джинна, волшебника всё ещё ограничивали какие-то нормы морали, не позволяя ему броситься в омут с головой и наплевав на то, что Уилсон благополучно решит переступить все грани наглости.       — Если ответишь ему, я тебя не поцелую, — в миллиметре от его губ пригрозил Бартимеус.       Натаниэль и сам не заметил, как задержал дыхание, — о том, чтобы что-то отвечать, он уже и думать забыл.       — Поцелуешь, — всё-таки отозвался Натаниэль. И его ни капли не удивило то, как хрипло это прозвучало.       — Вы что-то потеряли? — из-за двери вдруг послышался второй голос, принадлежавший, очевидно, работнице театра. — Хотите, я проведу вас? У нас в подсобном помещении есть ящик с утерянными вещами.       В один миг стёрлись все ощущения, осталось лишь движение губ, оголяющее догола все нервы до единого и сплавляющее два дыхания в одно. Натаниэль за пеленой одуряющего желания уже не мог понять, где чей язык и где чьи пальцы, его мир сузился лишь до ощущения чужого присутствия, желанного и такого сейчас необходимого.       — Нет, это лишнее, — слащаво ответил Уилсон, и его голос, показалось Натаниэлю, раздался будто из-под толщи воды. — Я ищу одного господина, молодого брюнета в чёрном сюртуке. Вы случайно не видели, куда он направился?       Почувствовав, как Бартимеус ухмыляется в поцелуй, Натаниэль вдруг схватил его за воротник и резко поменял их местами, отстранившись лишь на мгновение. Но от вида растрёпанных волос джинна на фоне красного бархата волшебник почувствовал, как ему физически становится нечем дышать.       — Под это описание подходит каждый третий посетитель театра, — насмешливо ответила работница. — Я полагаю, тот, кого вы ищете, сейчас находится в буфете.       — Что ж, прошу прощения, что потревожил, — наконец-то признав поражение, Уилсон отступил. И волшебник ничуть не удивился торжеству джинна после того, как за дверью воцарилась тишина. Но тишина не была безопасной — удаляющегося стука каблуков по-прежнему слышно не было.       Видя, как в глазах Натаниэля бесследно исчезают все мысли до единой, Бартимеус прижал его к себе ближе, шаловливо пробежавшись пальцами по его шее. И от тихого, обволакивающего голоса, прозвучавшего прямо в ухо, Натаниэль почувствовал, как всё тело затопляет волна мурашек.       — А ведь сейчас ты мог быть вовсе не здесь… Только представь, — шумный, вонючий буфет, куда ты пробирался бы сквозь чужие локти под аккомпанемент чавканья и хлюпанья. Ммм, а ещё этот непередаваемый запах подгоревшей пиццы и скисшего безалкогольного пива, — добавивший в свой голос обольстительной нотки, которая абсолютно не вязалась с его словами, Бартимеус вдруг неожиданно провёл языком по шее Натаниэля. И почувствовав его дрожь, почти мстительно продолжил, — Уилсон бы непременно составил тебе компанию, приклеившись, как пиявка, и без конца, долго и нудно, рассказывал бы тебе о своих ничтожных успехах на поприще магии. О, вместе с этим он продолжал бы уплетать за обе щеки жирную булку со сливочным кремом, пытаясь уложиться в пятнадцать минут антракта, и потом бы дружески похлопал тебя по плечу, провожая на спектакль. И ты бы весь акт морщился от того, сколько на твоём плече осталось крошек и запаха так называемого кофе, который выглядел так, словно бы в него кто-то плюнул. Ну как тебе, нравится?       Натаниэль никогда не жаловался на фантазию, но от того, как Бартимеус без всякого стеснения порой касался губами его шеи, не отвлекаясь от монолога, и задевал коленом его промежность, волшебник чувствовал, что думать с каждой секундой становилось всё труднее. Единственное, что он продолжал делать, скорее, уже неосознанно, это прилагать все усилия для того, чтобы его не услышали. Однако, судя по тому, что тонкая ладонь Бартимеуса вдруг накрыла его встопорщенную ширинку, джинн добивался как раз-таки обратного. Натаниэль обречённо застонал, сжав в руках чужие плечи.       — Хочется, чтобы тебя услышали, Натти? — донельзя довольный произведённым эффектом, Бартимеус слегка усилил давление, — согласись, вряд ли та девушка не обратит никакого внимания на подозрительные звуки, казалось бы, в пустой ложе.       — Бартимеус, твою ж мать…       И не дожидаясь ответа, Натаниэль сжал в кулаке его волосы, привлекая к себе и резко целуя. К его огромному облегчению и вместе с тем сожалению, Бартимеус убрал руку, прижавшись к чужому телу бёдрами и отвечая на поцелуй так остервенело, как Натаниэль ещё ни разу за ним не замечал. Будто бы всего произошедшего утром не было вовсе, и будто сотруднице театра не могло взбрести в голову действительно вдруг заглянуть сюда.       Звонок прозвенел в сгустившейся тишине так неожиданно и оглушительно, что Натаниэль вздрогнул, вызвав у Бартимеуса смешок. И стоило услышать звук отворяющихся в зал дверей и гул голосов, волшебник вдруг внезапно осознал, что до кульминации дело так и не дошло. Чёртов Бартимеус.

***

      — Конечно, я не спорю, что такой сюжетный приём, как сцена в саду, уже неоднократно использовалась другими драматургами, чтобы подчеркнуть между персонажами таинство уединения и ту глубину их связи, которая словно нитью Ариадны пролегает через всю пьесу и ведёт за собой зрителя к логической развязке. Но тем не менее, Джон, подобный подход всегда срабатывает как надо. Вот уж что-что, но даже матёрые критики не смогут ничего мне противопоставить…       Натаниэль искренне пытался вникнуть в суть происходящего. Наверное, он бы даже смог поддержать диалог, если бы не Бартимеус за левым плечом, который не делал ситуацию лучше. Он вообще ничего не делал, замерев как изваяние и воздерживаясь от каких бы то ни было реплик, но внимание волшебника, силой воли сосредоточенное на спектакле, то и дело норовило улизнуть, возвращаясь к тому, что происходило несколько минут назад. Хоть Натаниэля и мучил главный вопрос сегодняшнего вечера: «Какого хрена?», он смутно понимал, что у Бартимеуса начинался нервный тик от одного упоминания имени Уилсона. Прошло всего пару часов с их первой встречи, а у джинна уже сформировалась чёткая и ясная непереносимость того-чьё-имя-лучше-вовсе-не-называть.       Ладно, Натаниэль явно кривил душой, когда старательно изображал до крайности оскорблённый вид. Теперь, когда буря в душе улеглась, Натаниэль почему-то начал проигрывать в голове сценарии того, как бы лучше стоило поступить. Надо было сразу пресечь на корню поползновения Бартимеуса, не дав ему как следует организовать день самоуправления. «Забыл, кто твой хозяин?». Вспомнив себя пару лет назад, у которого эта фраза с языка не слазила, он улыбнулся. Да это и сейчас звучало бы просто отлично. И Бартимеус, может быть, перестал бы думать, что Натаниэль от него зависим.       «Да, хозяин, как прикажете».       Натаниэль чуть не поперхнулся, когда эта неожиданная мысль обожгла его щеки стыдливой краской, не дав и секунды на дополнительные размышления. Образ Бартимеуса, стоящего на коленях и расстёгивающего его ремень, явно в планы не входил. Единственное, что позволил себе Натаниэль, это судорожно вздохнуть, после чего, опасаясь, что Мейкпис примет его реакцию на безудержное восхищение его пьесой, он закинул ногу на ногу.       Волшебник никак не ожидал того, что его подведёт собственный мозг, тем более, в такой ответственный момент, когда на сцене разворачивалась самая настоящая драма. Ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть донельзя довольный взгляд Бартимеуса, от которого ничто не могло укрыться. Но вряд ли он стал бы ломать голову над причиной странного поведения Натаниэля, учитывая, что сам же этой причиной и являлся.       — Вы знаете, Джон, какая часть в создании пьесы является самой тяжёлой? Через что приходится пройти создателю новой истории, чтобы огранить её, как алмаз, придав ей сияние и форму? Форма, вот что самое главное! А что подразумевает под собой форма? В первую очередь, содержание, наполненность, живую краску чувств, которые способны взрастить зерно идеи подобно дождю в сухой пустыне. Понимаете, Джон? Это всё не халтура, не просто запись шальной мысли, что приходит порой во сне, как водится у многих гениев, это кропотливая работа, — почти ювелирная работа! — это невидимый труд, способный облачить бесплотную мысль и идею во что-то живое, реальное и осязаемое. Что ещё способно передать чувство в чужие сердца так же хорошо, как не самое, можно сказать, ярчайшее его проявление?       Почувствовав, как возбуждение неумолимо идёт на спад, Натаниэль нахмурился, будто только сейчас заметив, что Мейкпис за всё это время так ни разу и не умолк.       — Так какая же? — вдруг спросил он неожиданно для самого себя, — какая часть самая сложная в создании пьесы?       Мейкпис посмотрел на него с толикой удивления, вероятно, уже потеряв нить собственной мысли.       — А я уже успел подзабыть, насколько вы бываете проницательны, Джон, — он обернулся к Мэндрейку почти всем корпусом, словно решил, что ни одно слово не должно пропасть даром. — Можно подумать, самое сложное, это сюжет. Или мораль. Не берусь судить других и никогда не возьмусь, но отвечу вам, как есть. Самое сложное — огранка. Будет ли алмаз красив, если его грани окажутся асимметричны? Может быть. Но для человека искусства, или хотя бы приобщённого к искусству, подобная погрешность будет резать глаз. Самое сложное — отсеять лишнее, так называемую труху. Самое сложное — вершить судьбу уже существующего персонажа, который после долгого времени вынашивания идеи для тебя уже не просто плод фантазии, а почти живое существо.       Натаниэль время от времени кивал, когда драматург смотрел то на него, то на актёров, выкладывающихся по полной, и мысленно зарекался — никогда, больше никогда он по своей воле в театр не пойдёт.       На сцене, тем временем, происходило именно то, что обычно зовётся накалом страстей. Даже Мейкпис вдруг замолчал, многозначительно взяв Натаниэля за рукав, и показал рукой вперёд.       Выстроившись в ровный ряд, на сцене стояли яблони, картонные листья которых шевелились благодаря иллюзиям. Между ними медленно шла принцесса, которая будто стала ещё тоньше за то время, пока весь зрительный зал пропадал в буфете.

— Какое горе… Должно быть, я сошла с ума,

Раз смотрю теперь в его глаза, не зная страха…

Неужто позабыла, глупая, что он — убийца твоего отца,

А тёмный берег моря — его плаха.

Но как мне удержать в себе противоречия канаты,

Что рвут на части, жалости не зная и томя,

Как слёзы счастья или боль утраты,

Блаженство сна иль смерти, что вершит чума?

Прошу, ответь мне, сердце, что со мной,

И почему так больно и так горько?

Или судьба смеётся гнусно надо мной, отняв покой,

Как мать отняв у несмышлённого ребёнка.

Но разве моё сердце случайно или сгоряча,

Могло так страшно ошибиться,

Чтоб рядом с болью могла вера уместиться,

И полюбить заставить нежно палача?..

      Дойдя до другого края сцены, принцесса прислонилась к дереву, и Натаниэль вдруг с удивлением услышал всхлипы, приглушённо раздавшиеся из зала. Однако он предпочёл всё-таки ничего не говорить, опасаясь, что Мейкпис начнёт рассуждать на тему того, насколько тяжело ему дались особо грустные моменты. Возможно, да и то с большой натяжкой, Натаниэль мог бы признать, что пьеса неплоха, но его уже порядком утомило пение, которое лишь ненадолго прерывалось прозой.       В конце концов, случилось то, о чём Натаниэль и так прекрасно догадывался, — принцесса, вместо того, чтобы узнать, кто хозяин джинна, начала молить его, чтобы он убил её, потому что невыносимо любить врага. Спустя ещё десять минут, два поцелуя и четыре горестных заламывания рук, джинн всё-таки занёс над ней кинжал, но несмотря на все уговоры, так и не смог его опустить.       Ненадолго потух свет, декорации исчезли, сменившись на кабинет советника. Про себя Натаниэль отметил, что эпизод, где джинн прямо заявляет хозяину, что не выполнил приказ, и тот убивает его, отправляя в Испепеляющее Пламя, по количеству арий был самым коротким. Возможно, если бы не скептицизм, то он мог бы в какой-то мере насладиться постановкой, как тот же Мейкпис, прекрасно знающий, что будет дальше, но всё равно сидящий с платком.       А дальше была сцена, где принцесса, узнав о смерти джинна от советника, приходит на утёс, под которым на берегу был убит её отец, и, исполнив последнюю арию, бросается в волны.       — Видите, Джон? — в какой уже раз спросил Мейкпис, — любовь может как спасти, так и безвозвратно погубить. Пока у главных героев внутренний конфликт с самим собой и друг с другом, несмотря на чувства, то у зла есть все шансы победить.       — Это главная мораль? — смотря за коронацией советника в финале пьесы, спросил Натаниэль.       — Как сказать… на то она и мораль, что каждый видит в произведении то, что ближе ему самому, — загадочным тоном ответил Мейкпис и хлопнул Мэндрейка по руке, хитро улыбнувшись. — Вижу, что вам понравилось, нет нужды спрашивать.       — Вы как всегда проницательны, мистер Мейкпис, — смягчился тот. — Во всяком случае, подобного я никогда ещё не видел.       — Приму за безоговорочный комплимент.       Когда корона коснулась головы советника, музыканты последний раз ударили в барабаны и вместе с тем погас свет, оставляя ощущение несправедливости и чего-то незавершённого. Но зал наполнился аплодисментами, как бывало после каждой пьесы драматурга, и Натаниэль среди мелькающих рук сумел разглядеть, как премьер-министр всё-таки прослезился.       Покидая зал, можно сказать, в гордом одиночестве, единственное, о чём сейчас мог думать Натаниэль, это поскорее добраться до дома. Бартимеус же, идущий позади, по-прежнему не сказал ни слова, однако волшебник не счёл это странным, решив, что постановка вполне могла вызвать у того какие-то чувства или воспоминания. Но потом до него вдруг дошло: Бартимеус всего-навсего искал взглядом Уилсона, чтобы убедиться, что горизонт чист. Видимо, никаких признаков нежелательного присутствия не оказалось, потому что пальто, выданное Натаниэлю, вдруг оказалось у джинна в руках и тот раскрыл его в джентльменском жесте.       — Прошу.       Казалось бы, изучивший его вдоль и поперёк, Натаниэль что-то заподозрил. Никогда не проявлявший такой учтивости, Бартимеус улыбался ему так непринуждённо, что это только усилило интуитивное беспокойство.       — Неужели ты успел что-то натворить, пока пропадал в буфете? — просовывая руки в рукава, волшебник мимолётно кивнул гардеробщице в знак прощания.       — Совершенно точно абсолютно ничего, — с подозрительной радостью отозвался джинн.       — Ладно, разберёмся дома, я жутко устал.       Выйдя из театра, Натаниэль глубоко вдохнул морозный воздух. На улице уже стемнело и зажглись фонари, на фоне которых было видно медленно падающий крупный снег, застилавший всё вокруг. Дорогу до стоянки они преодолели молча, и Натаниэль, смотря за тем, как волшебники разъезжаются по домам, понял, что именно было не так. Он остановился, обвёл взглядом стремительно пустеющую стоянку и замер посреди дороги.       — Бартимеус, а где машина?