Холодная чешуя

Живя в нескольких метрах под землёй, в месте, изолированном от внешнего мира, Дрим привык к тишине, наполненной только ритмичным звуком капающей воды и звоном цепей по каменному полу. Дрима не беспокоят громкие звуки — он глуховат по сравнению с другими расами от природы. Но зато Дрим хорош в другом. Там, где для одних лишь твёрдая почва, Дрим слышит язык, на котором с ним разговаривает земля. Дрожь и рокот, расходящиеся подобно кругам на воде от брошенного камня. Дрим улавливает, чувствует каждую такую вибрацию. Может определить размер, вес, количество и примерную характеристику находящихся рядом. Человек ли, зверь или другой. Свой, чужой. Эффективный навык, делающий из него первоклассного охотника и помогающий заприметить приближение к камере задолго до появления глухого скрежета сапог у порога. К Дриму заглядывали редко, и чаще всего по двум причинам. Первая — вспоминали, что его вообще-то надо кормить. Второе — выставляли столь редкое зрелище напоказ заинтересованным зевакам, которые пучили глаза и привередливо охали, советуя хозяину этого места пригласить священника или лучше зверобоя. Когда Дрим скалил зубы или показательно рычал, любопытных как ветром сдувало. Что к лучшему. Они всегда только раздражали и разыгрывали его голод, и так никогда не усмиряемый. Обычно нытье желудка удавалось игнорировать, но после таких посещений изо рта ещё целый день капала слюна, а в животе жгла дыра. Сейчас приближающихся шагов несколько. Торопливые, обрывистые и какие-то странные. Дрожь от них накладывается друг на друга, смешивается, заставляя Дрима, в поиске более чётких вибраций, прилечь на бок и плотно прижать ладони к полу. Это не танец. Это не бег. Это трепыхание. Непрекращающаяся битва. Кого-то ведут, нет, тащат сюда. Двое людей и третий, сопротивляющийся, но уже сдающийся под чужим напором. Двигается странно, словно хромая и едва держа равновесие. Дрим задерживает дыхание, чтобы лучше следить за происходящим, но очень скоро дрожь битвы затихает и неизвестного теперь волочат как мусорный мешок. И здесь существует только одна конечная остановка. Темница Дрима. Они, люди, с ядовитым воркованием называют это место хлевом, и Дрим ненавидит это слово всей душой. Хлев — для скота. Лучше считать себя заключенным, чем продуктом для дальнейшего потребительского использования. Дрим поднимается на четвереньки и подталкивает себя ближе к стене. Затаившись в самом тёмном углу, ждёт, вцепившись взглядом в нависающий силуэт железной двери. Отсчитывает секунды, прежде чем улавливает скрежет ключа в узком замке и на одном дыхании наблюдает, как дверь с харкающим скрипом отползает в сторону, соскребая слой пыли и грязи. В камеру входят двое. Бугаи, работающие на хозяина — старые знакомые. Надзиратели: полны мышц, вонючего человеческого пота и запаха алкоголя, никогда не исчезающего изо рта. Когда они рядом, Дрим старается как можно меньше дышать и не пробовать языком воздух. Иначе затошнит. Они те немногие, на кого голод Дрима не срабатывает. Только желание убить, как источник заразы и мерзости, и бросить на съедение падальщикам. Мужчины даже не смотрят в сторону Дрима. Знают, что он не сможет приблизиться к двери. Всё их внимание на том, кого они так старательно несли сюда. Когда удерживаемый крепкой хваткой силуэт предпринимает попытки к сопротивлению, один из людей, что повыше, встряхивает его за шкирку, другой, ниже на голову, громко ругается. После, без какой-то предварительной проверки, закидывают свою ношу внутрь камеры, с тем же рвением, с которым из окна избавляются от отходов. Один плюёт на землю. Другой деловито отряхивает руки и, развернувшись, тянет за собой своего дружка. — Вот зараза, он меня укусил. Драный нелюдь! — ворчит низкий напоследок вместо прощания, используя имя, которым люди так презрительно нарекают непохожих и других, опуская их ниже себя. Высокий неприятно хохочет, соглашаясь. Дверь с громким ударом, от которого дрожь проходит по стенам, закрывается. Шаги удаляются, оставляя Дрима одного. Одного, вместе с неподвижным телом в нескольких метрах перед собой. Хоть оно и может показаться человеческим, чужой запах, так быстро распространяющийся по темнице и липнущий к кончику языка, говорит больше. Влажная шерсть и что-то терпко-горькое. Так значит, филайн . Это неожиданное прибавление. Дрим никогда и не задумывался о том, что у него появится сосед по несчастью. Ведь такого как он старались содержать в одиночку. Ценный товар требует хоть малой капли ухода и, что не менее важно, безопасности. Это не то, чего можно достигнуть рядом с рептилией, страдающей от хронического голода и пожирающей всё, что на глаз попадётся. Это мнение о Дриме правда лишь на процентов шестьдесят, всё остальное — от людского страха и баек, на этом же страхе выращенных. Одним словом, не хотите, чтобы Дрим кого-то сожрал — не подпускайте к нему никого ближе чем на метр. Старый принцип, которого люди исправно придерживались всё то время, что чешуйчатый томился здесь. Поэтому данный случай уникален. Нового соседа Дрима закинули сюда без каких-либо предварительных проверок, не разделили камеру дополнительными преградами и не ограничили передвижения. Помимо всего прочего, на голову кошачьего одет мешок, закрывающий половину лица. Это как бросить слепого кролика в клетку с тигром. Люди либо желали смерти филайну, либо нисколько не беспокоились о его безопасности и дальнейшей судьбе. Останется ли он жив или будет сожран голодным зверем. Оба варианта полностью оставались на совести исполнителя — самого Дрима. Осознав сложившуюся ситуацию, Дрим пялится в одну точку. Он смущён? Рад? Взволнован?! Всё вместе. Сейчас в его голове целая неразбериха эмоций, что наваливается разом подобно урагану после засухи. Ведь изо дня в день, находясь здесь, Дрим испытывал только всепоглощающую скуку. И голод. Ну и иногда злость, но на неё зачастую просто не хватало сил. Пока Дрим копошится в собственных мыслях, как в спутанном клубке нитей, его сосед подаёт первые признаки жизни. Он стонет, словно после удара, и глухо кашляет, едва не выплёвывая собственные связки. Предпринимает попытки двинуться, собирает себя из аморфной кучки на полу и сразу, потратив секунду на оценку окружения, отодвигается к ближайшей стене. Всё это филайн совершает неловкими, шаткими движениями, в которых отчётливо улавливается накрученное как пружина напряжение. Осторожность. Он знает, что в комнате не один, но при этом продолжает оставаться на изломанных четвереньках, ползая на коленях и подталкивая себя вперёд сжатыми вместе руками. Дрим и хорошим зрением не блещет, особенно в полутьме, но того, что есть достаточно, для подтверждения ранних догадок. На голове филайна действительно мешок, перекрывающий всё выше носа — как клобучок, надеваемый на голову хищным птицам. Но то не единственное. Передние лапы незнакомца связаны крепкой, тугой верёвкой, и заключены в плотный лоскут ткани, надёжно обмотанный несколько раз. Аналогично с ногами — сведены и сцеплены с уровня лодыжки. Все ограничения вместе превращают филайна из хищника, известного своей ловкостью и проворностью, в неловкую личинку, способную передвигаться только на четвереньках или ползать на корточках и коленях. Дрим мысленно смеётся над возникшим перед глазами образом. Возможно, он должен испытывать жалость к соседу по несчастью, вот только сам Дрим находится почти в том же положении несколько недель. Или месяцев? Год... Явно больше. Прошло намного больше. Дрим потерял счёт времени. Он действительно старается не считать, не сосредотачиваться на данном аспекте своего заключения. Ведь это как мостик, что с легкостью приведёт к бездонной пропасти в его собственном сознании. Она всегда там. Эта дыра. Поглощающая, бездонная, чей голод сильнее его собственного. С каждой секундой становящаяся больше, шире. Когда от неё нельзя уйти, лучше игнорировать, для сохранения здравомыслия. Наконец-то нащупав стену, филайн упирается в неё спиной. Подтягивает к животу колени и наклоняется вперед. Замирает, полностью обратившись в обоняние и слух. Старается почувствовать. Уловить неизвестность, и то, что скрыто в ней. Так они и сидят. В тишине и присутствии друг друга, вжимаясь в противоположные части камеры как напуганные звери, с которыми их так пренебрежительно сравнивают люди. Застоялый воздух быстро наполняется запахом чужого страха и злости, заставляя Дрима невольно поморщиться и спрятать язык. За всем этим он улавливает и каплю аромата чужой крови. Ещё свежей, не застывшей, пропитавшей ткань белой рубашки. Слюна во рту собирается против воли. Проходит час, два, дольше. Без движения и хоть какого-либо внешнего стимула, дымка усталости привычно окружает Дрима, спутывая мысли и притупляя реакции. Голова тяжелеет, холод сковывает движения и мысли. Сосредоточить внимание на чем-то и просто думать становится сложнее. Дрима вновь клонит в сон. Он так устал спать. Это больше и не похоже на сны, скорее на выпадение из реальности, как черные, пустые пробелы в памяти, и только в лучшем случае. Раньше сны Дрима были способом сбежать от сжимающих со всех сторон стен, но в какой-то момент прутья клетки проросли и внутри его сознания. Дрим, не задумываясь, двигается, чтобы растянуть онемевшие руки и ноги, гремя цепями и разрывая тишину. Филайн мгновенно реагирует. Дёргается. Вжимается ещё сильнее в стену, стараясь слиться с ней, и, пригнувшись, поднимает в воздух хвост, плёткой бьющий из стороны в сторону. Шипит, обнажая зубы до дёсен и раздраженно водит головой, пытаясь найти источник звуков, предугадать возможное нападение, готовый укусить в ответ. Видно, как усиленно под мешком дёргаются его уши. Наверное, должно выглядеть устрашающе. На самом деле — просто жалко. Всю прежнюю тяжесть сна как рукой снимает, и Дрим прыскает от смеха, едва ли сдерживая свой гортанный рокот. Филайна это только сильнее выводит из себя, шипение срывается на предупреждающий вой и резаный оскал. Он не видит Дрима. Вокруг него лишь тьма, наполненная чужим голосом, эхом и клацаньем когтей. Невидимый враг, с которым филайн, даже находясь в столь невыгодном положении, готов сражаться из последних сил. Напуганная маленькая зверюшка, что так отчаянно старается сделать себя больше. Смелость не перечит глупости. — Спокойнее. Я всего-то хотел повернуться на другой бок, а ты уже мне здесь истерику разводишь, — посмеиваясь, объясняет свои действия Дрим. Встав, показательно тянется и затем садится на колени. Филайн, застыв, внимательно слушает, теперь точно определив, где находится Дрим, и повернув в его сторону голову. Больше не шипит, но всё ещё вызывающе показывает зубы и машет хвостом. Ни капли дружелюбия. Где люди таких находят? — Можешь расслабиться. Я не собираюсь тебя есть. Конечно, если они снова не забудут принести еды. Тогда всё может стать чуточку веселее. Возможно, Дрим просто не умеет успокаивать и внушать доверие, так как от его слов кошачий, только успокоившийся, раззадоривается ещё сильнее. Дрим не может вспомнить, когда у него последний раз был собеседник. Нормальный собеседник. Тот, кого можно поставить наравне с собой и ждать хоть какого-то понимая и уважения. А не угроз, унижения и открытого презрения. И это так волнительно. Такая малость и так много возможностей! Наконец-то узнать, как там снаружи, приоткрыв маленькое окно в свободный мир. Почувствовать новое в статичной, всегда одинаковой камере темницы: новый голос, запах и мысли. Подтверждение того, что жизнь за пределами этого места — не выдумка его спутавшегося разума. От предвкушения во рту Дрима вновь собирается слюна. Глупый, нежеланный и низменный рефлекс. С момента, как он оказался здесь, волнения и хоть какие-то эмоции ему приносило только предстоящее принятие пищи. Новый сосед Дрима его внезапный энтузиазм не разделяет. На все наводящие вопросы и косвенно брошенные фразы отвечает только шипением и ударами хвоста. В какой-то момент и вовсе поворачивается к нему спиной, предпочитая в качестве собеседника стену. Что не малость раздражает. Дрим, конечно, предполагал, что мог потерять навыки общения, но он же не мог стать настолько скучным, что в замен ему предпочитают неживой предмет. — Может хотя бы скажешь, как тебя зовут? — предпринимает ещё одну попытку Дрим. Ответ — ожидаемая тишина. Оставшись у стены, филайн сворачивается в клубок и подтягивает ноги к груди, явно подрагивая от холода воздуха и высасывающего любое тепло каменного пола, но продолжая старательно делать вид, что спит. Глупая игра. Но Дрим не хочет идти напролом, вместо этого решает подыграть. Впереди у них целая вечность на одну маленькую комнату, полную темноты и сырости. Выбрав положение поудобнее и подтянув себе под щёку самое ценное сокровище — подушку, набитую соломой и кто знает чем ещё, Дрим укладывается на пол. Передохнуть тоже не помешает. Прошедшие несколько часов и так были насыщеннее всего, что он пережил за долгое время.

***

Дрим всегда чуток к происходящему вокруг, когда спит. Когда ты высший хищник, стоящий на верхушке пищевой цепи, непозволительно допустить нападение, только из-за того, что твои глаза закрыты. Поэтому он просыпается сразу, как замечает дрожь земли от чужого шевеления. Едва приоткрыв один глаз и не изменяя ритм своего дыхания, он изучает. Как и следовало ожидать, это его новый сосед. Филайн неловко пробирается бочком и перекатами, создавая много лишнего шума, словно животное с четырьмя перебитыми лапами. Принадлежащие к кошачьей расе должны быть символом грациозности и незаметности, здесь же — полная противоположность. Звука больше чем от человека и передвигается хуже годовалого детёныша. В этот раз Дриму удается подавить смешок и не только из-за того, что он не хочет себя выдавать раньше времени. Филайн мельтешит на небольшом клочке камеры, делая круги от стены и обратно. Каждый раз водит головой из стороны в сторону, как локатором, и пытается нащупать что-то перед собой. Насколько это возможно в его нынешнем положении. Останавливается, вытягивает вперёд связанные руки и водит ими перед собой, прежде чем делает ещё один прыжок-перекат, параллельно изучая окружение подметающим пол хвостом. Как слепой котёнок натыкается на новые стены и недовольно фыркает, замирает и пробует воздух ртом, прежде чем повернуться обратно. Повторяет. Изучая свою новую территорию, старается всеми силами не наткнуться на соседа, удивительно точно избегая воображаемой линии, разделяющей камеру на две половины. Дрим прищуривается и слегка поворачивает голову на бок, замечая паттерн в чужом поведении. Возможно, филайн что-то настойчиво ищет, так как уже несколько минут ходит по одной и той же линии, не меняя направления, но с каждым кругом становясь всё более раздраженным своей неудачей. В конце концов, кошачий разочарованно падает на пол. Прижав к груди колени и сложив на них голову, упирается слепым взглядом в пустоту. Туда, где продолжает неподвижно лежать Дрим. Рептилия ловит каждое движение и внимательно осматривает надетый на голову чёрный мешок, пытаясь представить, как выглядит лицо под ним. Просто любопытство. Дрим так давно не видел других себе подобных напрямую. Так близко. И живого. Это напоминает странный, сюрреалистичный сон. Ведь желания Дрима так редко исполняются. Он не замечает, как теряется в другом. Забывает о времени, месте и необходимости оставаться незаметным. Его словно засасывает в тёплый омывающий поток, из которого не хочется выбраться. Кажется, это называется любованием. Сложно. Не нужно. Но так... Увлекательно. — Где здесь вода? Голос врывается в сознание Дрима и как пинок возвращает его обратно в реальность. Первые несколько секунд он просто моргает, приходя в себя. Только после понимает, что голос не принадлежит ему и не является очередной галлюцинацией его мозга. Сосед. Филайн. Он заговорил. Пусть всего на мгновение, Дрим ощущает в груди блеск искр щенячьего восторга. Их быстро приходиться поймать и потушить, предотвращая бесконтрольный пожар и возвращая себе прежнюю собранность. Слишком глупо радоваться таким мелочам. — Не притворяйся, что спишь. Я спрашиваю, где в этой дыре вода. Ах, да. Ему задали вопрос. Чужая грубость напоминает отчаянный, жалкий скулёж. Дрим не хочет заострять на этом внимание, но голос у филайна действительно приятный. Лучше всякого человеческого лая и даже собственного, уже заржавевшего и сухого. Нужно ответить. — Неужели не смог справиться сам и наконец-то решил заговорить? Глухо откашлявшись через смех, мило интересуется Дрим, уперев голову об руку. Его забавляет мгновенная реакция — то, как другой возмущенно поднимает хвост, напрягает плечи и оскаливает зубы. Выплёвывает явные ругательства, которые, к сожалению, Дрим не может разобрать и перевести. Он уже во многом забыл их общий язык и не гордится этим. — Разве спрашивая что-то у незнакомца, не нужно проявить хоть толику вежливости? — более сдержанно, но не менее насмешливо разъясняет свою позицию Дрим, игнорируя нападки. На это заявление филайн громко фыркает и поворачивается к Дриму спиной, показывая своё отношение и ответ. Он явно считает, что над ним насмехаются или вовсе желают надурить. Может, всё дело в простом высокомерии. Но Дрим видит под чужой кожей и шерстью истинную причину. Страх. Окруженный сплошной темнотой, лишенный главного органа чувств, средств самозащиты и хоть какого-то преимущества, кошачий находится в неизвестной месте с неизвестным соседом, от которого несёт старой кровью и падалью. Между ними нет доверия. Единственное, что может превзойти страх — это естественные потребности. Дрим умеет выжидать, поэтому ложится обратно, на своё место, в этот раз больше не закрывая глаза. Нужно всего несколько часов. Для Дрима, всегда окруженного полутьмой, это — привычное течение времени. Для его соседа, только недавно оказавшегося в подобных условиях, такое наравне с извращенной пыткой, где единственный ориентир — это биение собственного сердца и тяжелое дыхание. — Пожалуйста. Где в этом месте находится вода. Теперь голос не столь заносчивый. Приглушенный, шершавый от скрежета пересохшего языка. Филайн поворачивается обратно лицом к Дриму и садится на колени. Это смирение. По-другому в этом месте не выжить. — Она находится в корыте рядом со мной, — поясняет Дрим, указывая кончиком хвоста в нужном направлении. — Для тебя это десять шагов вперёд и поворот направо. Другой отвечает не сразу. Поворачивает голову в нужном направлении с нечитаемым, скошенным выражением лица. — Я не доверяю тебе достаточно, чтобы подходить ближе чем на метр, — напрямую заявляет филайн, больше не скрывая своих мотивов. Резкий контраст. — Тогда ты не сможешь заполучить свою драгоценную воду, — снисходительно объясняет Дрим. — Ты можешь пододвинуть или сместиться сам, — между раздражением и просьбой пытается настоять кошачий. — Нет. Не могу. Мои лапы связаны и сцеплены со стеной и полом, — Дрим выразительно гремит железными цепями. Те мёртвыми чёрными червями скользят вокруг него. — Встать полностью не могу, передвигаться тем более. Филайн хмурится, напряженно прикусывая нижнюю щёки изнутри. Он явно обдумывает и взвешивает все варианты, которых у него было не много. Довериться незнакомцу или продолжить ждать неизвестного в поисках лучшего решения? Ответ приходит быстро. — Хорошо, — филайн делает глубокий вдох, выпуская небольшое облачко тёплого пара, собираясь с мыслями и силами. — Хорошо, я подойду. Только... Только не нападай на меня. Пожалуйста. Звучит наивно. По-детски. Но Дрим постарается. В конце концов, как бы его не называли люди, он не монстр. Ему хочется в это верить. — Обещаю, — соглашается Дрим. Привстаёт и отодвигается в сторону, чтобы случайно не оказаться на пути слепого кота. Цепи и железные обручи натягиваются, сдавливая его чешуйчатую кожу. — Я буду указывать тебе направление, где искать. Неуклюже поднявшись, филайн неловко кивает и направляется к невидимой границе, которую он ранее так старательно избегал. Сжавшись и преодолев себя, делает первый неуверенный шаг вперёд, и сразу замирает, ожидая нападения и готовясь мгновенно отпрыгнуть в сторону. Но ничего не происходит. — Смелее, — вновь подбадривает Дрим, стараясь звучать как можно мягче и дружелюбнее. Филайн сразу поворачивает голову на его голос. — Шесть небольших шагов по прямой. Каждый маленький шаг для кошачьего — это ещё и целая борьба с неизвестностью и внутренними сомнениями и страхами. Это читается в каждом его движении, в редких облегченных вздохах и последующей приоткрывающейся уверенности. Они на верном пути, но это только начало. — Теперь ты рядом со мной. Поверни направо. Сделай шаг и корыто будет на полу перед тобой, — равномерно диктует инструкцию Дрим. Он специально говорит чуть громче, чтобы дать ведомому возможность сориентироваться в пространстве. Это помогает, но в то же время заставляет того испуганно дёрнуться в сторону от неожиданно звучащего рядом голоса. Отдышавшись от маленького испуга и кивнув, филайн последовательно выполняет инструкции. Всё делает равномерно. Вытягивает вперёд руки и очень скоро с радостным вздохом упирается в свою цель — ржавое, полное острых углов, поцарапанное корыто с водой внутри, отдающее запахом скота. Но даже в таком сомнительном состоянии это — живительная, желанная вода. Поэтому кошачий без раздумий падает перед корытом на колени и наощупь склоняется ближе. Он не может собирать её в ладони и подносить к лицу, но тут не стоит вопрос аккуратности. Пьёт прямо так, ртом, прижимаясь губами к поверхности и делая большие, громкие глотки. Несколько раз даже давится, но с рвением припадает обратно, не желая упустить даже каплю. Дрим, когда пьёт, со стороны выглядит не лучше и, желая дать своему соседу чуточку приватности, он перестаёт пялиться, переводя взгляд в сторону. Его глаза сами собой замечают чужой хвост. Длинный и с виду такой прилизанный. Гладкий. Шелковистый. И он всего в нескольких сантиметрах от Дрима. Его кончик подрагивает, а рептилия не может перестать завороженно смотреть. Неожиданно он хочет прикоснуться. Почувствовать чужую шерсть под своими пальцами. Он ведь должен быть таким мягким. Приятным. Нежным. Тёплым и живым. Это не грубые, высушенные трупы крыс, которые приносили ему в ведре. Это не колючая подушка под его боком. Что это? Охотничьи инстинкты? Или просто любопытство? Дрим не знает. У него в голове нет даже места для этих вопросов, только щекочущее, игривое желание податься вперёд. Впервые за долгое время он действует раньше, чем думает. Это может стать вредной привычкой. В одном Дрим точно оказывается прав — шерсть на хвосте нежная и мягкая. По такой хочется неторопливо проводить пальцами и перебирать, наслаждаясь самим ощущением. К сожалению, Дриму такой возможности не дают. Сперва его оглушает громкий полувскрик. В следующее мгновение перепуганный филайн, только что мирно пьющий, отскакивает в сторону как чёрт из табакерки, разбрызгивая воду и в процессе ударяясь о корыто с глухим звоном. Ни одного обдуманного движения, только инстинктивная реакция. По инерции, совершенно не контролируя свои движения, он летит в бок. Вытягивает вперёд лапы, запинается, валится и кувыркается, сконфуженно махая конечностями в воздухе. Останавливается только у противоположной стены, врезавшись в неё как в конечную остановку. Так и лежит полубоком, громко и тяжело дыша, с торчащей то тут, то там клочками шерсти и выпрямленным трубой хвостом. Дрим не может перестать смеяться, хоть и накрывает рот ладонью. — Мне казалось, что в роду у тебя должны быть кошки, а не маленькие пугливые кролики! — хихикает Дрим, стараясь успокоиться. Выходит плохо. Да и ему не хочется прекращать. Когда он вообще последний раз смеялся? По-настоящему. С этим щекочущим чувством в животе, болью от улыбки в щеках и рокотом, против воли льющимся из лёгких. Дрим громко вздыхает, наконец-то выравнивая дыхание. Он ощущает капли колющих слёз в уголках глаз и ноющую, приятную боль в мышцах живота. Он чувствует себя настоящим, а не засохшей оболочкой из кожи, костей и выедающего изнутри голода. И это обилие переживаний, эмоций, в промежутке нескольких часов. Утомительно, но так приятно. — Да иди ты! — придя в себя, с жарким возмущением выплёвывает филайн. На первый взгляд может показаться, что он зол, но его щёки смущённо покраснели, а хвост боязливо обвивает заднюю лапу. — Ты обещал, что ничего не сделаешь! — в этом возгласе звучит неприкрытое недовольство. — Извини, извини, моя вина, — искренне старается объяснить Дрим, виновато опуская голову. Он не будет извиняться за свою реакцию, но нарушить обещание — это другое. — Я не собирался на тебя нападать, правда, но мне так захотелось потрогать твой хвост... Не было никакого злого умысла, только моё дурацкое любопытство! Ещё раз извини. В этот раз филайн не взрывается новой порцией ругательств. Внимательно слушает, постепенно опуская шерсть и хвост. Теперь он выглядит менее злобно и не столь напугано, но напоследок всё равно громко фыркает, дёрнув головой. — Хорошо, — на выдохе, полном усталости от пережитого, заключает филайн, но в конце наказывающим тоном, каким отчитывают детёнышей, добавляет, — Но больше не делай так! — Конечно. Впредь буду держать себя в руках, — расплывшись в неловкой улыбке, соглашается с условием Дрим, хотя тут же кисло сморщивается. Он не хочет нарушать шаткое доверие, только строящееся между ними, но и погладить чужую шерсть ему теперь тоже очень хочется. Расставить приоритеты оказывается не столь просто. — И ещё, — неуверенно продолжает филайн, после недолгого молчания. — Спасибо, что помог с водой. Сказав это, сразу отворачивается обратно к своей стене, выставив на обозрение свою спину — уже традиция. Дрим не замечает, как начинает улыбаться. Искренне. Даже когда ложится обратно на своё место, упираясь лбом в подушку и вылавливает шум чужого дыхания. Невольно следит за ним, боясь, что оно исчезнет, а вместе с ним, и его владелец, вновь оставив Дрима одного. Засыпать под звуки другого живого существа — то же, что наслаждаться тёплом костра или успокаивающими лучами солнца. По всему этому Дрим неимоверно скучает. Впервые за годы заключения ему снится лес. Ему снится свежий воздух, ветер, перебирающий его волосы и трава, щекочущая лапы. А не сжимающие его под прессом стены.

***

На следующий день, который наступает не с рассветом, а по отсчёту внутренних часов, Дрим открывает глаза после неожиданно приятного сна и встречает филайна в середине того же процесса, что и ранее. Изучающим их маленькую камеру-темницу. Действуя более уверенно и решительно, он не боится пересекать середину комнаты и с особым упорством уделяет внимание каждому углу, вмятине и попадающемуся на пути камню. Для оценки чаще всего использует хвост или вовсе не стесняется утыкаться носом. Возможно, как и у всех кошек, у филайна есть усы, но с такого расстояния Дрим не может сказать точно. Особо долго кошачий кружится около железной двери, всеми силами стараясь найти в ней пробоину, трещину, хоть что-то. Задерживается около небольших щёлок, обычно служивших окошком, но сейчас закрытыми застежками. Видимо, уловил слабое дуновение сквозняка или принесённые запахи, филайн старательно принюхивается и скребёт связанными лапами, жалобно фыркая. Результат всех стараний и попыток отрицательный. Неудовлетворённый, филайн, недовольно сморщив губы, наконец-то отступает, явно стараясь скрыть своё разочарование. Одно из первых, здесь предстоящих. Ещё пару секунд покружившись около корыта с водой и для вида намочив язык, он фыркает и отходит обратно к своему месту у стены. К замершему Дриму приблизиться не пытается, держа в голове его примерное расположение и не желая тревожить чешуйчатого. Пока сосед по камере с явным дискомфортом привыкает к своему новому месту пребывания, Дрим наслаждается происходящим. Это лучшее, что происходило с ним за долгое-долгое время, и возможно, это подло и низко, радоваться тому, что теперь кто-то другой заточён с ним под землёй, в месте, из которого нельзя выбраться, но рептилия не думает об этом лишний раз, слишком завлеченная таким необычным подарком судьбы. На который просто приятно смотреть. Чем Дрим и занимается в своё свободное время, не беспокоясь, что его могут заметить за слежкой. А поскольку у Дрима всё время свободно, он наблюдает за кошачьим каждую секунду. Жутко? Возможно, но кто его может осудить? Хоть движения филайна и ограничены, в них всё равно прослеживается плавная кошачья элегантность. Упругость, которую не скрывает даже тонкая ткань верхней одежды. То, как он сворачивается от холода, когда спит. Как вытягивается, зевая. Кажется, не будь на нём всех этих верёвок и ограничителей, он сможет изогнуться в любую форму и дугу по своему желанию. Как жаль, что Дрим этого не увидит. Нагнувшись вперёд, кошачий в очередной раз старается снять со своих лап ограничители. С особым рвением и всей своей ненавистью цепляется зубами за стягивающую ткань до выглядывающих из-за губ дёсен. Тянет на себя, трясёт из стороны в сторону, как пойманную дичь, и раздраженно шипит, но всё без толку. Верёвки и мешок не простые и выдерживают всякое внешнее воздействие. Такие делает из кожи или желудков пиглинов. Существ, живущих в мире жара и лавы и сражающихся с врагами намного страшнее людей. Прогрызть такое не так уж и просто. Разорвать — тоже. Даже Дрим не уверен, что смог бы. По крайне мере в своем нынешнем, изнеможденном состоянии, когда и собственные железные цепи тянут к земле и вызывают отдышку. А ведь когда-то он мог порвать их руками. Какая жалость. Окончательно расстроившись в своих тщетных попытках, филайн раздраженно фыркает и выплёвывает ткань. Так же тратит несколько минут на попытки стянуть с головы мешок — столь же бессмысленно. Материал, вцепившись в кожу, крепится на голову с помощью цепких ремней и, скорее, потребуется содрать скальп вместе с ним ради желаемого результата. Дрим невольно косится на собственные лапы. Туда, где запястья охватывают толстые кандалы. Чешуи там нет и подавно, только тонкая, кровоточащая от любого трения кожа. Почти что плёнка, под которой виднеются тонкие сосуды. Именно поэтому Дрим так сильно не любит двигаться лишний раз, ведь железо безжалостно впивается в плоть. Один раз такая же рана на левой передней лапе вспухла, начала неприятно пахнуть и выплёвывать густую жёлто-зеленую жидкость. Это был первый и последний раз, когда люди выказали Дриму хоть какое-то снисхождение и жалость. Дали ему свои лекарства, намазали рану смесью трав и настоев, пока Дрима колотило в волнах жара, а разум пузырился в лихорадке. Он плохо помнит те дни, но даже тогда с него не сняли ни один из кандалов, оставляя его прикованным до последнего момента. Оставили даже тот, что давил на гниющую плоть, вызывая адскую боль и заставляя Дрима выть и подавлять желание самостоятельно отгрызть больной кусок плоти. Дрим по сей день уверен, что если бы не выбрался тогда, не пошел на поправку, благодаря собственному упорству или чуду, люди бы просто отрубили ему переднюю лапу по самый локоть, предотвращая дальнейшее заражение. Скорее, не желая больше возиться с ним и прикладывать каких-то дополнительных усилий. Он им нужен живым, но не обязательно целым. Покачав головой, отгоняя рой неприятных воспоминаний, Дрим возвращается в настоящее, к более увлекательному и интересному. К кошачьему, который задумчиво водит хвостом по полу и смотрит куда-то в потолок. Так хочется позвать. Начать простодушную беседу. Говорить о чём угодно, лишь бы чужой голос, как сладостная песнь, заполнял пустоту камеры и его собственного разума. И тут Дрим понимает, что не знает самого важного. То, что непозволительно упустил из внимания ранее. — И всё же, как тебя зовут? — как можно мягче и приветливее обращается Дрим, старясь скрыть внезапный детский энтузиазм. Его встречает продолжительное молчание, и Дрим думает, что его сосед вновь проигнорирует все попытки начать разговор. Но, видимо, не в этот раз. — Ты так желаешь знать моё имя? — интересуется филайн, наклоняя голову в его сторону. — Ну как-то же мне нужно к тебе обращаться, а я считаю это важной информацию в отношении тех, кто собирается томиться под моим боком черт знает как долго, — вслух размышляет Дрим и быстро добавляет. — Конечно, если хочешь, я могу называть тебя пугливым кроликом, клочком шерсти или даже Мурзиком, но нутром чувствую, что ни одно из них не придётся тебе по вкусу. — Верно мыслишь, — кивает головой филайн, а уголки его губ неожиданно приподнимаются. — Но, как кто-то столь дружелюбный на вид, может, ты представишься первым? Как жест добрых намерений? Дрим знает, что у некоторых рас имена имеют большое культурное значение. Может, это одна из них? — Дрим. Моё имя Дрим. Собственное имя, так долго не касавшееся языка, даже кажется чужим. Произнеся на выдохе, Дрим, замирает, обращаясь в слух, ожидая реакции и слов, как глотка воды во время жажды. Филайн не встречает его шутками или едкими комментариями, только задумчиво кивает головой, прежде чем ответить. — Моё — Джордж. Не грубо, не резко. Просто имя, которое идеально ложится на образ. Дополняет недостающий кусочек пазла. — Приятно познакомиться, — энергично выпаливает Дрим, не замечая, сколь широко улыбается сам, часто пробуя кончиком языка воздух. Он бы и радостно возил хвостом по земле, но железные кольца больно впиваются в плоть, держа его на месте. Дрим настолько окрылён своим маленьким успехом, чужим именем, что даже невольно пугается, когда его сосед продолжает разговор, а не впадает в привычное молчание. — Дрим, ты же скейли? — заинтересованно спрашивает Джордж. — О, ты догадался. Как? — Дрим чуточку удивлён, сколь легко его раскрыли при их малом прямом взаимодействии. — Твой чешуйчатой кожей тут каждый угол пропах, — фыркает Джордж. — Сложно, знаешь ли игнорировать. Иногда ночью издаешь это странное, сухое шипение, а ещё тут на полу можно найти разбросанные высушенные чешуйки и кусочки старой кожи, — кошачий водит хвостом вокруг себя, собирая грязь и морщась. — Мерзко. — Всего лишь часть моей природы, — непринужденно объясняет Дрим и наигранно вздыхает. — Прости, что не прибрался. Не знал, что у меня будут гости. — В этот раз прощаю, — подражает его тону Джордж, напуская серьезный вид. Задумчиво вздыхает, прежде чем продолжить. — И всё же, какого ты истока? Ящерица? Исток. Природа, заложенная в их генах. Делающая их столь уникальными и так разительно отличающимися от людей. То, чего сами люди так боятся, презирают и неимоверно хотят себе. Зависть их силам, способностям и незримой близости с природой сервера. — Близко, но нет, — хитро улыбается Дрим, окидывая взглядом своё чешуйчатое зелёное тело и длинный хвост, протянутый по полу до самой стены. Замечательный и единственный экземпляр, жаль что в таком состоянии. — Крокодил? — вновь предпринимает попытку Джордж, чуть сильнее наклоняя голову. — И снова мимо, — хихикает Дрим, но горделиво выпячивает грудь, — но людишки часто путают меня именно с ним или вовсе с драконом. Считаю за комплимент. — Странно, что не с лягушкой, — шутливо добавляет Джордж. Он уже на самой середине их камеры, придвинулся, не заметив того сам. Нет прежнего напряжения в движениях, может, только едва заметная настороженность. — Эй! Не похож я на лягушку! Ты меня ещё даже в глаза не видел, — с детской обидой тянет Дрим, зашипев и высунув раздвоенный язык. Лягушки — даже не рептилии, как так можно сравнивать! — Мне не нужно зрение, чтобы чувствовать, — замечает Джордж, прежде чем самодовольно продолжить. — Например, я знаю, что ты постоянно смотришь на меня. Мне, конечно, это льстит, но не надо делать это столь в открытую. — Неправда, ничего я не слежу, — на автомате пытается оправдаться растерявшийся Дрим, хотя не то чтобы раскрытие маленького секрета беспокоит. Ничего ведь не изменится. Может, только пошатнётся уверенность в собственных навыках скрытности, которые и до этого были лишь остатками прошлого. — Конечно, конечно, — якобы соглашается Джордж, приговаривая и кивая, прежде чем переключиться к изначальной теме разговора. — И всё же, кто ты? Как давно Дриму не задавали этот вопрос. И вновь, этот щенячий, скачущий от волнения восторг. — Змея. И ящерица. Вместе. Я гибрид, — последовательно, с колющим волнением объясняет Дрим, наблюдая за реакцией. Такие как он — нечасто появляются на сервере. А выживают — тем более. Не все гены могут прижиться вместе. Не каждый родитель захочет выхаживать химеру — под гнётом обстоятельств или простых культурных запретов. Дриму же повезло. Для тех, кто дал ему жизнь, он не был принуждением. Он был желанным подарком, за который они были готовы бороться. И даже умереть. В горле неприятно колет, поэтому Дрим силой выдёргивает себя обратно в реальность. Вновь цепляется за Джорджа, как за спасательный круг. — Гибрид? Ох, — удивлённо вздыхает Джордж, но в его голосе нет недоверия. Скорее, взволнованное предвкушение перед открытием нового. — Я знал, что это возможно, но не думал, что встречу в живую. Особенно в таком... Месте. — Гибриды для людей особо ценны, — продолжает мысль Дрим, пожимая плечами. — Слышал, к себе в коллекцию нас хотят даже царские особы. Много намазанных мёдом обещаний, вот только едва ли Дрима там ждёт сладкая жизнь. Скорее, засунут в заспиртованную банку и поставят на всеобщее обозрение. Хотя нынешнее его существование едва ли отличается. Но он хотя бы живой. Следующие несколько часов Джордж заинтересованно расспрашивает Дрима, словно собирает досье. Дрим и рад: как покрасоваться своими природными навыками, так и наконец-то отдаться в поток расслабляющего разговора. Любопытство Джорджа перебивает его страх, и он пододвигается ещё сильнее. Находится ближе. Дрим уверен, что если бы филайн не был связан, то уже давно бы прыгал и крутился вокруг рептилии, детально изучая с детским энтузиазмом. Мог бы без зазрения совести залезть Дриму в рот, чтобы осмотреть столь заинтересовавшие его загнутые назад зубы и спрятанные под дёснами ядовитые клыки. Не созданные для того чтобы рвать и ломать. Помогают справляться по-другому — хватать из засады и удерживать, не давая жертве вырваться, пока яд не заполнит кровеносную систему, помутнив сознание и мысли. Дрим любил процесс охоты: засады и правильно выверенное нападение приносили ему большое наслаждение; но намного практичнее было просто смазывать ядом кончики своих стрел и лезвие меча. Хотя, по секрету, один из клыков надломан из-за попыток людей когда-то очень, очень давно собрать у Дрима этот самый яд. Грубая, неаккуратная работа. С тех времен, когда Дрим ещё предпринимал попытки сопротивляться. Вырывался и крутился как мог, невзирая на тянущие его кандалы и прижимающий к полу железный обруч, всеми силами целясь зубами в руки, что держали его за волосы. Тогда он не желал предлагать людям часть себя на блюдечке, ведь они уже забрали у него достаточно. Сейчас же прошлая борьба кажется крайне бессмысленной. Очень скоро, уставшие и озлобленные, люди облили его зельем слабости, но, даже не имея больше возможности полноценно сопротивляться, Дрим с наслаждением наблюдал, как дрожат от страха чужие руки.

***

— Они же будут нас кормить? Джордж, видимо проснувшийся пока рептилия пила, вновь в середине комнаты. Взъерошенный, он сонно клонит голову в бок. Даже не видя, пытается пригладить свою одежду на ощупь, но выходит плохо. Ранее белая рубашка теперь вся покрыта размазанными ржавыми пятнами. — Раз в день или два обычно приносят, — отвечает Дрим. Отодвинувшись от корыта обратно на своё привычное место, он пытается размяться и хоть капельку растянуть ноющие мышцы и зудящие кости, конечно, насколько ему это позволяют оковы и цепи. — Если, конечно, не забывают. — Как это так? — удивленно переспрашивает Джордж, вскинув голову и обеспокоенно повернувшись к двери. — Хозяин этого места не сильно беспокоится о благополучии и здоровье тех, кто оказывается в этой темнице. Мы худшие из худших и заслуживаем, по их мнению, только объедков со стола. Или просто те, кто отвечают за нашу кормёжку, заливают себя алкоголем до беспамятства. Нам остается только ждать, когда они протрезвеют. Именно те двое бугаев, которые притащили Джорджа сюда, отвечают за обеспеченность этой камеры. Уборка, охрана и доставка еды. Но было ясно как день, что ценится их внушительность, гора мышц и готовность исполнять приказы, а не то, как хорошо они исполняют свои обязанности надзирателей. У Дрима с этими двумя личные счёты. Отсутствие еды и последующее мучительное, почти никогда не прекращающееся голодание — меньшее из их заслуг. — И ты говоришь об этом так смиренно и просто... — приглушенно комментирует Джордж. Это жалость в его голосе или разочарование? Дрим не может разобрать. — Не кажется, что я могу хоть что-то с этим сделать, — пожимает плечами Дрим, опуская взгляд. — Кормят, и уже хорошо. Даже если кормят его мусором. Даже если порой издевательски дразнят, уменьшая порции или водя едой перед носом, пока рептилия не может ничего сделать, кроме как наблюдать и ощущать, как желудок скручивается в узел, а слюни бесконтрольно стекают по подбородку на пол. Даже если Дрим уже не помнит, каково это — не ощущать голод и изнеможение. — Я боюсь спросить, но, что они предлагают? — без какого энтузиазма уточняет Джордж. Дрим же, наоборот, загорается, начиная радостно перечислять по памяти, загибая пальцы. — Мёртвых крыс, сухих крыс. Иногда остатки цыплят. Если повезёт, подкинут рыбьи головы. Один раз они отдали мне целый окорочок со стола! А ещё один раз принесли мне лягушку! Живую! — Дрим довольно жмурится, вспоминая маленькое земноводное. Когда оно ещё живое и целое, то всегда приятно щекочет глотку. Змеиные инстинкты требующие проглатывать маленьких животных целиком тогда ликовали. Мечтательно вздохнув и чмокнув губами, рептилия напевает. С губ снова стекают слюни и приходится смущенно вытереть их ладонью. — Вот бы почаще так шиковать давали. — Как много энтузиазма, — скептически замечает Джордж, явно не разделяя рвения, но не осуждая. Кладёт голову на подтянутые к груди колени и впивается невидящим взглядом в железную дверь. Он явно голодал. Кто знает, как давно филайн ел, перед тем как оказаться в этой клетке. Почему его вообще решили поместить сюда — под землю, далеко от света и всего остального мира? Это странно по многим причинам. Не соответствует обычному поведению людей. Дрим не умеет начинать разговоры, поэтому просто говорит, что думает. — Джордж, мне кажется странным, что ты оказался здесь. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Джордж. Видно, как под мешком на голове дергается одно ухо. — Люди обычно любят таких как ты. Кошачьих, — начинает Дрим. Он не задерживается, говорит всё, что приходит на ум. — Забирают к себе под опеку в свои тёплые дома, где держат, как домашних животных. На вас большой спрос, если не ошибаюсь. Богатый человечишка отдал бы приличную сумму, чтобы ты улёгся у него в ногах или подставил бок. И это абсолютная правда. Таких как они люди вылавливали по разным причинам. Для охотничьего азарта, из простой неприязни, ради использования их тел как ещё одного материала, и, конечно, чтобы подчинить своей воле. Сильных запрягали в повозки, надевали на них плуг, заставляли таскать тяжести, работать на себя по любой прихоти. Те, кто получил от природы не столь отталкивающий вид и смирный нрав, становились объектом вожделения другого плана. Красивые певчие птицы в золотых клетках. — Только представь, — вздыхает Дрим, погружаясь в дымку мечтаний. — Еды до отвала, мягкие покрывала в собственном спальном месте, тепло огня, защита от непогоды и полная безопасность. Джордж слушает. Молча. Почти не шевелясь и едва дыша, не перебивая. Губы приподнимаются, обнажая клыки и демонстрируя острое презрение. — Гладкая, красивая, чёрная шерстка, гибкое тело, — перечисляет Дрим, взглянув на своего напрягшегося соседа, и сладко добавляет. — Уверен, что под этим мешком спрятаны красивые глаза. Новый хозяин оторвал бы тебя с руками, отдал кучу денег и души бы не чаял. — А ты бы согласился? — после непродолжительного молчания шепотом спрашивает Джордж. — На такую жизнь. В тепле, уюте и сытости. В том, что они так любят называть любовью и заботой. — У меня бы терпения не хватило, — искренне, даже не задумываясь, отвечает Дрим, щурясь и щёлкая челюстями. — Попробовали бы они меня только погладить или посюсюкаться, я бы им сразу руку откусил и сжевал всё что осталось на месте. Или просто задушил, пока спят. Дрим может мечтать о хорошей, сытой жизни, но точно не под боком и покровительством людей. По крайней мере, он надеется, что не изменится хотя бы в этом. Что не пошел бы на поводу этих человеческих желаний. — Тогда мы с тобой не столь разные, — через неожиданный смешок прыскает в кулак Джордж. Чужой ответ приходится ему по вкусу. Свой же он даёт не сразу. — Все эти блага, эти богатства, эта безопасность не даётся просто так, — неторопливо начинает Джордж. Из-за эха кажется, что он не говорит, а напевает, и этот голос, тягучий голос, заглушает весь остальной шум. Становится центром, живой кровью этой маленькой клетки. — Взамен люди забирают нечто более важное. Вырывают и выбрасывают, заменяя на тугой ошейник. То, что нельзя заменить лаской, милыми словами и принятием пищи пять раз в день. Твоё имя. Твоё естество, — глаза Джорджа закрыты, но он смотрит прямиком на Дрима. — Твою свободу. Слово как гром. Слово, как резко ударивший в лицо поток ветра из лёгких. Дрим и забыл, что такое свобода. Она вообще реальна? Или это просто глупая мечта. Сказка? Уже не имеющие смысл обрывки воспоминаний, потерявшие вкус, цвет и значение. Дрим и не помнит, когда не ощущал на своей шее массивный железный обруч. И он потерял её, но не получил в замен ничего. Джордж находится здесь всего два дня. Он ещё не разрушен. Ещё не жалкая версия себя. Он всё ещё верит, надеется. Та самая свобода всё еще горит в его невидимых глазах и течёт вместе с его кровью. — Джордж, отсюда нельзя сбежать, — сдавленно лепечет Дрим, словно старается отговорить другого. Уберечь от необдуманных глупых поступков. — Либо ты становишься их маленьким питомцем, добровольно сажая себя на цепь, либо остаешься здесь. Либо сгниваешь, либо они считают тебя тратой ресурсов и просто избавляются. Здесь только молот и наковальня. Но хотя бы в одном из случаев есть шанс не умереть глупой смертью. — Мне не подходит ни один из вариантов, — на лице Джорджа широкая улыбка. Самая яркая, за все эти дни. Ни капли страха и сомнений. Даже когда лапы связаны, а сам он ослеплён, взгляд Джорджа направлен далеко вперёд, вне этих стен, вне этого места. Дрим и не знает что и думать. До этого он бы посчитал это глупой наивностью, но сейчас… Этот маленький осколок чужой решительности внушает уважение. Джордж ещё хочет, может, и будет сражаться. Каждую секунду и каждый имеющийся шанс. Как долго он протянет? Как скоро он сломается? В какой момент сломался сам Дрим? Недели? Месяца? Годы? Нескончаемые дни стонов, шипения и рычания, когда он сдирал свои когти, стараясь выцарапать каменные стены. Когда ломал зубы, в надежде разгрызть цепи и кандалы на лапах. Бессмысленно бросался к двери, душа самого себя и сдирая чешую до кровоточащего свежего мяса. — Ты всё ещё можешь попытаться подыграть. Им. Понравиться, — подавленно шепчет Дрим, хоть уже и чувствует — бесполезно. Тяжело отговорить самоубийцу, когда он уже свесил ноги с края обрыва. — Чтобы они забрали тебя отсюда и потом просто сбежать. — Не думаю, что и этот вариант теперь для меня возможен, — с грустным смешком отвечает Джордж, опуская голову на грудь. Его хвост нервно ворошится по земле. — Почему? — Я же говорил. Мы с тобой похожи. У меня тоже не хватило терпения, когда один из них попытался пригладить меня и надеть мне на шею ошейник. Джордж поднимает перед собой руки и, словно находясь в своих мыслях не здесь и не сейчас, вычерчивая им косую линию сверху вниз. — Я выцарапал ему глаза своими когтями, — самодовольно говорит Джордж. Ни страха, ни сомнений. Решительное принятие собственных поступков и их последствий. Он ни о чём не жалеет. — По крайне мере, я пытался и очень надеюсь, что попал в цель. Видимо, они оба обречены сгнить здесь. Это новость поселяет в Дриме не только гордость за чужой поступок. Но и семена страха, прорастающие в животе. Хозяин никогда не любит тратить ресурсы впустую. У всего, что ещё дышит под его "опекой" и внимание должна быть цель. Польза. Дрим, как бы он это ни ненавидел, знает своё предназначение. Он редкий экспонат. Символ человеческой власти и силы, способной вогнать в цепи даже самого неукротимого монстра. Игрушка для обозрения. Кошачьих почти всегда воспринимали только как человеческих компаньонов. Приятное, красивое дополнение к статусу. Джордж собственными когтями разорвал эту возможность. Захотят ли они оставить его, когда он показал свою непригодность? Людские поступки сложно предугадать, но они всегда неимоверно жестоки к не таким как они.