Mutually

      Утро началось суматошно. Прежде всего, что заставило Натаниэля здорово понервничать, оказалось то, что он едва не проспал. Он плохо помнил, чем кончился вчерашний вечер, словно потонувший в каком-то тёплом мареве, в котором всполохами мелькали яркие жёлтые блики от огня в камине. А может, это были глаза джинна, впервые на его памяти пронизанные такой теплотой и нежностью, что Натаниэль, проснувшись, первым делом проверил, не привиделось ли ему это всё.       В поспешных сборах в Министерство волшебник едва успел ухватить короткий поцелуй от Бартимеуса, который всё утро насмешливо наблюдал за его вознёй, подпирая плечом то один косяк, то другой, но мысли всё время куда-то уплывали, вследствие чего о самом главном событии вчерашнего дня Натаниэль благополучно вспомнил только в Парламенте. Суета опять окружила его со всех сторон, навалившись новой партией документов, прошений, актов, справок и отчётов. До своего кабинета Мэндрейку пришлось в буквальном смысле пробиваться локтями, потому что желающих его задержать оказалось достаточно.       И спустя какое-то время выяснилось, что после спектакля у него толком и не было времени всё как следует обдумать и осмыслить, так как в памяти всё смешалось: нелепый спектакль, комментарии драматурга, антракт, снег, признание… Точно, признание! Бартимеус признался ему в любви. Натаниэль почувствовал, как щёки неумолимо краснеют.       — Мистер Мэндрейк, с вами всё в порядке?..       — Что?       — Вы в порядке?       — Да… да, всё отлично. Ребекка, вы не могли бы повторить?       — Я говорю, что ваше новое предложение сочли благоразумным и интересным, поэтому на него и выделили финансирование. За вчерашний день я успела составить несколько ключевых компонентов, поэтому нужно, чтобы вы на них взглянули.       Натаниэль сфокусировал взгляд на помощнице, заметив, что в её глазах назревает молчаливый, но весьма заметный укор.       — Какое предложение? — спросил он, отчего-то не чувствуя никаких угрызений совести от собственной невнимательности.       Пайпер подозрительно сощурилась, будто учёный, изучающий неизвестное науке насекомое.       — Разработка определённого сочетания благовоний для подавления агрессии призываемого духа. Позавчера вы говорили, что для низших демонов достаточно будет простейшей комбинации, тогда как для джиннов и афритов разрабатывать её придётся гораздо дольше. Действительно, это весьма кропотливая работа. Важно учитывать побочные действия каждого ингредиента, их совместимость, связывающее заклинание, над которым тоже предстоит поработать, и особенности классификаций демонов. Также нужно проверить…       Уже на слове «джинн» Натаниэль понял, что вряд ли сегодня надумает что-то стоящее. Но уйти домой просто так он не мог, из-за чего придётся ещё несколько часов мариноваться в рабочей рутине, потому что вряд ли кто-нибудь будет рад, запрись он в кабинете на весь день. Может, стоило взять Бартимеуса с собой? Но тот вроде как и не напрашивался. Хотя идея запереться в кабинете с Бартимеусом звучала так заманчиво… Вспомнив то, как утром смуглые руки медленно огладили щёку прежде, чем его поцеловать, волшебник понял, что все его попытки сохранить невозмутимое лицо с самого начала не имели ни малейшего шанса на успех.       — …которые являются самым необходимым элементом в создании соответствующего заклинания. Вот, этот список согласован с мистером Пинном, который, к тому же, дал некоторые рекомендации, приведя случаи вероятных побочных эффектов. Тут всё согласно регламенту…       Пайпер вдруг замолкла, и Натаниэль только сейчас заметил, что она что-то говорила. Он кашлянул, с усилием напрягая память.       — Что ж… Это звучит разумно. Я обязательно посмотрю список, давайте сюда.       — Мистер Мэндрейк, мне всё-таки кажется…       — Вы просто незаменимы, Ребекка, — изображая бурный интерес, сказал Джон. — Что бы я без вас делал!       Помощница смущённо потупилась в бумаги, а оттого не заметила, как волшебник быстрым движением руки поправил галстук.       — Спасибо, — и чуть подумав, она добавила, — но если вдруг у вас что-то не ладится, я помогу. Вы сегодня какой-то… — Пайпер вздохнула, будто собираясь с духом, — рассеянный.       Натаниэль нацепил на лицо обворожительную улыбку.       — Не стоит волноваться. Мне просто сегодня слегка… нездоровится.       В глазах Пайпер мелькнуло понимание. Она улыбнулась.       — После вчерашнего?       Пока до Мэндрейка доходило, что она говорит о спектакле, а не о случайных прогулках под фонарями, прошло секунд десять. Всё это время помощница терпеливо ждала, пока мысли босса оформятся в слова, и оттого не уходила, хотя вставала с кресла для этой цели она уже раза три.       — Да, именно. Насыщенный был вечер.       — Надеюсь, вы хорошо провели время? — продолжила усугублять ситуацию Пайпер.       — Просто чудесно, — поборов неловкость, комом вставшую в горле, выдавил Натаниэль.       — И всё-таки здоровье — это очень важно.       Весь облик волшебника говорил о том, что эта жизнеутверждающая фраза должна стать окончанием диалога, и чуткая Пайпер не стала с этим спорить.       Только Джон собирался сказать, что у него куча дел, к которым он сию секунду должен приступить, и вообще его собственная разработка не терпит ни малейших отлагательств, как помощница, наконец, поднялась, подхватила оставшиеся документы подмышку и направилась к двери.       — Ну, тогда я пойду.       — До завтра, — с облегчением выдохнул Мэндрейк.       Откинувшись на спинку кресла, когда дверь закрылась, он повернулся к окну. Со вчерашнего вечера шёл снег, прекратившийся только к полудню, из-за чего погода стояла ясная и безветренная. В пронзительном голубом небе не было видно ни единого облачка, и Натаниэль позволил себе пренебречь рабочими обязанностями на какое-то время.       Занятый мыслями о Бартимеусе, проекте, помощнице и странном русле, куда свернул диалог с ней, Мэндрейк не заметил, как подошло время обеда. Кабинет покидать не хотелось. Но вряд ли он продержится на одном энтузиазме до самого вечера, поэтому спуститься всё-таки пришлось. По пути, на удивление, ему почти никто не встретился, хотя в такой час коридоры и кафе были самыми оживлёнными местами в Парламенте. Заняв столик, Натаниэль вздохнул с облегчением, не заметив вокруг ни одного знакомого лица, которое в последнее время докучало ему прошениями. Чаще всего они состояли из просьб о повышении, так что волшебник уже мог по взгляду определить содержание очередного всученного ему документа. Правда, назойливые петиционеры поубавили свой пыл, когда поняли, что никто не собирается подписывать их бумаги просто так или, тем более, не глядя, однако общий объем этой проблемы оставался значительным.       Дождавшись, пока ему принесут заказ, Натаниэль уже по выработанной и неосознанной привычке окинул взглядом немногих посетителей и принялся за еду. Но зря он надеялся, что трапеза пройдёт в полной тишине.       — Джон! А я всё утро вас ищу!       Обернувшись через плечо, Натаниэль иронически подумал о том, где можно было его искать, если он с самого утра не покидал своего кабинета. Незаметно вздохнув, он отложил вилку и нож и поднялся из-за стола.       — Добрый день, Квентин. У вас ко мне какое-то срочное дело?       — Наисрочнейшее! Пообедаем вместе?       От того, что Мейкпис дольше обычного тряс его руку, Натаниэль понял: тому в голову ударила очередная гениальная идея. Но вся трагедия состояла в том, что участь счастливчика, который узнаёт об этом первым, пала на Мэндрейка практически без его ведома и фактически без его согласия. И с этим приходилось как-то мириться, несмотря на то, что всё его существо протестовало против подобного культурного просвещения.       — С удовольствием. Вы же знаете, я всегда рад вашей компании.       Мейкпис посмотрел на него почти с гордостью.       — А вы быстро учитесь, Джон, — он насмешливо потряс пальцем. — Впрочем, сейчас речь не о лести. Помните, я говорил вам как-то о том, что репертуару каждого театра рано или поздно нужна определённая модификация? Приходит такое время, и хочешь-не хочешь, а приходится вносить что-то кардинально новое. Я бы даже сказал: радикально новое. Многие мои коллеги с этим не согласны, дескать, от этого рушится облик театра, его прежняя история уходит в тень из-за перемен, а бывает даже так, что актёры, привыкшие жить в одном жанре, и годами не изменявшие своему амплуа, впадают в замешательство. Что делать? Как быть на сцене? Но знаете, Джон, вы способны понять меня, как никто другой.       — В чём же дело? — не отвлекаясь от стейка, спросил Мэндрейк.       Следивший почти за каждой эмоцией собеседника, волшебник действительно выглядел заинтересованным. Впрочем, он ясно чувствовал, насколько проголодался за это хлопотное утро, поэтому единственное, что он мог сейчас сделать для драматурга, это жевать более почтительно, чем обычно.       — Дело в новой задумке для пьесы.       Что и требовалось доказать. У Натаниэля мгновенно пропал аппетит, но он героически откромсал от стейка ещё один кусочек. Дальше по сценарию следует вопрос «какой?», а за ним сразу же монолог минимум на час, приятного аппетита, господин Мэндрейк.       — Какой? — всё-таки спросил он, замечая, как пухлая фигура Квентина вся подобралась, словно перед драматическим прыжком.       — Как вам концепция театра в театре?       Похоже, зря Мейкпис до этого момента был свято уверен в том, что министр внутренних дел поймёт его, как никто другой. Натаниэлю вообще порой казалось, что с каждым днём он понимает этого человека всё меньше и меньше. Он даже не пытался сделать удивлённое лицо, оно и без того являло собой выразительное полотно из эмоций, которые едва поддавались объяснению. А может, это вовсе какая-то шутка? Ну, мало ли в театре анекдотов, не понятных простому обывателю. Тем не менее, на эту нелепицу надо было что-то ответить, поэтому Натаниэль выбрал самый безопасный вариант.       — Театр?..       — В театре! — тут же воскликнул драматург, и Мэндрейк понял, что попал.       — М, — сказал он. И безжалостный монолог начался.       — Вы только представьте! Жизнь за кулисами, вывернутая наизнанку, живые, неподдельные истории актёров, вынесенные на сцену из тесных и тёмных гримерок, размах души, томящейся в клетке суровой реальности. Это будет просто головокружительный успех! Человек, что умеет перевоплощаться, примеряя на себя чужую роль, как никто другой олицетворяет многогранность человеческого гения. Разве это не интересно? И главный вопрос, который можно осветить, — способна ли роль изменить актёра? Заставить его взглянуть на привычные вещи под иным углом, тронуть за живое так, чтобы он смог коснуться сердец тысячи людей. Что творится в душе у такого человека? Вы знаете, Джон?       Джон понятия не имел, что творится в душе у такого человека. Он в своей-то ещё до конца не разобрался. Тем более, если актёр будет преподносить клады своего внутреннего мира в такой же заунывной манере, как на вчерашнем спектакле, то Натаниэлю, пожалуй, до конца жизни не хочется знать о тайнах закулисья, вывернутых наизнанку. На его взгляд, это не было такой уж страшной потерей, но у драматурга, очевидно, было иное мнение на этот счёт:       — Ах, многие, слишком многие этого не знают! И даже не понимают, какое это упущение. Ведь что лучше всего способно сплотить людей? Как вы считаете?       За всё это время Мейкпис так ни разу и не вспомнил о том, что намеревался пообедать. Натаниэль, тоже не обратив на это никакого внимания, сделал задумчивый вид.       — Общая цель, — наконец ответил он. — Вера. Ненависть.       Драматург рассмеялся.       — Какие-то мрачные перспективы, вы не находите, Джон? Искусство! Вот что объединяет людей сильнее, чем ненависть, и даже сильнее, чем любовь. Чувства быстротечны, изменчивы, зависимы от обстоятельств, и только искусство вечно. Лишь оно способно заставить душу трепетать, как от самой настоящей любви…       А тем временем, Натаниэль успел покончить с обедом. Он поднёс салфетку ко рту, тщательно пряча за ней зевок. Его абсолютно не тронула речь драматурга, так как пресловутый «трепет» был ему уже хорошо знаком. И являлся он ничем иным, как желанием, чтобы принудительный экскурс в искусство поскорее кончился.       Правда, он совсем не ожидал того, что спустя секунду разговор с Мейкписом покажется ему очень даже неплохим времяпровождением. Потому что в противоположном конце кафе он увидел знакомое лицо, которое хотел видеть даже меньше, чем десяток просителей разом за дверью своего кабинета. И ладно бы, ничего особенного пока что не произошло, но то, как Уилсон начал недвусмысленно изучать взглядом посетителей, сказало Натаниэлю о многом. Он никогда не страдал эгоцентризмом, но что-то подсказало, что ищут именно его. Что ж, ещё один мозговой штурм он сегодня явно не выдержит.       — Даже представить трудно, в каком восторге будет премьер-министр, узнав о том, что готовится что-то грандиозное. Что-то даже грандиознее прошлых пьес…       Натаниэль поднялся из-за стола немного поспешнее, чем позволял себе при иных обстоятельствах, и поймав на себе удивлённый взгляд драматурга, ослабил галстук.       — Мистер Мейкпис, вам не кажется, что тут жарковато?       Мейкпис удивлённо поднял брови.       — Не кажется.       — А мне вот очень даже. Вы не будете против, если мы немного прогуляемся?       Тем временем, Уилсон уже успел преодолеть половину кафе, как его вдруг кто-то окликнул, заставив задержаться у крайнего столика. Натаниэль решил, что это его шанс.       — Какой-то вы странный сегодня, Джон, право слово, — со смешком сказал драматург после того, как его чуть ли не выдернули из-за стола. — Но я отчасти вас понимаю. Юношеские порывы иногда свойственны и взрослым людям, ведь нет ничего плохого в том, чтобы ненадолго расстаться с серьёзностью.       Как только они оказались между столиков, Мейкпис взял его под руку, и Натаниэль, решив этим воспользоваться, повернулся так, чтобы фигура драматурга полностью его загораживала от всех любопытных глаз. После чего скорым шагом направился к лестнице, увлекая за собой никак не умолкавшего Мейкписа.       — А порой и вовсе происходят события, от которых температура вокруг так и норовит подскочить, сердце бьётся быстрее и жизнь кажется прекрасной, как никогда. Ах, молодость, пора любви!       Натаниэль сам не понял до конца, покраснел он или побледнел. Его спасло только то, что Мейкпис не смотрел на него, слишком занятый подъёмом по ступенькам, тогда как Мэндрейк иногда перепрыгивал через две, лишь бы поскорее оказаться подальше от кафе.       — Как сейчас помню то чудное время. Мне было немногим больше, чем вам, и именно тогда я влюбился…       Чуть не споткнувшись, Натаниэль поспешно выпрямился и заглянул через плечо, не столько, чтобы определить, где находится Уилсон, сколько в попытке скрыть смущение от тут же нагрянувших без спроса мыслей.       — Кхм, вы вроде хотели поделиться со мной концепцией…       — Так вам действительно интересно?       У драматурга загорелись глаза. Сочтя, что это всё-таки лучше, чем выслушивать историю о его первой любви, Мэндрейк кивнул.       — Предположим, вы воплотите это в жизнь. Откуда тогда собираетесь черпать вдохновение? Всё-таки не думаю, что актёры будут в восторге, если вы поставите их перед фактом, что их личная жизнь будет обнародована.       — Что вы, Джон! Я не собираюсь выставлять это на всеобщее обозрение без согласия главных действующих лиц. Но поверьте, многие об этом мечтают! Вы не представляете, сколько драм скрывает жизнь каждого актёра, и речь не о карьере, а о чём-то более личном, например, осуждение семьи, неуверенность в себе, непонимание со стороны общества. Это очень тернистый путь, поверьте мне. И далеко немногим удаётся взобраться на вершину славы, пройдя лабиринт судьбы, наполненный соблазнами и извилистыми тропами.       Оказавшись в длинном и просторном коридоре, Натаниэль почувствовал себя немного спокойнее. Стены здесь были выкрашены в светлые оттенки жёлтого и зелёного по рекомендации одного приверженца цветотерапии, но вместо успокоения нервной системы волшебник раз за разом убеждался в том, что у того советчика напрочь отсутствовало чувство вкуса. Впрочем, у Мейкписа было точно такое же мнение насчёт этого коридора, так как он каждый раз кривился и бросал что-то из арсенала своих малопонятных фразочек. Но в этот раз он даже забыл прокомментировать ненавистный коридор, так как едва поспевал за Мэндрейком, умудряясь при этом разглагольствовать насчёт внутреннего гения, живущем в каждом человеке искусства.       — Но знаете, в чём главная проблема? — с невыразимой тоской во взгляде сказал драматург. — Как подобное новшество примут в свете? Все жаждут новизны, но никто не хочет провала. Любая перемена — это всегда риск, а как известно, сколько людей, столько и мнений, и с любым, даже неправильным, приходится считаться.       — И что вы собираетесь делать в случае… — Натаниэль повернулся к Мейкпису, уловив, как предвкушение успеха стирается с его лица под давлением уныния.       Но внезапно остановился, боковым зрением заметив, как в пролёт, откуда они только что вышли, неспешно просовывается фигура Уилсона. Вот он поворачивает голову в одну сторону, изучая немногочисленных прохожих, в основном, клерков. И ему понадобится примерно три секунды, чтобы повернуться в другую, прямо туда, где на фоне изысков нетрадиционной медицины, выкрашенных в зелёный цвет, министр внутренних дел старался слиться со стеной.       — Не знаю даже, если честно… Вам же известно, какая неопределённость сейчас повисла в сферах искусства и культуры? А ведь они неразрывно связаны между собой…       Зажав в локте руку драматурга, Мэндрейк деревянно развернулся к повороту, что располагался практически прямо перед ними, и тут же ускорился. Даже не видя Уилсона, он отлично представлял, как тот уже полностью оказался в коридоре, и их разделяло каких-то жалких сто двадцать градусов.       — Так вот, эта глобальная неопределённость…       Три секунды… Чёрт, скорей бы уже этот поворот!       — …может и не сыграть на руку, тут уж как карта ляжет. Джон, да куда мы бежим?       Одна! Ещё немного!       Чуть не столкнувшись с каким-то волшебником, Натаниэль был вынужден резко притормозить, отчего драматург по инерции пробежал ещё два лишних шага, едва устояв на ногах.       — Да что, в конце концов, происходит? — не выдержал Мейкпис.       Натаниэль не ответил. Опасаясь, что они всё-таки были замечены, он, прикрываясь спиной идущего впереди волшебника, аккуратно выглянул из-за угла.       — Конечно, я понимаю, что хорошая физическая форма это достаточно веский повод для пробежки, но я ещё ни разу не замечал, чтобы кто-нибудь делал это в рабочее время. Джон, я давно хотел у вас спросить…       В голове Мэндрейка тут же промелькнуло опасение, что Мейкпис снова заведёт свою любимую шарманку начёт «поры любви», поэтому наугад дёрнул его за рукав, не отводя взгляда от фигуры посреди коридора. Он не был уверен, что в этой ситуации было хуже: стены цвета протухшего яйца или Уилсон, который вёл себя крайне подозрительно. Тем временем, драматург тоже выглянул из-за угла.       — Если мне не изменяет память, это один из помощников мистера Ффукса, — глядя поверх плеча Натаниэля, он нахмурился. — Как же…       — Мистер Уилсон.       — Да, верно. Полагаю, вы от него прячетесь?       Оставив, наконец, наблюдательный пост, Мэндрейк вздохнул. Не стоило надеяться, что Мейкпис ничего не заметит, однако вечная насмешливость в его взгляде наверняка обзаведётся ещё парочкой оттенков после подобного инцидента.       — Чем же он успел заслужить ваше недовольство?       — Это долгая история.       — Осмелюсь предположить, что всё дело в даме сердца. Между молодыми людьми именно это зачастую становится камнем преткновения…       Впрочем, он не стал уделять этому слишком много внимания, заметив по кислому выражению лица Джона, что тот вовсе не горит желанием сейчас это обсуждать.       — Что ж, похоже, я и так отнял у вас достаточно времени, — драматург вынул из кармана платок, и в поистине театральном жесте приложил его ко лбу. — Мы ещё вернёмся к этому разговору. Я же могу на вас надеяться?       Натаниэль заставил себя улыбнуться.       — Конечно.       Едва отделавшись от драматурга и чувствуя себя невероятно уставшим, Натаниэль добрался до своего кабинета уже почти к концу рабочего дня. Он даже и не заметил, как за суетой и бесконечными делами незаметно наступил вечер, застилая город едва заметными сумерками. Оказавшись на улице, Натаниэль глубоко вдохнул морозный воздух. Вдоль улиц, несмотря на ещё светлое небо, начинали зажигаться фонари, и в груди волшебника мгновенно кольнули недавние воспоминания, отчего даже холодный ветер на миг перестал ощущаться. И мысль, непривычная и волнующая что-то глубоко в сердце, отдалась там незнакомым прежде трепетом. Его ждут.       Но только добравшись до дома и выйдя из машины, Натаниэль каким-то шестым чувством ощутил, что что-то не так. И с каждым шагом это ощущение лишь усиливалось. Неужели Бартимеус успел опять что-то натворить, пока его не было?       Как только ворота остались позади, первое, на что наткнулся волшебник, был взгляд Бартимеуса, который оказался очень далёк от того, каким джинн смотрел на него сегодня утром. В узких зрачках ярко-жёлтых глаз не читалось ничего, кроме немого вопроса, о содержании которого волшебник не догадывался ровно до тех пор, пока не ступил на порог.       Не успел он дойти до двери, как внезапно откуда-то справа материализовался бес, судя по всему, до этого момента бывший невидимым. И ладно, если бы заключительным событием этого вечера стало бы чьё-то запоздалое письмо, с которым бес и прибыл. Но в этот раз судьба была не на его стороне. Письмо действительно имелось, оно было зажато в маленькой зелёной лапе, а вот в хвосте…       — Кхм! — поднеся кулак ко рту, бес кашлянул. — Достопочтенный мистер Мэндрейк, от лица вашего многоуважаемого коллеги, моего не менее достопочтенного хозяина, мне поручено доставить вам это послание в кратчайшие сроки. Как видите, я уже здесь! Кто, как не Баргл, смог бы выполнить любое поручение лучше, чем кто-либо ещё…       Выражение лица Натаниэля сделалось таким, словно он проглотил лимон. И дело было даже не в неожиданном поведении низшего духа, который с поклоном протянул ему письмо. И как бы ни хотелось и дальше продолжать делать вид, что он сторонний наблюдатель, ситуация его никоим образом не касается, и вообще непутёвый бес ошибся адресом, но взгляд джинна, что буквально приклеился к нему, быстро вернул его с небес на землю.       Бартимеус по-прежнему не сказал ни слова. Натаниэль прекрасно знал, что это плохой знак. Возможно, даже хуже, чем то, что спустя долгую и мучительную минуту ткнулось ему под нос.       Букет. Чёртов букет жёлтых роз в блестящей упаковочной бумаге, шуршащей при каждом движении хвоста, в котором он и был доставлен. Волшебник понял, что Бартимеус уже прекрасно знает, от кого они, и тяжко вздохнул. Вот ведь… Уилсон-Дебилсон.       — Мистер Мэндрейк, мой господин настоятельно велел передать это вам, — вклинившись в немую сцену, как ледокол, бес ещё воодушевлённее взмахнул письмом.       И судя по тому, как зрачки Бартимеуса окончательно превратились в едва заметные щёлочки, жить тому осталось недолго. Натаниэль решил, что ему всё-таки нужно вмешаться в судьбу посыльного.       — Возвращайся к своему хозяину, — прохрипел он так, словно вышеупомянутый лимон застрял у него в глотке. — Передай мистеру Уилсону, что я получил письмо.       — И букет, — учтиво подсказал бес.       — И букет, — согласился Натаниэль, стараясь не смотреть на Бартимеуса.       Зато бес просиял. Он выпрямился, став очень похожим на морского конька, и с большим, чем требовалось, усердием постарался избавиться от цветов, пихнув ими волшебника в грудь.       — Кто, как не Баргл, смог бы доставить любое письмо в самые кратчайшие сроки…       Будто внезапно очнувшись, Мэндрейк схватил букет, бесцеремонно впихнул Бартимеуса в дом и захлопнул дверь. Воцарилась тишина. Стоя спиной к джинну с дурацкими розами в руках, Натаниэль подумал о том, что сегодня явно не его день. Очевидно, что джинн не только встретил беса раньше него, но и успел его припугнуть, иначе зачем тот предпринял попытку спрятаться?       В конце концов, поговорить с Бартимеусом в любом случае придётся. Натаниэль собрал всё своё мужество, втянул воздух так глубоко, как только смог, и обернулся. Но Бартимеус его неожиданно опередил.       — Итак, — сказал он без единой эмоции, — тебе дарили множество вещей самой разной степени ненужности. Зачастую именно твои дражайшие коллеги. От подарочного сертификата на посещение бассейна, где тебя ни разу не видели, до эрху. Хотя это лучше оставить без комментариев…       — А нельзя вообще обойтись без комментариев? — без особой надежды спросил Натаниэль, чувствуя, что ближайшие часа два Бартимеус от него точно не отстанет.       И тот не собирался разрушать эту уверенность.       — Я бы с радостью. Но штука у тебя в руках попросту не оставляет мне выбора. Как думаешь, Нат, какое место она займёт в списке хлама, который с завидной регулярностью появляется у тебя дома?       — Бартимеус…       — Что-то мне подсказывает, что это возьмёт золотую медаль. Можешь даже засушить их для коллекции или своего очередного заклинания. Но будь аккуратнее, возможно, там окажется побочный эффект в виде умственной отсталости.       Натаниэль отчасти понимал причину такого тёплого приёма. Он лишь не понимал одного: почему до сих пор стоял посреди гостиной в пальто, шарфе и с розами в руке, будто вернулся со свидания. Да ещё и Бартимеус ситуацию лучше не сделал, а даже наоборот: напрочь убил всё хорошее настроение, в котором пребывал волшебник какие-то жалкие полчаса назад. Уже особо не заботясь о том, насколько глупо он выглядит, Натаниэль сунул цветы подмышку и взялся за письмо.       — Вот сейчас и узнаем, — стараясь держать негодование в узде, спокойно сказал он, — в честь чего мне подарили заявку на такой побочный эффект.       Бартимеус фыркнул, то ли насмешливо, то ли презрительно, Натаниэль уже не разобрал.       Он догадывался, что ничего хорошего от Уилсона ждать не стоило, поэтому содержание письма его не обрадовало. Если бы все его худшие опасения насчёт одного конкретного человека внезапно обрели форму и нависли над ним серьёзной угрозой, то выглядели бы они именно так. Как это письмо, в котором словосочетание «приватная обстановка» мелькало чаще, чем его имя. И помимо всего прочего, внизу стояла подпись, место встречи и время. Вот чёрт.       — Судя по тому, как ты побледнел, Уилсон сообщает, что рюши и кружева больше не в моде?       Натаниэль почти машинально отметил, как изменился тон Бартимеуса, что уже успел отойти от него и демонстративно отвернуться к окну. Обычная нагловатая насмешливость, приправленная игривым любопытством, однако сейчас всё это звучало как-то по-другому.       — Я не ношу рюши, — отчего-то брякнул Натаниэль, будто самая главная проблема состояла именно в этом.       — Ты был от них без ума.       — Я носил их не потому, что мне этого невесть как хотелось…       — О, да брось, ты часами не мог от зеркала отклеиться. Сомневаюсь, что в Парламенте хоть когда-то был дресс-код на количество складочек, торчащих из-под рукавов.       Медленно вдохнув и выдохнув, Мэндрейк попытался успокоиться. Не то, чтобы это хоть когда-то помогало в случае с Бартимеусом, но сейчас, как говорится, все средства были хороши. К тому же, не случилось ничего страшного. Пока что. Всего лишь букет, всего лишь приглашение. Он был уверен, что это не займёт много времени. К тому же, цветы выглядели действительно красиво, несмотря на то, что такой подарок вызывал чересчур противоречивые чувства. Словно прочитав его мысли, Бартимеус бросил быстрый взгляд сначала на него, потом на розы.       — Цвет пивной отрыжки, — констатировал он, с придирчивостью флориста оглядев композицию.       От раздражения Натаниэль едва не смял письмо, которое держал в руке. Ему не хотелось снова возвращаться к тому, с чего начался этот разговор, поэтому он стойко проигнорировал ценное мнение джинна.       — У меня остались ещё кое-какие дела, — вместо возмущений сказал он, уповая на то, что Бартимеусу хватит такта остаться на своём месте и не попытаться отобрать письмо, чем с недавних пор он стал злоупотреблять.       — Не утруждайся, я уже прочёл, — и предупреждая немой вопрос во взгляде волшебника, Бартимеус ткнул пальцем ему за плечо, где в воздухе висел маленький Импульс.       Натаниэль едва удержался, чтобы не закатить глаза.       — Мы же договорились.       — Мы договорились, что ты не бросаешь свои чересчур важные бумаги где попало, а я не трогаю их всеми возможными способами. Как видишь, письмо у тебя в руках, и я к нему не прикасался.       Похоже, спорить было бесполезно. Вздохнув, Мэндрейк сложил листок обратно и убрал его в карман пальто, заметив, как джинн снова отвернулся.       — Ладно. Я иду на встречу с Уилсоном, — сказал он, и так зная, что Бартимеус уже об этом догадался.       Так же, как и о том, что любые ошибочные мнения нужно пресекать на корню, особенно тогда, когда они рискуют разрастись с неимоверной скоростью. Вероятно, бегать сегодня от источника вероятной проблемы было несколько опрометчиво, но Натаниэль мгновенно забыл об усталости, когда до него в полной мере дошло, что именно происходит. Такое точно не терпело отлагательств.       И только поэтому Натаниэль прямо в обуви прошёл в гостиную и опустил розы на диван, краем глаза заметив, как Бартимеус скривился.       — Поставишь их в воду. Или лучше вообще ничего не делай. Я скоро вернусь.       И быстрым шагом покинул гостиную.