Mutually

      Натаниэль       Вернувшись домой уже затемно, Натаниэль абсолютно не был удивлён тишине, которая встретила его, стоило переступить порог. Свет в комнатах не горел. Низших духов, что обычно в такое время делали всё ради того, чтобы довести хозяина до белого каления, нигде видно не было, поэтому предположение, что Бартимеус отыгрался на них перед тем, как куда-то отлучиться, оказалось единственно верным. Впрочем, сейчас это заботило Натаниэля меньше, чем когда-либо. Даже если бесы дружно бы взялись за выкрашивание особняка в розовый цвет, он закрыл бы на это глаза. Желательно до завтрашнего утра, так как у достопочтенного мистера Уилсона совершенно некстати обнаружился талант выводить собеседника из себя настолько виртуозно, что через полчаса беседы Натаниэлю уже нестерпимо хотелось наплевать на этикет и запустить в него чем-нибудь тяжёлым.       И причина для этого была как нельзя более существенная. Потому что не успел Натаниэль и глазом моргнуть, как «ни к чему не обязывающая» встреча плавно перетекла в сомнительно-дружескую, когда Уилсон невозмутимо поинтересовался, по-прежнему ли господин Мэндрейк одинок. И не обращая внимания на крайне ошарашенное лицо напротив, пояснил, что если бы не определённые соображения насчёт предпочтений господина Мэндрейка, он даже и не подумал бы причинять ему такие неудобства. Но так как господин Мэндрейк всё-таки не дал в прошлый раз никакого конкретного ответа, то он взял на себя смелость пригласить его на встречу с дальнейшим выяснением предполагаемых перспектив.       В голове тогда едва заметно мелькнула мысль, что Уилсон слишком уж торопит события, так как с «прошлого раза» минуло чуть больше суток. Но чтобы оформить этот аргумент в слова, Натаниэлю потребовалось бы открыть рот, занятый раздражённым скрежетанием зубов, поэтому он смолчал, так в итоге и не выяснив, изменило бы хоть что-то его вмешательство в льющийся поток чужой лести.       Натаниэль прислонился спиной к двери и вздохнул. Мало того, что всё это мероприятие прилично затянулось, пока ему пришлось чуть ли не в буквальном смысле заставить Уилсона поверить в невозможное, приправленное коронной вишенкой «я не такой», так ещё и дорога туда-обратно прошла в весьма напряжённой обстановке. Хотя он прекрасно мог понять Стефана, что был вынужден простоять пару часов возле ресторана, дожидаясь волшебника. Он бы на его месте тоже недовольно хмурился, выдвигая вперёд челюсть едва ли не на целый фут.       Но любая встреча имеет потрясающее свойство когда-нибудь кончаться. И единственное, чего сейчас требовал вымотавшийся до предела организм, это принять горизонтальное положение, причём незамедлительно. На то, чтобы добраться до постели, у Натаниэля ушло целых пять минут, но как только голова коснулась подушки, он мгновенно провалился в сон без сновидений.       И на этот раз всё-таки проспал.       Сначала даже не поняв, в чём дело, ибо ночь прошла так быстро, будто она длилась от силы полчаса, Натаниэль перевернулся на другой бок, собираясь и дальше предаваться прелестям сна. Но солнце сквозь шторы светило уж больно ярко, из коридора тянулся едва ощутимый подозрительный запах, и это ожидаемо подействовало на волшебника лучше всякого будильника. Он подскочил с кровати так быстро, будто мог бы ещё успеть в Министерство, даже при том, что по неутешительным подсчётам прошла треть рабочего дня.       Это всё Уилсон. Если бы не его идиотское «совещание» по поводу пристрастий господина Мэндрейка, то господин Мэндрейк давно бы уже был на работе, не страдая сейчас от чувства безответственности. Чёрт, он же ещё обещал Пайпер посмотреть список, что она подготовила для того заклинания. А сейчас даже и не вспомнить, остался тот в кабинете или давно лежал в портфеле.       Что ж, можно считать, что весь день успешно покатился коту под хвост. Но, придерживаясь принципа «лучше прийти позже, чем вовсе не прийти», он наспех собрался, затянул галстук и, совершенно не планируя завтракать, поспешно спустился вниз. И чуть не полетел с лестницы кубарем. Одновременно с тем, как он хватался за перила, пытаясь удержать равновесие, носа коснулся тот самый насыщенный и приятный запах, наполняющий воздух гостиной до такой степени, что он казался вязким. Натаниэль удивлённо проморгался, не менее удивлённо огляделся.       Цветы. Лежащие практически всюду, на каждой подходящей плоскости и поверхности. Пионы, лилии, гвоздики, георгины — единственное, что Натаниэль смог опознать в благоухающем хаосе — были расставлены с какой-то поразительной скрупулёзностью, сочетаясь друг с другом, словно палитра какого-то безумного художника. Внезапно он понял, почему вчера так и не пересёкся с Бартимеусом. Тот, очевидно, всю ночь кошмарил цветочные магазины в округе, пока волшебник мирно спал, ни о чём не подозревая.       Зато сейчас виновник обнаружился тут же, в самом центре им же устроенного беспорядка. Из-за обилия цветов в глазах почти рябило, и оттого волшебник не сразу заметил над спинкой дивана тёмную макушку, что всем своим видом выражала прямо-таки педантичную сосредоточенность. Сидя к нему спиной, Бартимеус что-то увлечённо читал и на топот возле лестницы даже не обернулся. Натаниэль почувствовал, как на губах расползается глупая улыбка от этого неожиданного, почти ребяческого поведения.       — Бартимеус, что это?       — Где? — не оборачиваясь, джинн демонстративно послюнявил палец и громко перевернул страницу. Натаниэль только по обложке узнал «Тяжёлые времена», которые до сих пор так и не прочёл.       Он медленно подошёл к дивану, ощутив, как в рубашке и пиджаке ему становится вдруг нестерпимо жарко. Бартимеус же продолжал игнорировать его присутствие даже тогда, когда Натаниэль положил ладонь ему на плечо, чувствуя привычный жар смуглой кожи, который сейчас отчего-то смутил его.       — Ты что, ограбил цветочный магазин?       — Мне вовсе не нужно было кому-то угрожать. Есть много способов остаться незамеченным, — непринуждённо, будто они говорили о погоде, Бартимеус пожал свободным плечом.       А Натаниэль, проследив за этим движением, вдруг отстранённо подумал о том, что он что-то забыл. От вида кончиков тёмных волос, что мягко соскользнули с чужого плеча, даже воротник на шее начал ощущаться странным давлением, несмотря на то, что галстук он толком-то и не затянул, спеша на работу. Точно, работа!       Склонившись вниз только затем, чтобы быстро клюнуть Бартимеуса в щёку, потому что, задержись он секундой дольше, сил отстраниться и уйти попросту не хватило бы, Натаниэль смущённо и неразборчиво прошептал:       — Спасибо, — и уповая, что джинн услышит всё с первого раза, добавил, — эти цветы выглядят… неплохо.       Как и ожидалось, с Бартимеуса мгновенно спало всё напускное равнодушие. Он быстро обернулся, едва не столкнувшись с Натаниэлем носами, и расплылся в шкодливой ухмылке.       — Вот и наступил решающий момент для того, чтобы узнать адрес парикмахерской.       — Не наступил. Просто не обязательно было воровать целый вагон цветов.       — Я собирал эти букеты по цветочку!       — Их собирали продавцы, а ты просто осуществил сбор дани. Но какой-то неправильной.       — Напомнить тебе, сколько шмоток ты обычно покупаешь, стоит тебе учуять магазин одежды неподалёку?       — Я её хотя бы не ворую.       Бартимеус, как показалось Натаниэлю, обиженно отвернулся, снова целиком и полностью погрузившись в книгу. Нет, сегодня определённо был какой-то неправильный день. Когда такое случалось, чтобы Бартимеус вот так просто сдавал позиции в их перепалках? Натаниэль не мог припомнить. И теперь, отведя взгляд от насупленной фигуры джинна, он кое-что вспомнил.       — А где вчерашний букет? Я его не вижу.       — Ты имеешь в виду тот облезлый веник, на который расщедрился тот не менее облезлый тип?       Заприметив в тоне Бартимеуса отчётливые нотки ревности, Натаниэль не стал скрывать улыбку. Он уже успел подойти к дверям кухни по заботливо оставленным тропинкам между цветами, поэтому вряд ли джинн смог заметить столь редкую эмоцию у него на лице.       — Да, именно его я и имею в виду.       — Он прямо перед тобой, — любезно подсказал Бартимеус.       И Натаниэль, наконец, увидел, каким именно образом джинн исполнил его вчерашнюю просьбу. Из наполненной почти доверху раковины торчали стебли, всё так же обхваченные подарочной, но уже слегка измятой, бумагой. Вода за ночь успела приобрести мутноватый цвет, отчего жёлтые бутоны на дне виднелись одним сплошным расплывчатым пятном, не вызывающим ничего, кроме жалости. Натаниэль почувствовал, как глаза закатываются уже сами собой.       — Я просил поставить цветы в воду, а не утопить их, Бартимеус.       — А что не так? Смотри, цветы в воде и действительно стоят.       Ему не нужно было оборачиваться, чтобы посмотреть на Бартимеуса. Он и так прекрасно знал, что не найдёт в этом тёмном, лукавом взгляде ни капли раскаяния. Сейчас следовало бы без лишних разговоров заставить Бартимеуса прибираться, а самому уйти на работу, где его уже отчаялись ждать до такой степени, что на тёплый приём не стоило и рассчитывать, однако волшебник всё медлил. Он будто спиной чувствовал прожигающий взгляд джинна, что наконец позабыл про книгу, которой прикрывался всё это время, напустив на себя ореол уязвлённости.       Но заставить себя просто взять и уйти, чтобы целый день провести в напряжении, что уже успело стать привычным, требовало немалых душевных и физических сил. В памяти внезапно вспыхнул тот вечер у камина, и Натаниэль более не противился себе. В несколько быстрых шагов он оказался возле дивана и предсказуемо наткнулся на взгляд Бартимеуса, практически нечитаемый, но по-прежнему такой же хитрый.       Казалось бы, трудно было заметить что-то необычное, вдруг мелькнувшее в глубине бархатных глаз джинна, словно комета среди звёзд. Но Натаниэль почувствовал это почти безотчётно, на уровне смутного ощущения, как порой лёгкий ветер касается обнажённой кожи. И точно так же его коснулся голос, из которого бесследно исчезла напускная строптивость. Голос, который пресекал любое желание хоть как-то на него сердиться.       — Похоже, ты медленно, но верно начинаешь превращаться в барышню, Нат, — сказал Бартимеус, сидя вполоборота и смотря на него снизу-вверх. Однако даже это не сгладило насмешливости, что сквозила в каждом его слове.       Натаниэль выгнул бровь.       — И всё от того, что мне один раз подарили цветы?       — Если дарят другие, то почему не могу я?       От этого простого вопроса Мэндрейк ощутил, как его в который раз подводит собственное тело. Разве от одного взгляда может в душе разгораться пожар такой немыслимой силы, будто от спички, подхваченной ветром в сухом лесу? Могут ли от звука голоса дрожать пальцы в бесконтрольном желании прикоснуться? Могут ли стираться все мысли до единой, оставляя в голове пустоту, что бывает лишь в момент пробуждения между сном и явью?       — Можешь, — наконец сказал Натаниэль таким тоном, что ему и самому показалось, словно он только подтверждает слова джинна о барышне, — и всё равно я не одобряю твоих методов.       Но Бартимеус, медля с ответом, вдруг протянул руку и схватил Натаниэля за край галстука, вынудив его податься вниз и упереться руками в спинку дивана. А от того, как джинн медленно намотал полоску чёрной ткани на ладонь, не разрывая зрительного контакта, Натаниэль и вовсе почувствовал, как в горле резко пересохло. Только движение губ, что оказались рядом вместе с едва ощутимым дыханием, заставило сердце Натаниэля забиться сильнее, чем от вида галстука в чужой руке. Бартимеус же, будто безумно наслаждался его дезориентацией, тронул покрасневшую щёку коротким выдохом и наконец сказал:       — А ради кого это было?       Натаниэль неосознанно сжал пальцы на обивке сильнее, чувствуя, что сопротивляться магнетическому обаянию джинна уже не в состоянии.       — Есть способ сделать это законно, — блеснул он последней здравой мыслью перед тем, как окончательно капитулировать.       И Бартимеус не остался в долгу:       — Весной нарву тебе цветов с клумбы.       То ли серьёзно это было, то ли в шутку, Натаниэля уже не волновало. А напоминание самому себе о «лучше поздно, чем никогда» и вовсе вылетело из головы быстрее, чем он успел вспомнить об этом. Всё это вдруг стало абсолютно неважно. Жар, что он ощущал неосознанно, будто на периферии восприятия, затопил его собой без остатка, когда джинн одним прыжком преодолел спинку дивана и вжался в него всем телом. Натаниэль почувствовал, как контроль ускользает от него будто сквозь пальцы. Точно так же, как скользят сейчас между ними чёрные волосы, в следующую секунду зажатые настолько крепкой хваткой, что Бартимеус стонет ему в рот, запуская по телу волну дрожи. Она проникает всюду, отдаётся таким же звуком от понимания, что тонет в этой пучине чувств не он один.       Касание пальцев, нежно обхвативших шею, лишает воздуха так, словно они действительно душат. Пальцы, способные без труда переломить дерево, скользят по коже будоражащим пунктиром, то прикасаясь, то исчезая вновь. И так много всего разом — дыхания на губах, объятия тела к телу, щекотного ощущения волос на щеке — что Натаниэль безвозвратно теряет последние остатки разума.       Но церемонился Бартимеус с ним недолго. Едва он почувствовал давление на бедро, как внезапно вскочил, не отрываясь от Натаниэля, и увлёк его к лестнице. Под ногами зашуршала разноцветная бумага, что-то упало с тумбочки, неосторожно задетой чьим-то локтем, по полу покатилась пуговица, пока джинн наощупь вытаскивал рубашку из брюк, наплевав на сохранность того и другого. Но даже это не заставило Натаниэля остановиться, чтобы пожалеть о вещах. Он почти с удивлением ощутил свою собственную ухмылку сквозь непрекращающийся поцелуй, и то, как нетерпение Бартимеуса горело на губах, вновь пустило по нервам сладкий импульс предвкушения.       Минута стёрлась в ничто, когда они оказались в спальне. Натаниэль не помнил, как именно, но зато сполна ощутил на себе каждый угол по пути на второй этаж и рельеф узора на двери, когда Бартимеус пытался открыть её, не прикасаясь к ручке.       И даже прохладный воздух, не такой насыщенный, как в гостиной, Натаниэль практически не ощутил, когда Бартимеус толкнул его в спальню и наконец оторвался от губ. Он медленно, будто в трансе, отвёл с лица волшебника прядь волос и заправил её за ухо, напоследок мазнув пальцами по шее. И Натаниэль непременно смутился бы этого пристального взгляда, если бы не взъерошенный вид самого Бартимеуса, который уже не замечал ничего вокруг, прекратив даже делать привычные вдохи и выдохи.       Эта пауза вернула ему какую-то часть самообладания, чтобы не так сильно думать о пекле в штанах, которое, как магнитом, притягивало к себе все его мысли. Сейчас же внимание ринулось к джинну — его непривычно мягкому взгляду, изменчивому, словно пламя, и смущающему, как тайна, о которой он не должен был знать, но на которую имел полное право. Бартимеус сам всё чаще убеждал его в этом, вкладывая её в каждое прикосновение, в каждый поцелуй, затуманенный игривым флиртом, в каждый взгляд, в котором он ловил своё собственное отражение. И вопреки трусливому неверию, что ещё жило в нём отзвуком неуверенности, убеждался, что джинн всё-таки впустил его в свою жизнь. И что-то в глубине души подсказывало — даже раньше, чем он сам впервые подумал об этом. Намного раньше.       — Если ты опять думаешь о своей чёртовой работе, то клянусь, завтра ты тоже опоздаешь.       Натаниэль и сам до конца не понял, какой звук он издал, попытавшись рассмеяться. Бартимеусу слишком не шло серьёзное выражение лица одновременно с растрёпанными волосами и почти яростным блеском в глазах. Бартимеус ещё никогда на него так не смотрел. И Натаниэль больше не собирается терять и секунды этого взгляда, для которого в этот миг не существовало целого мира.       — Да, у меня ещё осталась пара дел, которые я должен был сделать ещё вчера, — как мог серьёзно ответил Натаниэль.       И Бартимеус неожиданно купился. Он парой шагов вперёд вжал волшебника в стену и возразил прямо в губы:       — Значит, подождут ещё.       — А если нет?       Даже сквозь одежду Натаниэль почувствовал, какими горячими были руки джинна. Точно так же, как и взгляд, ставший лишь пронзительнее и острее от сгустившегося в комнате полумрака. Бартимеус прижался к нему вплотную, и какие бы то ни было мысли окончательно покинули голову Натаниэля.       — А если да, — только и услышал он перед тем, как почувствовал на губах самый умопомрачительный поцелуй в своей жизни.       Бартимеус не даёт отстраниться. Он нетерпеливо сжимает в пальцах волосы Натаниэля, уничтожая и без того малое расстояние между ними. И вместе с этим пропадают последние сомнения. Они выветриваются вместе с шорохом одежды, по которой жадно скользят чужие руки, вместе со вздохом, рваным и быстрым, словно глоток воздуха в бурлящем потоке воды. В какой-то момент мерещится, что он задыхается. И в этот момент он решает, что никогда не испытывал ничего лучше этого.       Солнце уже не так ярко светит сквозь окно, скрывшись за завесой тумана, созданной джинном. Натаниэль прикрывает глаза, чувствуя, как Бартимеус короткими поцелуями склоняется ниже к шее и щекочет её своим дыханием перед тем, как прикоснуться. Его пальцы почти незаметно стаскивают с плеч пиджак, не без удовольствия сбросив его на пол, и Натаниэль впервые в жизни спускает это джинну с рук.       — Даже ничего не скажешь? — ухмыляется Бартимеус где-то возле уха.       — Помолчи уже.       Он неисправим, думает Натаниэль, неожиданно для самого себя меняясь с ним местами, и Бартимеус беззвучно улыбается. То ли от ощущения, что волшебник наконец-то взял инициативу в свои руки, то ли от того, что он наступил на собственный пиджак. Неважно. Сейчас имеет значение лишь то, как доверчиво джинн подставляется под поцелуи, беспорядочными искрами осыпающие смуглую кожу.       Натаниэль чувствует, что у него кружится голова. Стоять у стены, вплотную прижавшись друг к другу, крайне неудобно, но он простоял бы так хоть до вечера. Однако Бартимеус мягко берёт его лицо в свои ладони и тянет вверх, но Натаниэль видит лишь, как росчерк света падает на чужие губы смазанным пятном, выводя из шаткого равновесия окончательно. Он горит уже на собственных, так сильно, ярко и невозможно, что хочется раствориться в этом ощущении без остатка.       В момент паузы, возникшей между ними, Бартимеус даже ничего не говорит. Лишь смотрит выразительно, отчего в блестящих глазах одна эмоция сменяет другую столь незаметно, что Натаниэль счёл бы это игрой света или его собственного воображения. Или вовсе сном, правда, безумно реальным, но всё ещё несбыточным.       — Ты будто привидение увидел, ей-богу, — в какой уже раз усмехается джинн, и Натаниэль чуть ли не мгновенно возвращает своему лицу бесстрастное выражение, но слова самым подлым образом его подводят.       — Всё ещё не могу поверить, — искренне выдыхает он, ожидая очередной глупой шутки.       Но Бартимеус вдруг прислоняется своим лбом к его и без капли иронии отвечает:       — Тогда я тебя заставлю.       И почти так же незаметно, как и путь в спальню, джинн отлипает от стены и тянет его за руку. Натаниэль чувствует лишь, как спина проваливается во что-то мягкое, и даже не шевелится, ощущая, как сверху его придавливают почти неощутимым весом. У Бартимеуса играет на губах такая счастливо-шкодливая улыбка, словно он мечтал об этом всю свою жизнь. Натаниэля и самого на миг удивляет, сколько он способен ему позволить. Удивляет и одновременно пьянит.       Бартимеус же будто нарочно ёрзает, усаживаясь сверху, и волшебник невольно закусывает губу от безумно приятного трения. Ему в моменте кажется, что огненный взгляд напротив способен без всяких усилий испепелить его дотла, и смущающей одинокой мыслью в голову приходит, что он не так уж и против. А следом за ней идёт другая, гораздо неожиданнее и внезапнее.       — Ты действительно этого хочешь?       По какой-то причине Бартимеус не стал закатывать глаз, хотя Натаниэль ясно видел, насколько его это возмутило. Ему и самому вдруг показалось это чересчур глупым, но взять свои слова обратно он уже не мог. Поэтому лишь отвёл взгляд, надеясь, что не услышит вполне заслуженного смешка, но вместо него раздалось почти натуральное негодование:       — А похоже, что я сомневаюсь?       Натаниэль попытался пожать плечами, но выяснилось, что сейчас это сделать довольно проблематично. Бартимеус, нисколько не тронутый беспокойством волшебника, нагнулся ниже и игриво скользнул пальцами по его ладони, повернутой вверх. Затем хитро заглянул ему в глаза.       — Слушай, Нат, мне всё-таки кажется, что ты никак не можешь выбросить из головы свои проекты. В ложе ты и то был намного подвижнее, чем сейчас.       Натаниэль не сразу понял, что ему говорят. То, как пальцы мягко и по-интимному трепетно гладили его ладонь, вовсе не способствовало формированию какого бы то ни было ответа. Однако он всё равно предпочёл не молчать.       — Ты и сам не особо торопишься.       — Вот как? — с выражением задетого самолюбия сказал Бартимеус и, не дожидаясь, пока Натаниэль что-то ответит, сплёл их пальцы. — Тогда положи руку мне на спину.       Не ожидая никакого коварства, волшебник подчинился. А Бартимеус, не теряя ни секунды, вдруг подался вперёд, резко и без предупреждения, из-за чего рука Натаниэля невольно скользнула ниже, чем тот осмеливался вообще об этом подумать. Гораздо ниже. И в этот же момент он понял, что набедренной повязки уже не было.       — Бартимеус…       — Мы бы так до вечера провозились, — пыхтя то ли от досады, то ли от смеха, джинн сразу пресёк попытку отодвинуться, схватив Натаниэля за локоть, — что-то поздновато вы начали стесняться, господин Мэндрейк.       От того, как он касается уха ухмылкой, едва заметной из-за тумана смущения, Натаниэль на секунду теряет ощущение гладкой упругой ягодицы под ладонью. Но в следующий момент его прошибает оцепенением, которое не даёт двинуться — ни вперёд, куда ему дали вполне ясное разрешение, ни назад, прочь из хватки, не дающей согнуть руку. Он чувствует странное волнение, усиленное во много раз едва заметным страхом и сладким предвкушением, в котором мозг плавится, как масло на сковороде. И Бартимеус явно не перестанет насмехаться над ним, если Натаниэль будет и дальше продолжать вести себя, как девственник после первого поцелуя. Возможно, Бартимеус отнёсся бы с пониманием, если бы сам испытывал хотя бы долю той уверенности, что звучала в его голосе и сквозила в каждом жесте, на самом деле. Отведя взгляд от его лица, Натаниэль еле слышно бормочет:       — С чего ты взял, что я стесняюсь?       И Бартимеус не замедлил поделиться только что обнаруженным фактом:       — У тебя уши краснее твоих выходных платков.       Натаниэль и сам это прекрасно знал, но ничего с собой поделать не мог. А джинн будто нарочно делал так, что эта проблема только усугублялась. И ещё это его… «господин Мэндрейк».       — Просто не называй меня так.       — А что, не понравилось? — неожиданно удивлённо спросил Бартимеус и тут же на пару секунд замолчал. — Или…       — Бартимеус, нет.       — Или наоборот понравилось?       — Ты это нарочно, да?       — Что нарочно, господин Мэнд…       Воспользовавшись свободной рукой, Натаниэль притянул джинна к себе и немедля накрыл его губы своими. Он почувствовал, как с локтя исчезает будто железная хватка, и медленно, неуверенно провёл пальцами по обнажённой коже. Бартимеус же напоследок прихватил зубами его нижнюю губу и окончательно развязал галстук, повисший на плечах двумя смятыми лентами. Рубашка уже давно потеряла хоть сколько-нибудь приличный вид, отчего ей уже вряд ли могло что-то помочь. Но Бартимеус неожиданно не стал её рвать, лишь бегло прошёлся по пуговицам, оголив тревожно вздымающуюся грудь Натаниэля.       — И кто-то после этого обвинял меня в медлительности? — на удивление кротко сказал Бартимеус. — По скорости с тобой могла бы сравниться разве что улитка в киселе. Глядя со стороны, кто угодно бы подумал, что ты просто завалился спать.       Натаниэль всегда мог отличить откровенную провокацию от обычной насмешки, но в случае с Бартимеусом это удавалось далеко не всегда, тем более, из его уст что угодно могло звучать, как провокация. Возможно, именно поэтому Натаниэль и забывал о том, что кучу раз обещал себе на них больше не вестись. Сгорая от противоречивости азарта и смущения, нахлынувших словно в один миг, он опустил руку и сжал в ладони дрогнувшее бедро.       — Похоже, я действительно плохо стараюсь, раз ты до сих пор способен разговаривать.       — Так исправь это, — на полувздохе прямо в губы ответил джинн.       Такой голос, вероятно, смог бы заставить неопытного и впечатлительного волшебника добровольно выйти из пентакля. Натаниэль чувствовал, как каждая интонация звенит в теле сплавом разгорающегося желания, и не находил в себе ни малейших сил ему сопротивляться.       Переместив обе руки на поясницу выгнувшегося навстречу Бартимеуса волшебник всё ещё неловко провёл пальцами по линии позвоночника. Хоть он и не видел ничего, кроме пьяно блестящих глаз напротив, но отчётливо чувствовал каждый сантиметр и каждый изгиб, что оказывался под ладонями. Бартимеус ещё сильнее прижался к груди Натаниэля собственной обнажённой и запустил руки ему под рубашку, опалив щёку сладким шёпотом.       — Давай же… Я знаю, что тебе этого хочется.       Коснулся его Натаниэль как-то быстро и внезапно, словно боялся передумать или оробеть окончательно. На ощупь очертив пальцами вход, он медленно ввёл сразу два пальца, прекрасно зная, что джинн в них абсолютно не нуждается. Но зря он опрометчиво решил, что всё будет так просто. От жара, туго обхватившего его пальцы, Натаниэля едва не прошибает током, и завеса тумана, по-прежнему окружавшая их, идёт рваной рябью, когда Бартимеус замирает над ним. В сгустившейся тишине слышны лишь два нестройных выдоха, прозвучавших на одной ноте обоюдного смятения.       — Нат…       Ему не верится, что подобное могло бы случиться во сне. Даже в самом правдоподобном сне, где ощущение реальности стирается, словно за стеной тумана, но где до крайности обостряются все чувства. Он вновь фокусирует взгляд на лице джинна, где появляется слишком знакомое выражение, что тот собирается на редкость глупо пошутить, и вновь целует. Вместе с первым движением пальцев внутрь он чувствует, как Бартимеус шире раздвигает ноги, прикоснувшись промежностью к колену волшебника. И не дав опомниться, джинн приятным давлением неспешно оплетает его язык своим, едва не сталкиваясь зубами, но Натаниэль чувствует, как он удлиняется, становясь шершавым, и невольно стонет от этого ощущения.       Перед глазами мелькают световые всполохи вперемешку с яркими искрами, когда Бартимеус окончательно отдаёт себя в руки волшебника. Натаниэль понимает это едва ли сотой долей сознания, возможно, даже не осознаёт в полной мере, но ему об этом гораздо яснее говорят чужие глаза, горящие неподдельным желанием где-то в глубине расширенных зрачков. Руки жадно скользят по коже, где ещё недавно была рубашка, задевают удлинившимися ногтями и касаются так, словно Бартимеусу вздумалось свести его с ума.       Волшебник почти бездумно избавляется от ремня, лишь бы не задеть джинна железной пряжкой, и опрокидывает его на спину. Бартимеус лишь на миг ухмыляется одним краем губ, но это движение, виденное уже тысячу раз, вызывает вдруг волну желания, перед которым меркнет всё, что он испытывал ранее.       — И всё-таки я был прав насчёт улитки, — довольно бормочет Бартимеус, глядя на волшебника из-под ресниц. — Если бы я знал, что ты окажешься настолько нерешительным, то устроил бы тебе… третий акт.       Воспоминания против воли толпятся в голове, будто ждали своего звёздного часа, и Натаниэль закатывает глаза в попытке скрыть смущение.       — Ты бы всё равно не успел.       Бартимеус приподнимается на локтях и смотрит в глаза Натаниэля так, словно тот его оскорбил.       — Это вызов?       — Это факт.       — Тогда что мешает сейчас?       Едва заметно закусив губу, Натаниэль отводит взгляд в сторону. Он и сам не знает, почему робость никак не желает покидать его, странно смешиваясь с вожделением. Будто всё ещё где-то зудит назойливая мысль о том, действительно ли Бартимеус позволит ему это.       — Может, тебя свет стесняет? Могу сделать и так.       Туман вокруг в единое мгновение становится таким непроницаемым и чёрным, что сквозь него не пробивалось даже жалкого клочка света. Перед глазами была лишь темнота. И хоть из-за этого Натаниэль только ярче ощутил то, что было за пределами зрения, он остался этим крайне недоволен.       — Верни всё, как было.       — Не-а.       — Не заставляй меня самому это делать.       — Я прекрасно осведомлён о твоих способностях, но не думаю, что ты сходу вспомнишь заклинание.       — Верни, — повторил Натаниэль, вдруг почувствовав уверенность, — иначе я решу, что это ты стесняешься.       С удовлетворением видя, как тьма рассеивается, он едва удерживается от улыбки.       — Ты это нарочно, — наклоняясь ниже к ничуть не обидевшемуся Бартимеусу, шепчет Натаниэль.       И в ответ таким же шёпотом:       — Помолчи уже.       Его крепче сжимают в тисках уже не прекращающихся объятий. Натаниэль почти задыхается, когда пальцы джинна неожиданно минуют преграду в виде брюк и мягко обхватывают напряжённый член. Это ощущение остро отдаётся во всём теле долгожданным импульсом наслаждения, отчего Натаниэль молча упирается лбом в плечо Бартимеуса. Тот шепчет что-то насмешливо-нежное настолько непривычно, что всё это вновь кажется сном. От порывистых движений навстречу руке его по-прежнему крепко удерживают, зажав бока между бёдер, и Натаниэль уверен, что долго так не продержится. Почти в последний момент рука исчезает, и его обуревают противоречивые желания. Хочется, чтобы приятные касания вернулись вновь, и хочется, чтобы это волнующее состояние никогда не кончалось.       Он чувствует вдруг, как вновь способен вдохнуть полной грудью, и приподнимается на руках, замечая, что одеяло его стараниями уже до невозможности смятое. Бартимеус, почти не двигаясь, опускает влажную руку вниз и молча прожигает его взглядом до тех пор, пока Натаниэль, будто притянутый магнитом, не целует его до упоения долго и медленно. Ему хочется навсегда запечатлеть в памяти этот момент, где Бартимеус, ведомый его руками, без лишних слов подставляется под поцелуи и не пытается перехватить инициативу. Натаниэлю кажется, что всё это происходит с ним впервые. Будто до этого он и вовсе никогда не касался Бартимеуса. Не знал, как тот невольно улыбается от слишком осторожных прикосновений, как прижимается ближе, сам того не замечая, и как смотрит пронзительно-долго, словно на одном-единственном волшебнике замкнулся весь его мир. Словно нет ничего важнее в этот момент, чем целовать до потери дыхания и чувствовать безумие, разделённое на двоих.       Бартимеус не произносит ни звука, когда Натаниэль, нависнув над ним, медленно входит, чувствуя каждый сантиметр обволакивающей его глубины до того ярко, что едва удерживается от громкого стона. Джинн по-прежнему не даёт отстраниться, но в момент очередных сомнений притягивает скрещенными ногами ещё ближе, отчего член одним плавным движением оказывается в нём полностью. И несмотря на ситуацию, Натаниэлю в голову вдруг приходит неспокойная мысль и, склонившись к Бартимеусу, он с усилием фокусирует взгляд.       — Тебе не больно?       Как бы Бартимеус ни пытался это скрыть, Натаниэль всё равно заметил, как он едва не рассмеялся. Однако вместо этого джинн лишь притянул его к себе и оставил на обкусанных губах почти невинный поцелуй.       — Нет, — заверил он и уже серьёзнее добавил, — совсем не больно.       От этого тона Натаниэль почувствовал, как сжалось сердце из-за внезапного укола вины. Ему и самому вдруг захотелось сжаться, но в глазах Бартимеуса было столько непривычной ласки, что создавалось ощущение, будто это единственный раз, когда он показывает свои чувства так открыто. И снова в душу закрались сомнения, имеет ли он право на них, учитывая, что сам был причиной боли джинна на протяжении многих лет. Но тот, очевидно, уловил его подавленное настроение и нарочито скучающе произнёс:       — И сколько мы так лежать будем? Только не говори мне, что и здесь я должен буду отдуваться за двоих.       Натаниэль улыбнулся, почувствовав на щеке ладонь джинна, чьё мягкое касание никак не вязалось со словами. Но большего было и не надо. Ощутив короткий нетерпеливый толчок навстречу, волшебник на этот раз не стал противиться, отчего слегка утихнувшее желание разгорелось вновь с ещё большей силой. Он знал наверняка, что Бартимеус чувствует всё иначе, но по тому, как тот неконтролируемо сжимал его плечи почти до боли и забывал дышать, только сильнее разжигало Натаниэля.       Он по наитию поймал ладонь джинна и сплёл их пальцы, не особо обратив внимание, с какой силой она сжалась в ответ. Даже сломай джинн ему кисть, подумалось Натаниэлю, он бы вряд ли сейчас остановился. И эта вдруг проснувшаяся жажда захватывала его всё больше и больше, находя отражение в огненно-жёлтых глазах напротив, от которых при всём желании невозможно было отвести взгляд.       И словно почувствовав, что он уже близко, Бартимеус прижался к нему теснее. Пульсирующая энергия из-за контакта двух тел горела где-то в глубине сущности, чувствуя сбитое дыхание, касания рук, от которых хотелось рассыпаться на миллионы частиц, и учащённое биение сердца рядом. Джинн слышал этот стук, который в минуту абсолютного единения отдавался в нём эхом, как свой собственный. И из-за этого нового ошеломляющего чувства Бартимеусу подумалось вдруг, что он давно бы задохнулся, если бы ему нужно было дышать. Не в силах совладать с собой, он порывисто прижался поцелуем к губам Натаниэля, чувствуя, как его сердце на миг замерло, и сам подался вперёд, насадившись до упора.       Всё вокруг взорвалось оглушающими искрами. Наслаждение словно многократно отразилось от невидимых стен, пущенное сквозь сердце, как ток. Натаниэль замер, скорее почувствовав, чем услышав, как Бартимеус что-то бормочет. И уже не заботясь о том, как именно выглядит джинн, он без сил упал на него, блаженно прикрыв веки, что по ощущениям весили минимум тонну.       Пришёл в себя волшебник от того, что под ним что-то шевелилось. С трудом подняв голову, он первым делом увидел множество глаз, смотрящих на него с каким-то смущением, если отсутствие век могло придать им хоть какую-то эмоцию. Помимо глаз всю остальную субстанцию украшало большое обилие шупальцев и шипов, которые учтиво отогнулись в разные стороны, стоило Натаниэлю пошевелиться.       — Бартимеус?..       — Не то чтобы я ревновал, но неужели ты надеялся увидеть кого-то другого? — ворчливо раздалось откуда-то сверху.       Одно из щупалец, отделившись от сущности, переливающейся чёрным и фиолетовым, потянулось к лицу Натаниэля и заправило прядь волос ему за ухо. Но волшебник и без того знал, что дела с его причёской обстоят хуже некуда, как бы джинн ни старался привести её в порядок.       — Не нравлюсь? — вдруг тихо спросил Бартимеус, заметив, что Натаниэль попытался отстраниться.       Чувствуя, что из-за приятной усталости во всём теле даже встать будет проблематично, Натаниэль просунул руки сквозь шипы и опёрся ими на кровать. Мышцы тут же протестующе заныли.       — Нравишься, — для большей верности посмотрев в ближайший глаз, ответил он. — Я просто устал.       — Тогда дай мне секунду.       В этот раз Бартимеус превращался не так изящно, как в любой другой ситуации, но не успел Натаниэль как следует подняться, его вдруг уронили обратно. Он лишь прижался щекой к тёплому смуглому плечу, уже не сопротивляясь, и выдохнул так, словно не дышал целую вечность.       — Если у тебя есть что сказать, подходящее под ситуацию, то я внимательно слушаю, — милостиво сказал Бартимеус в сгустившейся тишине.       Натаниэлю вообще не хотелось разговаривать. Но то, с каким выражением джинн смотрел на него, лениво перебирая волосы в пальцах, почти физически ощущалось какой-то недосказанностью. Даже несмотря на умиротворение, окутавшее всё его существо, где-то внутри всё ещё что-то подтачивало, не давая расслабиться окончательно. Словно отрешившись от касаний тёплой руки к своему плечу, Натаниэль приподнялся и заглянул в глаза джинна.       — Я отпущу тебя.       И спустя почти минуту тишины раздаётся до крайности удивлённое:       — Ого. Я не ослышался? Ты действительно сказал это? Ну-ка, Нат, давай ещё раз, на бис.       — Если я сказал, что отпущу, значит, отпущу.       Бартимеус сощурился.       — Нет, тут всё равно что-то нечисто…       — Но с одним условием.       — О чём я и говорил, — с выражением «другого и не стоило ожидать» протянул Бартимеус. — И что это за условие? Перебрать пять мешков фасоли и посадить пять розовых кустов? Учти, у меня с недавних пор на розы аллергия.       Вспомнив о несчастном букете в раковине, Натаниэлю сделалось смешно, однако он нарочито серьёзно сказал:       — Ты был близок. Но тебе всего лишь придётся прибраться в гостиной.       — Эх, годы идут, а ты всё не меняешься, — вздохнул джинн. — Мы оба знаем, что ты и двух дней без меня не выдержишь.       — Неделя.       — Две.       — Полторы.       — Ладно, только не надо на меня так смотреть, будто я у тебя последнюю рубашку отбираю.       Красноречиво посмотрев на вышеупомянутый элемент одежды, валяющийся на краю кровати рядом с оторванной пуговицей, Натаниэль склонил голову набок.       — Ты меня понял, — отмахнулся Бартимеус.       Тут Натаниэль заметил, что его так подспудно напрягало всё это время. С самого утра в доме стояла полная тишина. Даже с кухни не доносилось ни единого звука.       — Бартимеус, а где все остальные духи?       И только он успел заметить какое-то до крайности подозрительное выражение на лице джинна, как тот вдруг выскользнул из-под него и оказался около двери.       — Прибраться в гостиной, говоришь? Ну, я пошёл, за минуты три управлюсь, делов-то.       — Бартимеус!       Он неисправим, думает Натаниэль, смотря ему вслед с нежностью, к которой и сам ещё не до конца привык. Наверное, всё не так уж и плохо, раз он видит то же самое в чужих глазах, когда Бартимеус на миг оборачивается, чтобы ему подмигнуть. А с прогулами на работе Джон Мэндрейк уж наверняка что-нибудь решит.