Холодная чешуя

Еду приносят на следующий день. Дрим, уловив характерную дрожь земли, пригибается и отползает к стене, вперившись взглядом в дверь. Джордж, ранее безвольно валявшийся от изнемогающего голода в середине камеры, вопросительно приподнимает голову на звук цепей. — Идут, — шикает Дрим. Джордж сразу оказывается на четвереньках. Обеспокоенно машет хвостом, неуверенно замерев на месте, не зная, куда податься: затаиться, как Дрим, или, поддавшись искушению, воспользоваться случаем и напасть. При полном отсутствии шансов на успех, Джордж не хочет упустить и самую малую возможность выбраться отсюда. — Даже не думай! — лает на него Дрим, готовый, если потребуется, броситься и прижать филайна к земле, чтобы не дать совершить самоубийство. — Сейчас их двое. Они сильнее, больше, безжалостней и могут принести с собой оружие. Ты изнеможён, слеп, едва стоишь на ногах! Передвигаешься, как детёныш и не ел последние несколько дней! Хотя бы… Хотя бы не в этот раз. Последние слова Дрима звучат как мольба к чужому здравомыслию. Филайн замирает. Обдумывает. Он прекрасно понимает своё состояние и положение на игровом поле при следующем ходе — пешка для пустого обмена. И с завязанными глазами в обычных условиях он мог бы дать отпор, ориентируясь только на звуки и запахи, но сейчас, ограниченный в передвижении, Джордж лишён своего самого главного козыря — ловкости. Без неё Джордж перед людьми как груша для избиения. Одно неверное движение, и они не пощадят. Милосердие не их добродетель. В Джордже достаточно разума и инстинкта самосохранения, чтобы остудить собственный пыл и дать заднюю. Вжаться спиной в дальнюю от входа стену и, осев на пол, стать не более чем тенью. Не сейчас. Ещё рано. Не известны все карты как свои, так и оппонента. Порой выжидание лучшая стратегия. Убедившись, что филайн не собирается вытворять что-то очень глупое, Дрим, вздохнув с облегчением, возвращается обратно к подсчитыванию чужих шагов. Они уже на пороге. Дверь отбрасывается в сторону, прорезая слух ржавым скрипом и заставляя обоих вздрогнуть, и пропускает внутрь камеры массивные людские силуэты. Тот же мерзкий запах, те же кривые зубы, гнилая надменность и взгляд сверху. Они любят, когда другие ползают у их ног. Высокий, идущий первым, скалится кривыми зубами, угрожающе постукивая по полу металлическим стержнем, на конце которого сверкает ржавый крюк. Самодовольно окинув Дрима, словно наслаждаясь его смирением и считая это собственным достижением, рассматривает и остальную камеру. Рептилия надеется, что он там встретит только пустоту, но глаза человека быстро останавливаются на одной точке, раскусив затаившегося Джорджа. Насмешливая ухмылка тенью падает на грубое лицо. — Хэй, смотри! Чешуйчатый его не сожрал! Какая жалость, — щёлкает языком высокий, наигранно разочарованно качая головой. — А мы уж надеялись, ты киску целиком проглотил, не подавился и клубка шерсти не оставил. От скольких проблем нас избавил. Гоготнув, высокий щурится на Дрима своими маленькими крысиными глазками. Рептилия, прикованная к земле, не мигая смотрит в ответ, примечая, как из-за массивной фигуры появляется вторая, пониже, с ведром в руках. Он не кажется таким большим, в сравнение, но руки его бьют и держат крепко. — Разочаровываешь, гадюка, видимо, много кормим, — комментирует низкий, окликая Дрима своей любимой из множества кличек. Эта ещё хотя бы не столь унизительная, и скорее показывает, что человек сейчас в хорошем настроение. Теперь заметно, что рука у низкого на уровне запястья неаккуратно обмотана бинтами, пахнущими засохшей кровью и скрывающими памятный подарок — следы зубов с последней транспортировки нового заключённого в эту камеру. Дрим уверен — Джордж испытывает немалую гордость, видя плоды своих стараний, да и сама рептилия не может сдержать злорадно приподнимающиеся уголки губ. — Ладно, вываливай, пусть сами разбираются, — фыркнув, обрезает высокий. Своим стержнем он подцепляет расположенную рядом с Дримом миску, подталкивая ту ближе к ногам своего сообщника. И резко, сразу после, без всякого повода, ударяет жезлом по стене в направлении Джорджа. Его противный хохот режет слух и смешивается с железным, звенящим эхом. Как немое предупреждение — не расслабляйся, о тебе не забыли. Джордж хорошо справляется с давлением и не двигается с места, но шерсть на его хвосте поднимается дыбом. Низкий, пронаблюдав за всем этим, пожимает плечами. Перевернув ведро вверх дном, вываливает в миску содержимое, что с противным хлюпаньем скатывается в кучу. Но он не оставляет еду на середине камеры, а подталкивает ногой как можно ближе в сторону Дрима. Это не внезапная доброта и желание оказать рептилии услугу. Скорее, наоборот. Чтобы Джордж не мог получить свою порцию, не ступив на чужую территорию. Они, верящие в звериную дикость Дрима, провоцируют филайна и рептилию на конфликт, желая своей порции хлеба и зрелищ. Мотивы — скука, банальное желание повеселиться и затаённая обида за свежие раны. Для них это — та же детская игра, где напуганных жучков кидают в одну банку и ждут, когда первый из них откусит другому голову. Довольные проделанной работой, люди кивают друг другу и уходят, хлопнув дверью и выразительно долго поворачивая ключ, словно наслаждаясь стоном замка. Но внимание Дрима уже не на них. На оставленной перед его носом еде, ставшей самой важной вещью в этой камере. Там, в аморфной куче — объедки, потроха и прочие отходы, которые обычно выкидывают вместе с другим мусором в компост или отдают падальщикам и дворовым псам. Ни вид, ни запах не должен привлекать, только отталкивать. Но Дрим уже давится слюной и едва сдерживается от порыва наброситься вперёд ради жалкой попытки хоть капельку заглушить жгучую боль в животе. Никогда не затягивающаяся, кровоточащая язва. Дрим никогда раньше не задумывался об этом, но впервые ему стыдно за своё поведение. За то, что он готов с радостью поедать гниль и грязь. Низко. Жалко. Не перед собой. А перед Джорджем, который подталкивает себя по полу ближе и с отвращением морщится от резкого запаха, громко фыркая. Но теперь это их общий стол. — Вонь отвратительна. Никогда не думал, что скажу это, но как хорошо, что я ничего не вижу, — отплевывается Джордж, поджимая губы. — Из-за твоих рассказов я понадеялся, что будет хоть чуточку лучше. — Так не всегда, — оправдывается Дрим, не совсем понимая своё неожиданное смущение и боязнь осуждения. Ранее чужое мнение едва волновало, а теперь, спустя всего несколько дней знакомства и совместных разговоров, он не решается сделать ранее привычное. Что изменилось? Глаза филайна скрыты мешком, но Дриму мерещиться, что он ощущает его осуждающий, пристальный взгляд. Дрим хмурится, вновь оглядывая кучу и точно подмечая, что она чуть больше обычного — люди предусмотрительно увеличили порцию в раза полтора-два на один лишний рот. Внутренняя жадность требует забрать всё себе и поглотить без остатка ради желанного облегчения. Но услышав урчание чужого живота, Дрим загоняет порыв прочь. — Я… Выберу для тебя что получше, — пытается успокоить филайна Дрим, принимаясь перебирать их предстоящий завтрак, обед и ужин на ближайшие дни, параллельно пытается отвлечься и от сковывающего беспокойства и бесполезных мыслей. Съесть всё равно придётся за один присест, а иначе еда окончательно испортится, и даже их желудки её не переварят. На ощупь куча холодная и склизкая, а при погружении в неё пальцев издаёт характерное хлюпанье. Джорджа рядом заметно передёргивает, а на лице появляется выражение сдерживаемого отвращения. Дрим, старательно осматривающий всё, что находит, хмурится. Порция действительно выглядит хуже обычного. Как будто люди специально старались сделать её как можно более мерзкой, а процесс употребления максимально неприятным и тошнотворным. Это лишь догадка, но судя по их предыдущей реакции на Джорджа, скорее всего правда. Знают, что рептилия съест всё, что кинут, но хотят, чтобы кошачий специально помучился, позабыв о сладкой жизни. Удивительно, но после недолгих поисков, Дрим натыкается на настоящий деликатес — целую, большую и упитанную крысу. Такая померла не от болезни или голода. Встретила свою смерть с переломанной шеей в тисках мышеловки, в беспамятстве поглощая большой кусок сыра. Так и ещё довольно свежая и мягкая! Даже запаха гнили почти нет! Такая за полноценный приём пищи сойдет! Подавив сжавшееся в предвкушении горло и прикусив язык, Дрим прикладывает усилия и пододвигает тушку к чужим лапам. Можно сказать, отрывает от сердца. — Кошачьи же едят мышей. Ты же справишься с крысой? — спрашивает Дрим, отводит взгляд в сторону и закидывает в рот свою порцию, даже не проверяя её содержимое. Всё что угодно, главное заглушить возмущённый хор инстинктов и стон желудка от потери столь редкого деликатеса. Изловчившись, Джордж на ощупь находит и подхватывает крысу между запястьями. Подносит к лицу, обнюхивает. Выражение его лица становится непроницаемым, а сам он сдержанно изучает находку, не набрасываясь отрывать куски, как бы это уже сделал Дрим, который взволнованно наблюдает за чужим вердиктом и решением. — Спасибо. Это хорошо, — удовлетворённо кивнув, наконец отвечает Джордж. Может, в его голосе нет энтузиазма, но слышна искренняя благодарность, от которой внутри Дрима становится неимоверно тепло. Теплее, чем от целой проглоченной крысы. Стоило того. Джордж отказывается есть перед рептилией, а молча отползает к своей стене и уже привычно поворачивается спиной. Решая не прожигать взглядом и предоставив ему желанное личное пространство, Дрим полностью сосредотачивается на еде. Пользуется тем, что больше никто не находится рядом и точно не смотрит, отгоняет прежнюю неловкость и скованность, принимаясь дико заглатывать свою порцию. Пропуская жевание, давится и кашляет через раз, разбрызгивая ошметки и размазывая слизь и грязь по лицу. Это как приступ паники, который невозможно подавить — съешь как можно быстрее, а иначе отберут и оставят на голодную смерть. Следствие постоянного голода, изъевшего сознание Дрима до дыр. От Джорджа слышится негромкий хруст и размерное пережевывание, заканчивающееся тяжелым глотком. После каждого он громко дышит и сдавленно кашляет, но не говорит ни слова и решительно напирает, делая новый укус. Потратив в несколько раз больше вменени на приём пищи, чем Дрим, с облегченным выдохом он заканчивает. На ощупь и по памяти ползёт назад и, найдя корыто, сразу припадает к водной поверхности, делая глубокие, жадные глотки. Он выглядит ещё более изнеможенным и несчастным, чем до еды. — Что-то не так? — обеспокоенно спрашивает Дрим, наблюдая за чужой реакцией. Крыса была отравлена? Нужно было дать что-то другое? Например, в куче, от которой теперь остались только ошмётки и кости на дне блюда, рептилия нашла несколько рыбьих голов. Кошки же обожают рыбу? Джордж опускает голову и крепко сжимает вместе губы, словно его поймали на греховной лжи. — Честно, я… — Джордж замирает и резко прижимает руки ко рту. Бледнеет, жмурится и через силу проглатывает подступивший к горлу комок рвоты. Тяжело дышит и вновь пьёт, притупляя новый приступ тошноты, прежде чем заговорить осипшим голосом. — Я очень давно не ел сырого мяса. Свежих, неразделанных крыс, да и мышей тоже. Дрим удивленно моргает и не отрываясь смотрит на Джорджа, словно у того выросла вторая голова. — У тебя мягкий желудок? — переспрашивает Дрим. Джордж смущенно кивает. Известие странное и неожиданное, но не в плохом смысле. Сам Дрим ел мясо с самого рождения в любом виде и количестве. Мягкий желудок — явление, которым страдали продолжительное время питающиеся обработанной огнём пищей. Так презрительно говорили о людях. И жалостливо — о существах, живущих под их покровительством и властью. Но в мире за этими стенами существовали и те, кто оставался свободен и добровольно питался схожим образом и методом. — Почему ты не сказал мне об этом? — Зачем? Мы же не сможем попросить стейк средней степени прожарки, — с грустным смешком отвечает Джордж. — Пора привыкать и к такому. Ты ешь без каких-либо проблем. Значит, и я смогу. Последние слова звучат едва ли уверенно. Стыдливо. Пока Дрим боялся показаться диким зверем в чужом присутствии, Джордж переживал о совершенно противоположном. — Тебе не обязательно есть только так. Иногда они приносят в общей куче объедки со своего стола. Я постараюсь отыскивать их для тебя, — решительно заявляет Дрим, невольно подаваясь вперёд и не замечая свой порыв. Глупый, глупый порыв, ведущий в никуда. Он не должен этого делать! Не должен предлагать помощь или искать обходные пути, когда впереди их ждёт только тупик. Это ведь бессмысленно! Это Джордж должен бороться с собой, своим телом и старыми привычками! Есть что дают и когда дают, даже если собственное тело отвергает, а желудок сворачивается в тугой узел. А иначе просто никак! Дрим не боролся. Не искал обходных путей. Только принимал и смирялся. Терпел и приспосабливался, отрезая части себя под чужое желание. Это естественный залог выживания — то, что помогло протянуть ему так долго. — Доверюсь твоему чутью и вкусу, но, думаю, еще через пару таких крыс, я привыкну, — хихикает Джордж, сглатывая ещё один приступ рвоты, но не сбрасывая мягкую улыбку, прежде чем прошептать. — Спасибо. Дрим кивает. Больше для себя. Больше для бьющегося на краю сознания роя вопросов и сомнений.

***

В этом месте нет разделения дня и ночи. Есть только тягучий поток времени, стремящийся в никуда и сминающий всё на своём пути. Это пустота. Бессмысленная и беспощадная. И жизнь Дрима здесь тоже бессмысленна. Нет цели. Не осталось мыслей. Он никогда не думает, что произойдёт в гипотетическом, несуществующем завтра, ведь его может никогда не наступить. Не загадывает желания. Не ждёт. Всё статично. Было статично. А теперь появился Джордж. И это изменило всё. Джордж как внезапно зажегшаяся в центре пустоты звезда. Притянувшая к себе до этого бессмысленно плутающий мусор и заставившая его вертеться по орбите, подчиняться своим желаниям. Давая каждому своё направление. Цель. Джордж — новое солнце. Дрим — прибившийся к его жгучим лучам холодный, разбитый обломок некогда чего-то большего. Целого. И он хватается за свой новый свет. Расцветая. Греясь. Всё его существование, за каких-то несколько дней, теперь сосредоточено на Джордже. И Дрим этого не замечает. Игнорирует. Не видит проблему в возникающем щекочущем волнении после долгого сна, в предвкушении желанной встречи, каждый раз как первой. Открыть глаза и с облегчением понять, что он больше не один, выброшенный на краю мира и судьбы. Джордж всё ещё здесь. Теперь он с ним. И он ждёт возвращение Дрима каждый раз, когда неподвластный сон и холод сбивают рептилию и утаскивают обратно в глубину бессознательного. Чтобы встретить. Его голос, запах, смех, ужимки. И действительно ли это проблема? Разве могут быть их комфортные минуты тишины и разговоры обо всём быть проблемой? Их бессмысленное перекидывание самыми дурацкими, непристойными шутками, которые в приличном обществе не скажешь, обсуждение идей столь безумных и глупых, что в другом месте сочтут безумцами и поднимут на смех. Но здесь можно. Они зрители. Они выступающие. Они могут быть всем, кем пожелают, в стенах этой камеры. Их личная сцена. Дрим и забыл, что можно смеяться до посинения и потери дыхания, когда собственный смех превращается в глухой свистящий лай. Щёки болят, лёгкие болят, воздуха не хватает, а он… Счастлив. Это странное чувство. Забытое, нереальное и даже запретное. Дрим не должен быть счастлив в таком месте, в такой жизни и условиях, после стольких лет страданий и отчаяния. Всегда голодный, истощённый, грязный и забывший, что такое свежий воздух и тепло. Но когда нет ничего, даже самое малое может стать всем и больше. Для живущих за пределами этих стен такие простые вещи, как возможность смеяться, улыбаться и испытывать что-то кроме отрицательных эмоций, — естественно. Для Дрима — ошеломляющий, забытый опыт. Это как вновь учиться ходить, дышать. Ощутить маленькую капельку, отголосок того, что можно назвать жизнью, а не существованием. Обычно они с Джорджем просто говорят. Обо всём на свете, что приходит на ум, — ведь это лучший способ скоротать время, зацепиться за него. Перебирают все возможные темы одну за другой, всё, что скопилось в голове Дрима за время заключения. Простые, бессмысленные, глупые, философские и абстрактные. Джордж — хороший рассказчик, а Дрим — непривередливый слушатель. В чужих словах и историях он впервые открывает щёлочку, дающую ему заглянуть туда. В место недоступное и, казалось, давно исчезнувшее, где нет стен, границ и держащих цепей с надзирателями. Это ведь называют свободой? Мир по ту сторону стен и железной двери. Сладкий, притягательный, манящий. Приветливый и готовый всегда принять заблудшего обратно, как улыбка родителей. Оказывается, он изменился не так сильно, по сравнению с выцветавшими воспоминаниями. Теперь каждый день Дрим собирает и восстанавливает их по кусочкам. Ищет утерянное. Находит забытое. Жизнь из его прошлого больше не кажется глупой сказкой, придуманной им самим для успокоения. Оживают прошлые увлечения, интересы, любопытства и хобби. С увлечением Дрим рассказывает Джорджу свои любимые легенды и мифы, которыми он так любил заслушиваться, а страницы с записями стирать до дыр. Делится множеством глупых фактов о готовке и просто пересказывает рецепты, которыми его любовно учила мать и которые сам маленький Дрим, тогда, считал бесполезными, предпочитая свежую убитую дичь. Детально объясняет все правила и особенности выставления ловушек, выслеживания, а также приёмов скрытого нападения, оточенные в бесчисленном количестве удачных охот и побегов. Они говорят о многом. О многом, но не о себе. Для Дрима есть просто Джордж — филайн с приятным смехом, чёрной шерстью, пристрастием к приготовленной пище и слишком большим багажом разношёрстных знаний и фактов о других расах. Для Джорджа есть Дрим — скейли гибрид, любящий охоту, забытую мифологию и легенды разных миров, способный заснуть прямо посередине разговора и обладающий странным пристрастием ко льду. Но никаких предысторий. Никаких раскрытий личной информации. Это граница. Невидимая черта, которую оба не решаются переступить. Ведь так легче, не знать друг друга. Это помогает не привязываться. Это поможет отпустить. Дрим уже привязался. Просто пока он не может признаться себе в этом. Как и во множестве других вещей. Разбираться с собственными мыслями — не его конёк.

***

В отличие от всего остального, находящегося в этой камере, корыто с водой функционировало без помощи людей. В него прямиком проводилась небольшая железная труба, периодически выплёскивающая поток относительно свежей воды. Удивительно находчивая разработка для столь отчужденного места. По крайне мере это обеспечивало заключённым шанс не умереть от жажды. А также предоставляло постоянный доступ к воде, что уже позволяло использовать её не только для питья, но и для поддержания минимальной личной гигиены. Мелочь, а приятно. Если бы Дрим мог, полностью запрыгивал внутрь корыта, используя его как личную ванну, не вылезая от туда. Но цепи держат на месте, не позволяя зайти далеко, поэтому приходится хоть как-то чистить натёртые кандалами места и освежать засохшую, слезающую чешую. Чем Дрим и занимается в данный момент. Присев на колени и задрав край черной майки, держит её в зубах, параллельно аккуратно зачерпывая ладошками воду и поливая особо зудящее место слева под рёбрами. Это помогает снять нестерпимое раздражение. Дрим — уже взрослая особь, но и по сей день его тело продолжает расти, а значит и линять, скидывая слои старой, засохшей кожи. Из-за всех обстоятельств, стресса, изнеможения и голода, естественный цикл Дрима давно сбился. Теперь каждая линька — испытание, когда кожа болезненно слезает рваными, тугими лоскутами, неравномерно по всему телу, и процесс растягивается на долгие дни. В особо тяжёлые моменты, когда зуд становится невыносимым, возникает желание просто содрать с себя чешую до мяса. Дрим, сосредоточенный на себе, не замечает, как Джордж подходит ближе. Молча садится рядом в ожидании и замирает статуей, вслушиваясь в происходящее. Только верхушка мешка на его голове подёргивается вместе со скрытыми ушами под звуки всплеска. Так выжидают подходящего момента, чтобы начать долго откладываемый, неудобный разговор, но Дрим плох в понимании атмосферы, поэтому считает — кошачьему просто интересно находиться рядом и он коротает время в его компании, или филайн просто ждёт своей очереди получить доступ к воде. — Твои лапы же свободны? — спрашивает Джордж, уловив момент тишины между всплесками, приподнимая собственные руки и вытягивая вперёд для демонстрации. — Не связаны, как у меня? — Они в кандалах, но да, — Дрим, выплюнув край майки, мычит и поочередно перебирает пальцами. — Ладони свободны. Как говорил Джордж, своими когтями он попытался выцарапать людские глаза. Руки филайна были его лучшим и эффективным оружием, тем не удивителен метод, который люди выбрали для его обезвреживания. Чаще всего Дрим использовал для нападения собственные зубы и крепкий, удушающий хвост. Да, цепями его сковали, но удивительно, что так и не надели намордник. Люди просто уверены, Дрим не укусит. — Значит, ты можешь посмотреть мой мешок на голове и… — продолжает Джордж, прочищая горло и не решаясь закончить, — Снять его. Звучит так просто и невинно, но Дрим замирает. Отводит взгляд и делает вид, что слишком глубоко погружен в свои мысли или попытки растереть раздражающую прилипшую грязь предплечья. Даже если это естественное пятно на его чешуе. — Там ремни да и только. Их не должно быть сложно расцепить, если у тебя свободные ладони, — ещё раз пытается Джордж, указывая на очевидное и мягко, но настойчиво, пододвигаясь ближе, наклоняя голову вперёд, как бы предлагая взглянуть. Дрим отодвигается в противоположном направлении, прижимая к себе руки и опуская взгляд. Даже не видя его реакции, Джордж быстро различает изменение настроения и явное избегание темы. Конечно, ведь совсем недавно Дрим активно набрасывался на любой вопрос и предложение, не оставляя их висеть в воздухе и радуясь любой возможности потрепать языком или оказать любую услугу. Кошачий смущенно сжимает губы и раздраженно дёргает хвостом, но злость не показывает, словно кружится вокруг напуганного, оплошавшего детёныша. — Дрим, что не так? — прямо спрашивает Джордж, решив не тянуть кота за хвост. Он готов принять отказ, но ему нужно знать причину. Ответ приходит не сразу. — Я не могу… Точнее… — Дрим запинается. Вздыхает. Собирается с мыслями. Он не знает, почему ответить на столь простой вопрос оказывается так сложно. Причины лежат глубже, чем кажется на первый взгляд. — Не можешь или не хочешь? — давит Джордж. — В этом нет смысла! — резко шипит в ответ Дрим, взрываясь и дёргая головой. — Если я сниму с тебя мешок, люди тут же заметят это при следующем посещении! Не оставят просто так и сразу наденут новый. Или сделают того хуже! Это только разозлит их и привлечёт лишнее внимание. Нужно сидеть тише воды, ниже травы и не прыгать под прицел! Дрим и сам не ожидал такой вспышки эмоций и раздражения, но Джорджа, даже не изменившегося в лице, это нисколько не смущает. Он пробует вновь. — Но мы всё равно могли бы попытаться. — Нет, нет, и ещё раз нет, — Дрим энергично мотает головой из стороны в сторону, словно отгоняя стаю надоедливых мух, поселившихся в его голове. Это мысли. Те, что заставляют сомневаться в собственном выборе и шатких принципах. Зачем начинать битву, которую они не смогут выиграть? Ведь Дрим уже подсознательно ощущает каждое решение и действие людей как негласный приказ. Граница, которую нельзя никоим образом пересечь. Неужели это так сложно понять?! Как же он жалок. Если люди отвяжут его от цепей и прикажут сидеть — послушается ли Дрим, как преданная, запуганная собака? — Даже если это ничего не даст, я бы мог просто… Вновь видеть, — вслух размышляет Джордж, пожимая плечами. За его голосом больше нет настойчивого требования. Открытая печаль и тоска. — Мне этого не хватает. — Тут нечего смотреть. Ничего интересного. Тьма и каменные обшарпанные стены, — сдержанно ворчит Дрим, окидывая взглядом их камеру. Он не хочет продолжать этот разговор, лучше закончить его как можно быстрее. Он начинает ощущать себя виноватым, ответственным, будто сам надел на голову филайна этот мешок, поместив того в постоянную тьму. — Я бы хотел увидеть тебя. Сказано так легко и незатейливо, словно для филайна это действительно едва ли что-то значит. Самая простая, невинная просьба из тысячи других. Слова Джорджа — мягкое дуновение ветра, от которого по щекам Дрима рассыпается пыльца красных румян. Сердце пропускает несколько ударов. Он смущенно и даже ошарашенно моргает, повернувшись к кошачьему и словно не веря, что тот говорит правду. Но на лице Джорджа улыбка. Это не подхалимство, лишь искренность. Она манит. Она проникает под кожу и кости Дрима. Тянется к сердцу. Приходится срочно отвернуться. Это опасная игра. Но он уже проиграл. Джордж больше не просит. Негромко вздыхает и кивает, принимая своё поражение: — Хорошо. Они больше не обсуждают этот вопрос, но эхо сказанных слов чёрными червями заседает в голове Дрима. Они копошатся, жмутся, роют. Вскрывают старые гнойные раны, которые так и не смогли затянуться. Дрим не борется. Он позорно сдался. После череды постоянных неудач и бессмысленных попыток. Так много, так часто сталкивался со своим бессилием, что перестал отрицать его. Принижение. Окоченевшее смирение. И никто не оспаривал. Никто не говорил, что может быть по-другому. Что его ход мыслей не ошибочный. Именно поэтому, то, с какой легкостью Джордж хочет перешагнуть некогда начерченные Дримом границы — пугает, злит и завораживает одновременно. Что если клетка, в которой оказался Дрим, ненастоящая и существует лишь в его голове? Что если он сам загнал в себя неё? Джордж больше не пытается попросить Дрима об услуге. Они оба, даже не сговариваясь, решают забыть о неловком разговоре, возвращаясь обратно в беспечную рутину, которой Дрим крайне доволен. Привычные разговоры, обсуждения и наслаждение присутствием другой души рядом — всё, о чём он может просить. Мысли о том, как выглядит чужое лицо, всплывают всё чаще, каждый раз, когда Дрим задерживает взгляд на мешке. А какого цвета его глаза? А есть ли в них щёлочки, как у настоящих кошек? А может, у Джорджа морщинки? Веснушки? Дрим знает, что может просто спросить, но постоянно одёргивает себя — это прямая дорога к так тщательно избегаемой ими теме. И те сказанные слова Джорджа, о том, что он хочет лично увидеть Дрима, как настоящее проклятие, не покидают голову рептилии. Вместе со странной реакцией. Теплом, зажигающимся на щеках Дрима и самовольной улыбкой, огибающей его губы. Так хочется услышать эти слова вновь. Так хочется сказать их в ответ. Время идёт, и оно не милосердно. Но несмотря на всю лёгкость первой встречи, ярких, пышных дней, впечатления остывают. Нет, не Дрима. Сам он всё ещё полон энтузиазма. Рад каждой возможности вновь просто взглянуть на Джорджа или перекинуться с ним несколькими словами, даже если темы для разговоров иссякают. Он не думает, что способен насытиться. Но Джордж начинает теряться. Растворяться в однообразии и окружающей пустоте. Слепой и брошенный на холодном, каменном полу. Камера высасывает его. Пожирает прежнюю энергию, усидчивость и терпение. Он всё больше спит, меньше двигается, предпочитая свой угол у стены прежнему центру камеры, с меньшим энтузиазмом отвечает на вопросы или вовсе пропускает их мимо ушей, ограничиваясь неразборчивым бормотанием. Настроение филайна явно портится, но он так старательно пытается огородить от этого Дрима. Это всё равно что наблюдать, как паук испивает соки из жертвы, попавшейся в его нити, оставляя лишь сухую, прозрачную оболочку. Уныние поглощает. Скука убивает мотивацию. Дрим знал, что рано или поздно это произойдёт. Он видел это раньше, пережил через себя. Говорил, предупреждал об это много раз Джорджа. И самое главное себя. Готовился встретиться с тем же финалом уже рассказанной истории. Он думал, что готов. Тогда почему ему столь тяжело и грустно наблюдать за уже предугаданным? Почему ему так хочется вмешаться. Почему он ощущает такое яркое и колючее отчаяние, разочарование и боль, каждый раз, когда смотрит на упавшего в углу Джорджа, больше похожего на мешок плоти и костей? Когда-то Дрим принял свою беспомощность как данность. Теперь это вызывает непривычный поток раздражения и злости к самому себе. Но что он может сделать? Что они могут сделать?

***

Что-то не так. Что-то определённо не так. Это как исчезновение ветра перед падением первой капли дождя. Появление запаха дыма до возникновения всполоха пламени. Или просто чутье, подсказывающее приближение неладного. От двоих людей-наблюдателей никакой реакции, никакого предупреждения, но изменение в их поведении — самый первый и заметный сигнал тревоги. Они не нападают, не задирают пленников оскорблениями и угрозами. Просто в какой-то момент, ни один из двоих не приходит вовремя к моменту кормёжки. Не появляется и на следующий день. И день после. О Дриме и Джордже забывают, оставляя голодать. Да, люди и раньше могли пропадать, отбросив свои обязанности и оставляя Дрима страдать и мучиться в неведении, но это всегда затягивалось максимум на дня два-три. Здесь прошло пять, и это могло быть только началом. Для других существ, выделяющиеся своими особенностями стойкости, может, это не столь большой срок, жалкий. Те же люди по слухам способны прожить без еды месяц или того больше. Но для Дрима эта опасная черта, которую не стоит пересекать. Особенность его расы. Как эндермены не способны контактировать с водой, а кошачьи всегда приземляются на четыре лапы. Ему же, как рептилии, как скейли, для выживания и полноценного существования нужно несколько вещей. Не так много, если сравнить, но фундаментальные, меняющие правила игры и выживания Одна из них — внешних источник тепла. Самое лучшее — лучи летнего палящего солнца, согревающие его холодную чешую и наполняющие тело несокрушимой энергией. Как минимум — лижущее пламя факела, позволяющий хотя бы оставаться в тонусе. И второе. Дриму нужно есть мясо. Много. Часто. Если при отсутствии первого последствиями становился резкий упадок сил и постоянная сонливость, заставляющая спать больше чем бодрствовать, а порой и вовсе впадать в беспамятство, со вторым… Всё чуточку сложнее. Не только постоянная слабость и голод — главная цена пренебрежения своей природы и потребностей. Смерть самой рептилии кажется меньшей из возможных проблем. Когда Дрим понимает, что происходит, когда голод как болезнь расползается из живота в голову, он едва сдерживает приступ паники. Подавив её, тут же заставляет Джорджа держаться как можно дальше. Кошачий пожимает плечами, но не спорит, то ли не проникаясь беспокойством, то ли просто не имея сил на источающие размышления и вытягивания скрываемой информации. Лишь негромко, шутливо спрашивает: — Неужели все их россказни, что ты можешь сожрать меня с голоду — правда? Взгляд людей на его расу не столь безоснователен и полон небылиц. Дрим не отвечает. Отворачивается и вжимает голову в лапы, накрывшись подушкой, ограничивая себя тьмой и стуком собственного сердца. Если бы он мог, то как змея, используя свой длинный хвост, скрылся в тугих кольцах, но цепи держат крепко и не дают поблажек. Поэтому Дрим старается забыть о присутствии другого. Самостоятельно выталкивает себя из реальности в глубокий, глухой сон. Он не хочет рисковать. Он знает, что его воля не столь сильна против банальных инстинктов самосохранения. Скейли всегда считались увёртливыми, почти не убиваемыми тварями, способными выжить в самых экстремальных условиях. Не зря их образы и силуэты становились гербами и символами человеческих стран, гильдий и войск, наравне с легендарными драконами (даже если чаще всего на этих рисунках их величественно обезглавливали). И это не просто слова и пустая слава. Тело Дрима готово жрать не только гниль, чтобы выжить. В ответ на множество нашёптанных Дримом молитв во имя всех несуществующих богов, люди решают проявить к ним капельку милосердия, а не раскаливают ситуацию докрасна. Вспоминают о своих измученных подопечных, подыгрывая пословице "ответственны за тех, кого приручили". Один из бугаев, как обычно, словно никакой задержки и не случилось, выплескивает содержимое ведра в блюдо на полу. Дрим не дожидается, когда они уйдут и дикой собакой бросается вперёд сразу. Пытается дотянуться до блюда, пока люди насмешливо наблюдают за его отчаянным, бессмысленным ползаньем по полу. Но пинком ноги всё же подталкивают миску ближе к рептилии. Дрим срывается, даже не осознавая свои действия. Загребает лапами и ест без разбору, не задумываясь, не проверяя, а порой и вовсе не используя руки. Здесь не только естественная потребность есть. Но и личный, ещё свежий, ползающий по позвоночнику страх. Несколько секунд назад Дриму чудилось, как он ловит и пытается съесть кошку. Слишком большую для обычного животного, слишком реальную для обычного глюка из головы. Там был сладкий запах крови и ласкающий уши вой пойманной добычи, так не похожий на звериный. Всеми силами Дрим старается стереть из своей головы этот тошнотворный образ, который продолжает скручиваться и извиваться где-то в затылке. Надеяться, чтобы такое больше никогда не повторилось. И точно случилось в реальности. Если бы Дрим мог отвлечься, вновь взять контроль над собой и своими действиями, то заметил, что люди больше не смотрят в его сторону. Взгляды обоих, грузные, темные, направлены на застывшего скрюченной дугой у стены Джорджа. Даже оставаясь слепым, кошачий ощущает внимание и старается сжаться и отступить, сделав себя маленькой тенью в своём тёмном углу. Нервно ползающий у пола хвост выдаёт его с потрохами, но Джорджу не удаётся сосредоточиться и побороть дрожь. Со всех сторон его окружает тьма, напряженное, чужое дыхание, исходящее со всех сторон, и громкое голодное чавканье, проникающее под кожу, будто страшный зверь пожирает чужую плоть над его ухом, готовый в ближайшее время приступить к своему следующему блюду. А потом, также без предупреждений и объяснений, люди уходят, не сказав ни слова. Даже не оставив комментария или привычной угрозы. Само их молчание пугает. — Ненавижу, когда они так смотрят на меня, — только убедившись, что они не вернутся, и стряхнув прежнее оцепенение, ворчит Джордж. Он всеми силами старается вернуть ровный ритм дыхания и скрыть приступ страха. Ведь рядом больше нет опасности и тут нечего бояться. Гортанное ворчание и клацанье зубов вперемешку с эхом звучат жутко. Выскользнув из тени, Джордж направляется к куче с едой, но не подходит как обычно вплотную. Сохраняет дистанцию, молча вслушиваясь в чужое пиршество. Дрим, не разбираясь в его словах и даже не пытаясь, только согласно мычит, продолжая настойчиво заталкивать себе в глотку чьи-то остатки. Урчание живота Джорджа слышно на всю камеру, он не тянется за порцией. Терпеливо ждёт своей очереди. Очень проницательное решение: попытайся отобрать пищу у голодной собаки — скорее всего, она тут же набросится в ответ, прихватив и протянутую руку. Дрим стыдится своих низменных инстинктов, но не отрицает их наличия. Когда к нему наконец-то возвращается разум, вытесняя из головы призывы желудка обратно, он смущенно отстраняется и неловко откашливается. Вытирает тыльной стороной руки грязь с щёк, избегая взглянуть на филайна, вместо этого упорно выискивая наиболее приемлемые остатки, подходящие для чужого мягкого желудка. Если в куче раньше и были крысы или мыши, он их уже съел, не заметил и не подавился. Но удаётся распознать огрызки и кости курицы и тельце какой-то рыбы. Дрим тут же пододвигает блюдо в сторону Джорджа, не отрывая глаза от пола. Сам того не заметив, Дрим съел почти и всю вторую половину порции, предназначенную для филайна. Есть стыд, есть злость на самого себя и свою несдержанность, но всё это заглушает приятно заполненный желудок и распространяющий томное, обволакивающее тепло, от которого подгибаются лапы и тяжелеют веки. Джордж никак не комментирует произошедшее, как и оставленное ему количество пищи. Только в привычной манере благодарит за еду, светло улыбаясь и без заминки съедая всё. Хотелось бы, чтоб так всё и закончилось и больше не повторилось. Но так происходит не единожды. Сеансы, когда Дрима и Джорджа морят голодом продолжаются, становясь отточенной, явно запланированной пыткой, игрой, каким-то извращенным планом, да чем угодно. Традицией, когда их изводят и подводят к краю, чтобы спасти от гибели в самый последний момент. Каждый раз Дрим отчаянно жмётся как можно дальше к противоположной стене, подавляя вырывающиеся шипение и желание ближе распробовать чужое тепло, плутая в густой чаще из реальности и прорастающих вязких ведений, где он всегда старается поймать и съесть размытые, но при этом узнаваемые черты. Он отказывается анализировать своих жертв в дурных образах, плавающих под веками. Еду приносят. Дрим без разбора съедает большую часть. Джордж ждёт, благодарит и довольствуется жалкими остатками, а потом они расходятся по разные стороны камеры, обрубая любой контакт друг с другом. Исчезают разговоры. Шутки. Смех. Только напряжение и ожидание, как долго затянется новый круг. Иногда Джордж пытается заговорить вновь, бросая разные темы в пустой воздух между ними как приманку. Но Дрим всегда отмалчивается, издаёт неясное бормотание или просьбу подождать. Конечно, если в такие моменты он ещё способен воспроизводить членораздельную речь, а не сплошное шипение. С опечаленным, сдавленным вздохом, Джордж согласно кивает и отворачивается обратно к стене. Дрим слишком взволнован продолжительностью каждой из голодовок, чтобы заметить, как в первые дни после каждого такого неконтролируемого обжорства, уже привычное ощущение голода пропадает. Очень скоро выясняется, что нарушенный режим и урчащие животы это не то, о чём стоит беспокоиться. Только цветочки. Это происходит сразу после очередной кормёжки. Когда Дрим наконец-то вырывается из нечёткого тумана образов и становится способен мыслить ясно и здраво. Тогда-то он и замечает. Люди возвращаются обратно, хоть и стояли в камере совсем недавно, окидывая скрученных перед ними нелюдей надменным взглядом, с которым смотрят на приготовленный для продажи скот. Их едкий запах ещё не успел выветриться. Пытаясь разобраться, что им понадобилось, Дрим прижимает ладони к полу и прикладывается щекой, чтобы больше услышать. Живот тревожно скручивается. Невольно замирает дыхание. Шаги слишком лёгкие, быстрые, срывающиеся на бег. Странная спешка и свобода в каждом движении — люди не обременены лишним весом. Вновь двое. Вновь направляются к их камере, но никто из приближающихся не несёт с собой ведро с пищей. Это не размеренная, скучающая походка. Предвкушение. Нетерпеливость. Азарт. Опасность. — Джордж, — приглушенно, но так, чтобы его услышали, настойчиво шепчет Дрим. Он знает — у них секунды, чтобы подготовиться к неизвестному. И этого мало. — Они идут. Что-то не так. Вставай. — О чём ты? — полусонно переспрашивает Джордж, широко зевая и растерянно ведя головой в сторону двери, теперь тоже стараясь прислушаться к происходящему за ней. Звук ключа в замочной скважине, как выстрел из арбалета. Их единственное предупреждение. В следующий момент двое врываются в камеру. Дверь с громким железным визгом отлетает к стене, а люди, даже не оглядываясь, оказываются внутри. Тёмные, возвышающиеся, гротескные тени бросаются на свою жертву, не давая ей ни единого шанса на побег. Кровь Дрима холодеет, а всё происходящее становится рваной, замедленной записью. Они бросаются в сторону Джорджа. Кошачий, прижатый к стене, испуганно вскрикивает. Предпринимает попытку уйти, но дезориентированный, потерянный, слепой, лишь неловко заваливается, попадая прямиком в чужие руки. А они хватают, сжимают, тянут. Дриму кажется, что люди сейчас разорвут Джорджа на части, как падальщики рвут когтями трупы. И тогда появляется страх. Сильнее страха смерти, голода и людского неодобрения. Он ударяет в голову, растворяя всякие сдерживающие внутренние ограничители, и Дрим безумным диким зверем бросается вперёд. Тянется, скребя связанными лапами по полу, оставляя полосы царапин когтями и шипя, щёлкая зубами. Цепи надрывно скрипят, словно воют от боли, и как верные надзиратели, в отместку, дёргают рептилию обратно на своё место. Та задыхается, хрипит, но ошарашенно замирает. Плоть Дрима рвётся и взрывается. Свежая кровь стекает по его телу, падая грязными кляксами на пол. Боль отрезвляет сознание. Служит прекрасным напоминанием, вновь расставляющим всё на свои привычные места. Дрим не может ничего сделать. Он ведь никогда не делает. Смотрит и смиренно принимает неизбежный итог. Секундная заминка. Того достаточно. Даже если люди и замечают чужой порыв, они не оборачиваются, слишком сосредоточенные на своей главной жертве. Игнорируют присутствие второго зверя, уже покорно опустившего голову. Высокий накидывает одну верёвку на руки, другую, крепче и толще, — на шею трепыхающегося Джорджа, задерживая концы обоих в своих руках, пока другой надзиратель, низкий, стоит за спиной и крепко держит. Когда новые оковы наложены, грубо толкает филайна вперёд, заставляя двигаться вслед за новым натянувшимся ошейником, удушающе обвивающимся и сжимающим трахею. Все движения людей расчётливы и скоординированы, они непривычно собраны и серьезны, а Джордж слишком потерян, чтобы сопротивляться. Но он всё ещё пытается, отчаянно скребясь, упираясь и бездумно щёлкая зубами. Кулак попадает по его челюсти слева, отбрасывая голову назад, словно ломая шею. Рука хватает за шкирку и дёргает в другую сторону, как последнее предупреждение. Со стоном Джордж замирает и чуть не падает, едва удерживаясь на ногах. Красное стекает по его подбородку. Дрим не может отвести взгляд. Он и сказать, предпринять хоть что-то не может. Только наблюдать, пока кровь, холодная, как лёд, начинает вулканом незаметно вскипать под его кожей. Злость. Ярость. Такая забытая эмоция. Люди, надзиратели, название не важно — в глазах Дрима они те, чьи тела он готов заполнить ядом, а потом подвергнуть самой мучительной смерти. Они покидают камеру не обернувшись с Джорджем на буксире. Они хотя бы развязывают его ноги, но филайн едва ими перебирает, покачиваясь, кажется, готовый упасть в любое мгновение. Дрим хочет окликнуть его, позвать, пообещать что-то, о чём он сам не знает и вряд ли сможет осуществить. Но визг двери обрывает его слова. Запирает наедине с его одиночеством. Один на один со своей беспомощностью. Дрим не двигается. Едва дышит. Застывший в моменте и окруженный пронзительным, нарастающим звоном в голове, он всё ещё надеется на чудо. Что дверь откроется и Джорджа вернут обратно. Всё вернётся обратно. Он считает секунды, минуты. Не отрывает взгляд от двери, даже когда веки начинают слипаться, мышцы дрожать от усталости, а голова клониться вниз. А Дрим всё ждёт. И ждёт. И надеется. Противоречия сжимают его грудную клетку железными тисками, а осознание произошедшего разрывает на части и собирает обратно. Дрим вскакивает. Падает. Садится и встаёт вновь. Бездумно кружится на месте загнанным, обезумевшим зверем, путаясь в цепях. Он не знает, куда себя деть. Что сделать. Должен ли он вообще хоть что-то делать? Почему он не сделал ничего раньше? Не потому ли что смирился и решил никогда не пытаться идти против людской воли? Он научился, принял, что это никуда не приводит и делает только хуже. Ему. Но теперь это больше не о нём. В действительности Дриму плевать на себя, уже очень давно. Он не ценит свою жизнь. Но ему не плевать на Джорджа. И это простая истина, как распустившийся в голове цветок с острыми, режущими сознание лепестками. Ранее игнорируемый, не замечаемый. Красивая, завораживающая боль. Это похоже на проклятый сон. Хуже, чем все предыдущие. Кошмар наяву. Оставленный наедине с собственными мыслями, злостью и этим, кажется, позабытым чувством — виной, Дрим плавится изнутри. Между противоречащим смирением и желанием действовать, он забивается в угол, не способный функционировать. Забывает о никогда не прекращающемся голоде, игнорирует жажду и не замечает, спит ли он вообще. Дрим не знает, чего ожидать, а неизвестность пугает больше всего. Действительно ли они забрали Джорджа навсегда? Но куда? На продажу, даже после всего произошедшего? Перевели в другой, освободившийся хлев, решив, что кошачьему слишком опасно находиться рядом с рептилией? Или может, убедившись, что Дрим не оправдывает грозную репутацию и не справляется с задачей… Они решили разобраться с насолившим нелюдем сами. Последнее предположение пронизывает всё тело, заставляя Дрима невольно оскалиться, дёрнуться вперёд и помотать головой. Нет, нет! Точно не так! Люди бы ведь не стали избавляться от потенциально столь ценного товара. Люди не слепы, они должны были видеть то же самое, что и Дрим — Джордж красив, а карманы, полные золота, любят красоту. И почему сейчас? Почему не раньше? Сможет ли он вновь увидеть Джорджа? Поговорить с ним? Хотя бы узнать его дальнейшую судьбу? Или на этом всё и закончится? И что лучше? Надеяться, что Джордж больше никогда не вернётся в эту непроглядную дыру или стыдливо ждать его до последнего? Так много пугающих, вгоняющих в безысходность вопросов, и ни одного ответа. Только истязающая вина. Когда звезда, ставшая центром галактики, умирает, в последнем взрыве она забирает за собой в небытие и своих преданных спутников. Солнце Дрима неожиданно потухло, выбросив его обратно в густую тьму.