Холодная чешуя

Сломанной тряпичной куклой Дрим безвольно лежит на полу камеры, пиля стеклянным взглядом стену. Скинутый в вязкую пустоту, потерявший связь со временем и пространством. Игнорируя естественные потребности, даже необходимость просто моргнуть, он ощущает себя выброшенным из собственного тела. Он чувствует себя мешком, набитым органами и костями, которому раз в несколько секунд зачем-то нужно фильтровать потоки воздуха. Мешок с раздражающим зудом внутри, требующим поглотить хоть что-то. Голод. Он, не встречая привычного протеста воли, растёт тёмным зверем, выбираясь из своей берлоги и хищно скаля зубы, угрожая вцепиться в подавленный, утихший разум. Чернота клубится на краю зрения, высасывая даже столь скудную палитру цветов камеры. Холод острыми копьями проникает всё глубже, обездвиживая и приковывая к земле надёжнее материальных цепей. Но наконец за низким гулом бессмысленно натыкающихся друг на друга остатков мыслей и образов Дрим ощущает ещё что-то. Вылавливает, через едва заметное подрагивание под пальцами и щекой. Исходящее извне. Мир за пределами глухого кокона, окружившего Дрима, возобновляет свой прежний ход. Нет, он всегда находился в непрекращающемся движении. Это Дрим был выпавшим из общего механизма, маленьким, бесполезным винтиком. Дрожь оказывается приближающимися шагами. Их вес, темп, манера походки и скрип подошв — всё знакомо. Дрим чувствовал их раньше так много раз, так часто, что заучил наизусть. Он знает их, как композитор знает ноты своего произведения. Он уже знает финальный аккорд. Ключ внутри разума поворачивается, выстраивая ранее рассеянные мысли и воспоминания в ровную линию. Всё вокруг вновь приобретает смысл. Цель. И Дриму наконец-то удаётся сделать полный, осознанный вдох. Холодный воздух сжимает связки, горло рвётся от сиплого кашля. Это похоже на пробуждение после затянувшегося сна, но только сейчас Дрим ощущает себя ещё более измученным и уставшим, чем если бы не спал несколько дней. Он должен реагировать быстро, но тратит непозволительно много времени на понимание ситуации. Своего нелепого местонахождения на полу и прошедших событий, крутящихся вокруг со скоростью урагана, за которым не удавалось поспеть. Трое уже остановились перед порогом. Когда дверь отворяется, Дрим, не мигая, наблюдает за проникающими в камеру фигурами. Ситуация иронично повторяется. Двое надзирателей со спутником на буксире. Тот едва стоит на ногах, запинается, валится и виснет в чужом захвате. В глазах Дрима всё еще густится дымка, которую никак не получается сморгнуть, поэтому он видит лишь сломанные силуэты без деталей. Перед ним игра теней. Запах, оседающий на кончике языка, дополняет недостающие кусочки. Влага. Пот. Кровь и спирт. Грязная шерсть и что-то едкое, кислое и гнилое. Обожжённое. Горелое. Но все эти запахи сами собой уходят на второй план, когда среди них удаётся распознать то самое, узнаваемое. Чужое, но уже столь близкое. Долгожданное и волнительное. Его запах. Его присутствие. Оно подрагивает хвостиком зажжённой свечи, и эмоции Дрима, которые он не может контролировать, мотыльками срываются навстречу. Радость, волнение, восторг — рой положительных мыслей, ослепленных узнаваемый светом. Но все они, встретившись с жестокой правдой, падают с обожженными крыльями, забившись в предсмертных конвульсиях. Это не сладкая мечта о долгожданном воссоединении, где все проблемы решаются сами собой. Это продолжение кошмара под названием реальность. Люди сбрасывают свою ношу на пол, не сильно беспокоясь о её сохранности. Звук тяжелого удара. Оказавшись на полу, силуэт не двигается. Джордж не двигается. Кажется, даже не издаёт ни звука. Дрим с опустевшей головой бессмысленным взглядом смотрит на Джорджа. На то, что должно быть Джорджем. Он знает, что это он, нет сомнений, но в то же время это маленькое сломленное существо у ног надзирателей не похоже на Джорджа. На идеальный образ Джорджа, запечатленный в воспоминаниях Дрима. Ведь Джордж не должен выглядеть так. Пахнуть так. Не должен вести себя так... И за всей этой мешаниной эмоций из смятения, непонимания, злости, страха, есть ещё одно. Тихое, едва заметное, извивающееся как червяк, которое хочется сразу же раздавить. Удовлетворение. Ведь Джордж вернулся. И он снова рядом с ним. Последняя мысль эгоистична, постыдна, но Дрим позволяет ей существовать. Сейчас есть вещи более важные, чем борьба с самим собой. Кошачий почти не двигается. Не старается встать или отползти, а лишь жмётся в дрожащий комок у грязных людских ботинок и жалобно стонет. А они, стоящие на двух ногах и возвышающиеся над нелюдем, смотрят сверху вниз с кривыми улыбками наслаждения. Безоговорочной победы. И Дрим срывается. Вновь. Злость столь неожиданная, что её невозможно контролировать. Это пылающий огонь, сжигающий всю прежнюю скованность. В этот раз даже боль от вгрызающихся в тело оков не удерживает порыв. Есть только необузданное желание прорваться. Оттолкнуть, убить, заставить их заплатить, утолить жажду крови. Защитить. И никакой логики. Цепи жалобно стонут, скрипя звеньями, словно сдерживают своего заключенного из последних сил. Дрим продолжает тянуться вперёд, вскрывая незажившие раны, громко, гортанно шипит, скаля зубы и скребя когтями по полу. Хвост плёткой волочится из стороны в сторону. Дрим не замечает, как свежие струйки крови начинают сбегать по впившимся в его плоть кандалам, а ошейник сжимает гортань, превращая угрожающий вой в иссякающее, рванное бульканье. Всё внимание, все желания и стремления Дрима на маленьком, зажатом силуэте. Он не чувствует свою боль. Только чужую. — Эй, смотри на него. Гад наконец-то почувствовал свежую кровь и взбесился, — хихикает один из надзирателей, тот что повыше, указывая на рептилию кивком головы. Полностью уверенный в своей безопасности, он не испытывает страх, только веселье. Дай ему в руки палку, и он с радостью ткнёт ей в извивающуюся змею. — Тогда, может, стоит отодвинуть дранного подальше? А то мало ли, — ворчит второй, ногой подталкивая кошачьего в сторону от рептилии. Джордж не реагирует, лишь сжимается сильнее, но вот шипение Дрима становится громче, а гнев, кипящий в его венах, — горячее. Кажется, ещё немного, и цепи сорвутся, высвободив кровожадного зверя на свободу. — Не. Цепи выдержат, — хмыкает высокий, оценивающе наблюдая за рептилией. Мысленно Дрим уже грызёт его глотку и вырывает трахею вместе с сосудами. Человек поворачивается обратно к двери и вытягивает из-за порога ведро, вываливая содержимое на привычное место. Дрим даже не поворачивается в сторону еды. — А если дотянется, то и пусть. Уверен, у главного всё ещё нет больших надежд на этого блохастого. На этом надзиратели и решают. Высокий, потягиваясь, выходит. Тот что ниже, последний раз осмотрев камеру, толкает блюдо с едой ближе к Дриму, пожимает плечами и закрывает за собой дверь. Стоит ключу в замке повернуться, Дрим, не дожидаясь, когда они отдалятся дальше от камеры, ломается. Вся ярость затухает. Рептилия перестаёт рычать. Жалобно скулит и всеми силами тянется к филайну, бессмысленно перебирая лапами и вытягивая вперёд ладони, пытаясь загнуть когти назад. Не хватает жалких сантиметров. Так близко, но кажется, между ними непреодолимая, глухая пропасть. — Хэй. Джордж. Джордж. Это я, Дрим. Ты рядом со мной. Всё в порядке, они ушли. Ты в безопасности, теперь всё хорошо, — бормочет словно мантру Дрим, стараясь звучать как можно мягче. Он не знает, что произошло, но запах гари и крови, смешанный с запахом боли, ранее способный приятно защекотать рецепторы, теперь вызывает тошноту и неприятно липнет к языку. Джордж, Джордж, Джордж. Имя превращается в песню, молитву, бесконечную и взывающую к недостижимым богам. Дрим не прекращает свои попытки приблизиться, чтобы успокоить, подарить хоть капельку тепла. Чужое страдание осязаемо. — Дрим…? Тихо лепечет Джордж, словно не веря, что слышит чужой голос. Напрягаясь, через силы и скулёж он перекатывается ближе. Поворачивается и тянется к Дриму, как потерянный слепой детёныш в поисках защиты и тепла. Джордж поворачивается к нему лицом и ползёт вперёд, подталкивая себя коленями, и Дрим, собиравшийся сразу схватить и притянуть его к себе, вдруг застывает. Впервые с момента их знакомства руки Джорджа свободны, не сцеплены веревками, не спрятаны за тканью, но открывшаяся картина ладоней отвратительна. За столь малую свободу люди взяли немалую цену. Пальцы. Все пять на обеих руках. Напряженные, искривлённые, последняя фаланга каждого оканчивается кровоточащими, обугленной головёшкой. Вместо всполохов огня из трещин ядовитым красным соком истекает свежая кровь, пачкающая руки. Сердце Дрима сжимается от боли. Он скулит. Подбадривающе продолжает шептать и звать, указывая нужное направление. Когда Джордж оказывается достаточно близко, аккуратно, избегая ладоней, подхватывает кошачьего за локти, подтягивая ближе к себе. — Вот так. Вот так. Теперь я рядом. Всё хорошо, всё в порядке. Больше ничего не случится. Я рядом — продолжает бормотать Дрим, даже не замечая. Он садится, укладывая голову филайна на собственные колени, а поврежденные руки — на его живот. Склоняется над Джорджем, неловко поглаживая его по плечам. Дрим не уверен, кого сейчас больше старается убедить в том, что всё хорошо. Себя или Джорджа. Эта ложь слишком сладкая. Джордж дышит громко, тяжело, прерываясь на шипение через сжатые зубы и мычание, переживая очередную накатившую волну боли. Каждый раз лицо искажается и ломается, как раздробленное зеркало. Тогда филайн резко подаётся вперёд и утыкается носом в живот Дрима, стараясь спрятаться в нём от мира, от ужаса и от собственных ощущений. Дрим ощущает себя беспомощным. Он хочет сделать для Джорджа все, но не может ничего. Но помимо этого есть кое-что ещё. Щекотливое желание, возникающее в кончиках пальцах каждый раз, когда Дрим успокаивающе гладит филайна. Придерживает его. Когда чужое дыхание ощущается через ткань рубашки. Желание притянуть Джорджа к себе ещё ближе. Уткнуться в него вплотную, не оставив сантиметра свободного пространства — так же, как змея сжимает в своих удушливых плотных кольцах пойманную жертву. Джордж тёплый. По сравнению с ледяным полом, водой, воздухом, всем, что находится в этой камере. По сравнению с самим Дримом. И это тепло манит. Облизывает чешую рептилии, требуя задержаться подольше. Оказаться ближе. Наконец-то согреться спустя столь долгое время сковывающего холода. Это первый раз, когда они соприкасаются друг с другом. Так близко и так долго. Дрим сосредотачивается на благополучии Джорджа, поэтому не может позволить себе отвлечься. Той малой капли тепла филайна, которую ему позволено ощущать сейчас, Дриму вполне достаточно. Он наслаждается ей. Склонившись ближе, Дрим замечает — на голове филайна больше нет плотной кожаной маски, удерживаемой ремнями. Лишь грязная, обмотанная в несколько слоев мокрая тряпка. В этот раз, без единого вопроса и сомнения, ладони сами тянутся, теребя её край. Такую легко снять. Такую люди надевают временно, не ради надежности. Но даже если бы на Джордже находилась прежняя, плотная, Дрим бы всё равно предпринял попытку избавиться от неё. Назло самому себе и прошлому упрямству. — Джордж. Я хочу снять… Могу ли я снять? — сдавленно спрашивает Дрим. Сейчас он не хочет сделать ситуацию хоть каплю хуже и готов узнавать разрешение на каждую мелочь. Не произнося ни слова, Джордж лишь жмётся ближе к рептилии. Дрим ощущает его кивок собственной кожей и тогда приступает. Не торопится, перебивая внезапный страх, ведь он не знает, что находится под тряпкой. Вдруг грязные руки людей оставили свой ужасный след и там? Ткань легко собирается в складки, поднимается, а там, где поддаётся плохо, расходится под острыми когтями рептилии. Новой крови или ожогов нет. Только засохшие полосы от слёз, вспотевшие щёки и красные, зажмуренные глаза. Двигаясь дальше уже более уверенно, Дрим натыкается на ворох мягких волос, столь же черных, как и шерсть на хвосте. Проводит пальцами по ним, успокаивающе перебирает и поглаживает, а наткнувшись на прижатые уши, бережно обходит. Ранее Дрим мечтал об этой возможности — прикоснуться к шерсти и ощущать её мягкость столько, сколько ему захочется. Гладя и наслаждаясь. Это момент должен был стать чем-то тёплым и незабываемым. Близким и важным. Но внутри Дрима только холод и бездонная пустота. На его коленях стонущий, ищущий спасение от боли в его прикосновениях Джордж. Всё должно было произойти, но не так. Только не так. Они сидят, не двигаясь, цепляясь друг за друга так же крепко, как за последнюю надежду. Дрим продолжает успокаивающе поглаживать чужую голову, с особой осторожностью, загибая когти, и проводит пальцами по скулам, собирая изредка падающие слезы. Голосовые связки рептилии начинают дрожать. Резонировать, издавая ритмичный, растянутый звук. Песня. Дрим даже не замечает её начала. Она рождается сама. Возникает на задворках сознания и течёт из его горла, как что-то естественное, родное, всегда готовое появиться в нужный момент. Дрим никогда не пел её раньше, но сейчас это как потребность. Колыбельная из далёкого прошлого, где мягкий голос с нежной улыбкой и тёплыми объятиями так же напевал её маленькому Дриму, обещая караулить его сон на пороге открывшей свой рот бездонной ночи. Постепенно стоны и всхлипы Джорджа становятся тише. Он перестаёт сжиматься и расслабляется, истощенно откинув голову на руку Дрима. Шепчет что-то неразборчивое, пока не засыпает, наконец-то найдя покой в глубинах собственных снов. Дрим продолжает петь. Дрим дышит в ритм дыхания Джорджа. Сторожит, не смея закрыть глаза и вылавливая каждую постороннюю дрожь извне. Всё тихо.

***

Дрим так и не смыкает глаза. Он ждёт, боясь шелохнуться, вздохнуть лишний раз, даже если голова тяжелеет, перед глазами плывёт, а позвоночник ломит. Лишь бы не потревожить чужой сон. Момент спокойствия от страданий. Дрим ничего не смог сделать, когда Джорджа насильно утаскивали прочь из камеры, а людские руки причиняли ему боль. Мысленно он уже не раз возвращался к тому моменту, когда люди забирали Джорджа. Действительно ли у него не было шанса предотвратить трагедию? Не повинуйся Дрим человеческим правилам, выкованным в этих цепях и выжженным в стенах его разума, не останься он просто наблюдать, всё действительно могло пойти по-другому? Сон Джорджа, к сожалению, смутен. Он часто вздрагивает, хмурится и жалобно бормочет. Несколько раз стонет и жмётся ближе к Дриму и, кажется, только убедившись, что рептилия всё ещё рядом, успокаивается. Даже дыхание становится ровнее и тише. Желание защитить, помочь, затрагивает глубокие инстинкты внутри Дрима. Дикие, отточенные вековой природой, как сложные механизмы . Только благодаря ним Дрим забывает о собственном благополучии, и способен столь продолжительное время игнорировать принесенную людьми еду. Желудок немеет, физический голод и желание его утолить заглушаются. На первый план выходит другой голод — чужих жизней и страданий. Месть. И она более ненасытная, беспощадная. Избавиться от всякого, кто причинил вред и может напасть вновь. Всё ради безопасности филайна. Дрим готов убивать за Джорджа, и почему-то осознание этого вызывает только принятие и тихое удовлетворение. Время тянется, скручивается в бесконечные удушающие петли. Дрим не думает о нём. Просто ждёт. Столько, сколько потребуется. И потом, неожиданно, Джордж двигается. Бормочет, стараясь поменять позу и неловко прижимая к себе покалеченные руки. Жмуриться и наконец-то открывает глаза, часто-часто моргая и сбрасывая сонную дымку. Дрим замирает, готовый броситься по первому зову. — Дрим, — голос Джорджа хрустит засушливым песком, а бледные губы едва шевелятся. Каждое слово произносится из последних сил. — Пить. Пожалуйста. Не задавая вопросов, Дрим кивает и с неохотой выпускает Джорджа из своих рук. Тепло филайна приятно липнет к его чешуе, взывая задержаться подольше. Манящее желание. Аккуратно переместив Джорджа со своих колен на пол, Дрим подкладывает ему под голову подушку. Он не хочет, чтобы филайн тратил крупицы своих сил ради путешествия до воды, а Джордж не изъявляет желания сдвигаться хоть на сантиметр, бессильно откинувшись на подушку, глубоко и часто дыша. Он выглядит больным. Его телу нужно сосредоточиться на восстановлении. Встает логический вопрос — как осуществить просьбу и доставить воду? Никаких ёмкостей нет, а набирать и таскать в собственных ладонях — слишком нелепо и едва ли эффективно. Хорошо, что у Дрима уже есть план. И это не тот, где он как мама-птица носит воду во рту. Сам Дрим не видит в этом никаких проблем. Данный способ эффективен, совершенно естественен и широко распространен в природе у разных видов и рас. Но филайн, обладающий изнеженной натурой, точно не оценит такого подхода. Только убедившись, что Джордж чувствует себя комфортно и не скатится на пол, Дрим подхватывает кусок ткани, которым ранее закрывались чужие глаза. Даже измятый и порванный, он может пригодиться. Сделав первый шаг, Дрим понимает, сколь долго находился без движения. Каждую мышцу сводит от боли, а цепи возмущенно скрипят и тянут обратно, заставляя согнуться. Шипя сквозь зубы, Дрим пробирается вперёд и замирает, только оказавшись около корыта. Там вычерпывает воду и усердно промывает повязку. Она не становится белой, а кровавые пятна не выводятся, но так всё равно лучше. Полностью окунув ткань и напитав её водой, Дрим, стараясь не сжимать её, бросается обратно к Джорджу. — Прости, но пить только так, — объясняет Дрим, присаживаясь обратно на своё место. Аккуратно подхватив голову Джорджа под затылком, приподнимает, готовый прижать повязку к чужим губам. И тогда замирает. На Дрима смотрят две бездны. Одна — упавший осколок ночного неба, глубокая пустота, в которой можно увидеть своё отражение. Вторая — звенящая гладь голубого озера, чистая и отливающая бликами утреннего солнца. Глаза Джорджа, прикрытые тяжелыми веками. Они разные. Зеркала одной души. Дрим завороженно смотрит в них, не мигая и, кажется, задерживая дыхание, пока тихий светлый смешок не возвращает его обратно на землю. Он видит эти глаза столь ярко и близко впервые, с тех пор как филайн проснулся. Впервые с момента их знакомства. — Дрим. Ты снова пялишься, — осипшим голосом шепчет Джордж и, подначивая, приподнимает уголки губ. В его словах и выражении нет ни капли осуждения. Лишь нотки веселья. — Извини, — выпаливает Дрим, отводя взгляд и сглатывая стыд. Он должен следить за благополучием и безопасностью Джорджа, а не летать в облаках воздыхания, как какой-то подросток! — Ничего. Считай, взаимно. Я ведь тоже вижу тебя лицом к лицу впервые, — замечает Джордж. Филайн ещё раз широко окидывает Дрима взглядом снизу вверх. Задерживает глаза на лохматых, явно давно не мытых, грязно-блондинистых волосах, больше похожих на слипшиеся иголки. На сжатых в маленькие щёлки-прорези зрачках, тонущих в жёлто-зеленых белках. На клыках, проглядывающих из-за ободранных сухих губ, и иногда выскальзывающем, раздвоенном кончике языка, взволнованно пробующим воздух. В отличии от Дрима, Джордж смотрит в открытую, долго и в упор, без капли стеснения и страха, разбирая каждую деталь, как художник разбирает картину или статую. Сравнивает с образами, созданными воображением на протяжении последних дней совместного заключения. Беспристрастно опускает взгляд ниже, к крепкой шее, широким плечам, покрытых узорной зелёной чешуёй, и груди, скрытой за тёмной дырявой майкой, ритмично поднимающейся и опускающееся в такт ускорившегося дыхания. Они оба впитывают и изучают друг друга несколько минут, но только Дрим ощущает, как под чужим взглядом нагреваются его щёки. Он банально смущен. Ведь обычно его рассматривают как красивый артефакт, безделушку, трофей или даже кусок мяса для разделки. Но не так. Этот взгляд другой. И он просто не знает, как реагировать. — Действительно, не лягушка, — хмыкая, делает своё заключение Джордж. Прикрывает глаза, но всё ещё смотрит на рептилию из-под век. — Даже вижу, почему тебя могут спутать с драконом и крокодилом. Внушительные характеристики, только крыльев не хватает. — А я что говорил! — оживившись, показательно выпрямляется Дрим, тянясь к чужим словам как к свету. Хочется встать и покружиться, но глупый, детский порыв длится недолго. Дрим быстро вспоминает, что всё ещё держит тряпку с водой для страдающего от жажды филайна. Который, кажется, и вовсе забыл о своих потребностях, уйдя в размышление и изучение рептилии. — Откормить бы тебя ещё и отмыть, — задумчиво в истощенном бреду бормочет Джордж, потерявшийся где-то в себе. — Ты же, наверное, в полный рост где-то метра два или больше, а значит можешь соперничать с среднестатистическими Эндерменами. А на четвереньках в холке больше самого крупного дикого волка. Может, даже оборотня... Вот бы измерить... — Тише, тише. Джордж, не говори. Не трать силы на пустую болтовню, тебе нужно отдыхать, — старается успокоить Дрим. Он сбит с толку столь неуместными сейчас размышлениями и бредовыми идеями, но старается не придавать этому значение. Возможно, истощенный болью, голодом, жаждой и всем пережитым, Джордж мыслит затуманенно. — Это не пустая болтовня! Это научный интерес, — по-детски обидчиво тянет филайн, впятив нижнюю губу и нахмурившись. Он кажется искренне задетым, что его наблюдения не разделяют. — Цени мою тягу к знаниям. Когда мы выберемся, я всё это обязательно проверю, измерю и внесу в свои записи! Договорить Джорджу не удаётся, так как к его носу подносят взбухшую от воды ткань. Филайн не задумываясь приподнимает руки, желая взять её в ладони и сделать всё самостоятельно, но тут же вздрагивает и шипит от резкого приступа боли. Осознание, грусть и разочарование мелькают в прояснившемся взгляде, но Джордж смиренно отступает. Вместе с ним невольно вздрагивает и Дрим, ощущая кислоту на языке. — Я всё сделаю сам. Всё нормально. Только пей, — успокаивающе шепчет Дрим, проводя пальцами сквозь чужие волосы. Он не заметил, когда стал делать это столь просто и открыто, но пока что Джордж ни разу не высказал своё неодобрение. Джордж ворчит, но после тяжелого вздоха и секундной заминки, смиренно кивает. Прижимается губами к протянутой ткани и сразу, только почувствовав капли влаги на языке, резко дёргает головой вперёд. Крепко вцепляется зубами в тряпку, будто это кусок свежего мяса, и с громким хлюпаньем вытягивает желанную воду, как самый сладкий райский сок, пока кончик его хвоста бьёт по полу. Только напившись, Джордж отстраняется и напоследок недовольно морщит нос. Под ним действительно есть несколько тонких, бледных усов, в обычных условиях едва заметные, но сейчас поблескивающее от зацепившихся капелек влаги. Верхняя губа как у кошек раздвоена. Дрим уделяет этому больше внимания, чем должен, но ничего не может с собой поделать. Каждая новая деталь в Джордже — волнительное открытие. — На вкус как мокрая тряпка, — жалуется Джордж. — Извини. Когда тебе станет легче, я помогу тебе добраться до корыта, — обещает Дрим, откладывая ткань в сторону. — У меня изуродованы и покалечены руки, а не ноги. Пока они не отрубят мне и их, хоть пару шагов сделать я смогу, — со слишком свежей, кровоточащей грустью смеётся Джордж, от чего рептилия некомфортно ёжится, не находя в себе силы улыбнуться в ответ. Юмор должен помогать справляться с травмами, залечивать их, но Джордж только и делает, что ковыряет. Улыбка и натянутый смех Джорджа быстро увядают. С застывшей маской на лице и остекленевшими глазами, он поднимает перед собой руки. Через боль, осязаемой дрожью проходящей через тело, твёрдо разводит пальцы в стороны. Теперь все травмы, все уродства выставлены на показ. Пальцы оканчиваются черной, обугленной коркой, через разрывы в которой виднеется ярко-красная мякоть, ещё чувствительная. Сожжённые, одеревеневшие струпья. Джордж изучает пристально, настойчиво, не моргая и не отводя взгляд, с цинизмом и издевательским наслаждением пытаясь последовательно согнуть пальцы на каждой руке. Словно пытаясь выжечь в своём сознании состоявшуюся реальность, новую правду. Дрим отводит взгляд. Он бы не задумываясь предложил людям собственные ладони взамен. — Они вырвали их. Мои когти. Слова Джорджа разрывают тишину острым скальпелем. Он старается звучать отстранённо, холодно, но это тонкий лёд, под которым бушует лава. Холод пробегает по коже Дрима. Он знает, что последует дальше и именно поэтому остается рядом, не прерывая и молча слушая. — Когда они вытащили меня отсюда, я быстро понял, что всё не так просто. Даже без зрения я мог сказать, они ведут меня по другому пути, в новое место. В какой-то момент к нам присоединились новые люди, но я не обращал на это внимание, всё пытался уловить или почуять свежий воздух, определить направление выхода из этой ямы. Не смог уловить даже маленького сквозняка. Джордж не торопится в своей истории, бережно перебирая каждую её страницу. Смотрит сквозь покалеченные пальцы в даль, в свои воспоминания, ещё свежие, яркие и осязаемые, словно идеально разыгранный спектакль. Трагедия, главный герой которой, — он сам. Рептилия массирует около ушей. Успокаивая и напоминая, что Джордж больше не в людских руках. Что теперь он, Дрим, рядом. Джордж не видит и не слышит. Он тонет в прошлом всё глубже, пока эхо его голоса волнами омывает стены камеры. — Они затащили меня в эту маленькую комнату, где пахло кровью, рвотой и химией. Было темно. Холодно. Там то они и сняли с меня мешок. Едва смог разглядеть окружение. Заметил печь и деревянный стол в середине. Не обычный, а похожий на крест. Кровью от него пахло сильнее всего и поверхность была покрыта пятнами, которые люди так и не смогли вымыть. Наверное, они не пытались. Не беспокоились. Я только тогда начал осознавать, к чему всё идёт. Не полностью, но знал — нужно убираться. Попытался ещё раз вырваться, сильнее чем раньше и даже почти укусил одного из них... Глупая затея, у меня не было шансов. Сломанная, смиренная ухмылка появляется на лице Джорджа, словно он смеётся над своей прошлой наивностью. Её острые углы, как осколки стекла, рассекают сердце Дрима. — Они затянули верёвку на моей шее, а потом, пока я задыхался, силой открыли рот и вылили что-то на язык. Такой противный, вязко-горький вкус, — филайн высовывает кончик языка и задумчиво прикусывает его. — Кажется, это было зелье слабости, но очень сильно смешанное со спиртом. У них явно нет его в достатке, вот и разводят всякой бурдой. Эффект слабый, но руки и ноги отнялись спустя секунды. Небольшая заминка, как антракт в середине только разыгравшегося представления. Джордж, проходясь по каждому пункту, выделяет так много маленьких ненужных деталей, которые в тот момент смогли зацепить его паникующее сознание. Он воспроизводит произошедшее. Он оттягивает неизбежное, которое придётся пережить вновь. — Как поняли, что я больше не сопротивляюсь, освободили руки, развели их в стороны и положили меня на стол. Привязали ремнями. Крепко. Так крепко, что ступни и ладони начали неметь. Ремень вокруг груди мешал дышать, а лоб обхватывал железный обруч. Я думал, у меня треснет череп. Дрим слушает и не понимает. Людского двуличия. Бездушия. Зверства. Он знал, всегда знал, на что они способны, но каждый раз они находили способ зайти ещё дальше за границу дозволенного. Если люди называют монстрами не таких как они, то кого они видят в собственных отражениях? — Один из них, новый, в грязном сером фартуке, подошел к печи. И достал из неё железные, уже заготовленные, нагретые докрасна щипцы. Голос Джорджа искажается сломанной скрипкой, а дыхание сбивается. — Я. Испугался. Всего одно слово. Одна секунда. Внутренний лёд Джорджа трескается. Эмоции вместе с набухающими в глазах слезами прорываются наружу. Филайн всеми силами старается сдержать всхлипы, часто останавливая свою речь и делая глубокие рваные вздохи, бессильно удерживая себя в настоящем, пытаясь не утонуть в произошедшем кошмаре. Дрим обхватывает Джорджа крепче, то ли желая стать чужой опорой, точкой заземления, то ли от собственного страха приближающейся развязки. А Джордж продолжает говорить, словно что-то невидимое толкает его вперёд. — Тогда-то и запаниковал. По-настоящему. Не помню, чтобы когда-то испытывал такое. В мыслях было только бежать, бежать, уйти. Рвался, метался, но ремни держали до крови. Зелье, даже слабое, ещё действовало и нисколько не влияло на ясность сознания. Я всё видел. Слышал. Чувствовал. Они хотели, чтобы я всё видел, слышал и чувствовал. Слова Джорджа тонкими иглами проникают в мозг Дрима, пронизывают серое вещество насквозь, вышивая там красными нитями сцены произошедшего. Он видит каждую деталь, каждый момент. Неимоверно близко. Осязаемо. Сейчас Дрим больше не в этой камере. Дрим стоит там, рядом с гнилым, пропитанным чужой кровью столом. Вынужденный наблюдатель, среди людей, склонившихся над жертвой. Дрим лежит вместо Джорджа, прикованный рвущими кожу ремнями, изнывающий от вскрывающей здравомыслие паники, но не способный двинуться даже на сантиметр. Тошнит. Ломит. Злость, извиваясь, показывает свои зубы. Дрим не замечает, как клыки невольно выходят из дёсен, вжимаясь в губы изнутри. Не думая останавливаться, словно войдя во вкус, Джордж продолжает, зачарованный собственной историей. — Они работали с каждым пальцем последовательно, один за другим. Вырывали коготь и одновременно прижигали, так, чтобы сразу остановить кровь, но её всё равно было так много. Плохо помню, как это происходило. Только боль. Их руки. Мои крики. Кажется, я несколько раз терял сознание, но когда возвращался, процесс всё ещё продолжался. Они, только убедившись, что я всё ещё дышу, обливали палец спиртом и переходили к следующему. Голос Джорджа затихает, переходя на хрипящий, сорванный после отчаянных криков шёпот. Он выглядит крайне истощенным и измученным. — Это казалось бесконечным кругом ада. Я не мог найти из него выход. Дрим хочет дать больше, чем просто слова и успокаивающие прикосновения, но это всё, что у него есть. Бессмысленные обещания и просьбы, возможно, неосуществимые. Но Джордж с благодарностью принимает их. Сглатывая всхлипы, тянется к Дриму. Неловко прижимается к его руке, ближе перекатывается к ногам, ища успокоения в близком присутствии. Может, в своём сознании, филайн всё ещё находится на том столе, напуганный и одинокий. Со всей аккуратностью Дрим приподнимает Джорджа, прижимает того к себе в бережные, но крепкие объятия. Так, чтобы не касаться повреждённых рук, но подставить плечо, давая возможность опереть голову. Вжимается носом в макушку между прижатых ушей, не замечая, как собственное горло напевает колыбельное, мелодичное урчание. Рептилия и филайн крепко держатся друг за друга. Они разделяют не только одну камеру и несчастное стечение обстоятельств. Теперь и боль для них общая. Нужно несколько минут тишины, прежде чем Джордж справляется с эмоциями. Шмыгнув носом последний раз, он делает неуверенный кивок, давая понять, что всё в порядке, и отстраняется. Не касаясь поврежденных пальцев, Дрим держит его запястья в ладонях, аккуратно массируя кожу. Изучая повреждения с близкого расстояния. — У нас нет хоть каких-то средств, чтобы обработать раны или ослабить боль, — бормочет вслух свои мысли Дрим, чтобы заполнить тишину. — Всё, что мы можем, это следить за их чистотой, в надежде, что ничего не загноится. Чуть позже нужно будет промыть. Как бы Дрим ни хотел обратного, когти Джорджа теперь нельзя восстановить. Вырваны с корнем и выжжены. Будет чудо, если филайн сможет использовать свои руки как обычно, сохранив всю моторику, чувствительность и не потеряв ни один палец. И даже это потребует внимательного ухода. Да, у Дрима тоже есть когти, но он прекрасно знает, что для филайнов они имеют намного более важное значение в жизни. Главное оружие и средство самозащиты, не только позволяющее проворно забираться как можно выше и дальше, покоряя кроны тянущихся к небу деревьев, но и используемые в повседневной жизни. То же самое, что лишить скейли её клыков и сильного хвоста. Незавидная, печальная участь. Превращение в калеку. Но также Дрим знает, что Джордж сильный. Он справится с потерей, приспособится и найдёт лучшую альтернативу. И Дрим обязательно будет рядом, чтобы помочь. — Я смог услышать, о чём они переговариваются. Неожиданно окрепший голос Джорджа вырывает Дрима из размышлений обратно в реальность. — О чём ты? — с осторожностью уточняет Дрим. У него плохое предчувствие. — Это не только их месть или способ поиздеваться. Это их способ сделать меня "пригодным" и "безопасным" для будущих покупателей, чтобы не повторить прошлой оплошности. Хозяин всё ещё хочет продать меня в чужое владение. Ха-ха, — горестный смех Джорджа полон бушующей злости и несправедливости, а сам он ощетинивается. — Хотят скинуть в цене, чтобы на поврежденный товар обратили больше внимания и быстрее купили! Интересно, а если я продолжу кусаться, они вырвут мне зубы и сломают челюсть?! Теперь в голосе Джорджа нотки истерики. Он громко и часто дышит, прижав к голове уши и усиленно ударяя хвостом по полу. Ведь люди, словно издеваясь, играются с ним в кошки-мышки. Гонят его в очередной тупик. Смеются и шепчут, что как бы он не пытался, они всё равно наденут ему на шею золотой ошейник с биркой нового хозяина. И они сделают это. Даже если в конце всё, что останется от Джорджа, это красивая лоснящаяся шерсть, надетая на манекен. Чучела ведь тоже продаются. Дрим невольно сжимает запястье Джорджа сильнее, чем нужно, но тут же извиняется и отпускает. Во всём виноват всколыхнувшийся страх. Всё пережитое, эти страдания и боль через которые пришлось пройти филайну — не конец. Только начало. Человеческая жадность и меркантильность не пустая угроза. Нет смысла торговаться или искать в них скрытый смысл. Решение вынесено, и вопрос только в том, сколько времени у них осталось. Сколько им дадут, прежде чем разлучат вновь и в этот раз навсегда. Могут ли они сделать хоть что-то, чтобы остановить неизбежное? Джордж резко подаётся вперёд. Решительно старается подняться, упираясь на неповрежденные участники ладоней. Даже если теперь он может видеть, его взгляд слеп, застеленный месивом из спутавшихся эмоций. Так он скорее навредит себе или закружится потерянным зверем в ловушке из стен. Дрим быстро ловит его, давит на плечи, заставляя вернуться на место. — Джордж! Нет. Стой. Ещё рано. Тебе стоит отдохнуть, — уговаривает Дрим. Он знает, что сейчас сильнее, и справится с филайном, но он не хочет применять силу и идти против чужой воли. — Дрим, я не хочу попадать в человеческие руки! Я не хочу становиться их домашним питомцем! Их домашней киской! Отвращение граничит с гневом. Джордж почти что кричит. Выпаливает прямиком в лицо Дрима, заставляя того замереть от неожиданности и отдёрнуть руки, моргая широко раскрытыми глазами. Филайн, даже оставшись на месте, не вставая, выглядит пугающе. Он часто громко дышит через оскаленные зубы, сгорбившись и прижав уши к затылку. То ли готовясь к прыжку, то ли пытаясь успокоиться. Когда Дрим вновь кладёт ладонь на его плечо, он ожидает, что его укусят. Но этого не происходит. Джордж садится, подминая под себя ноги и укладывая покалеченные руки на собственные колени. Смотрит на них, прежде чем заговорить вновь. — Я скорее умру, чем окажусь на поводке у богатого жирного мужика, который сперва переломает мне ноги, а потом ослепит, чтобы я послушно сидел у него на коленях, пока он гладит меня по спинке. Презрение неприкрыто. Так говорят о падали и гнили. Мерзость, даже мысль о которой вызывает дрожь. Такая жизнь, в человеческих руках, для Джорджа действительно самый страшный кошмар. Слова про смерть не преувеличение. Джордж резко вскидывает голову вверх, и они оказывается нос к носу. Там, в чужих разных глазах всего в нескольких сантиметрах от Дрима горит ослепляющая решимость. Непотухающий огонь в маленьком сердце, способный осветить дорогу в глухой тьме. Он обжигает и заставляет Дрима вздрогнуть, но отстраниться или отвести взгляд рептилия не может... Брови Джорджа сведены вместе и хвост гибкой плёткой бьёт по воздуху. Это похоже на допрос. — Дрим. Если у тебя всё это время был секрет, любая информация, любая идея о том, как сбежать, сейчас самое время сказать. У нас не будет другой возможности. Либо сейчас, либо никогда. Это требование. Это призыв к действию. И в этот раз молчание не примут за ответ. Джордж словно вцепляется в плечи Дрима и трясёт его. Желает растормошить. Выбить хоть какую-то искру из некогда погасшего угля. Сидящий перед ним на коленях Дрим — растерянный беспорядок, который изо всех сил сдерживается, чтобы по инерции не сбежать в дальний угол и спрятаться в темноте, в ожидании, когда всё пройдёт само. — Я не собираюсь заканчивать свою жизнь так, — приглушённо, почти по-змеиному шипит Джордж, ловя чужой взгляд в стальной капкан. — Неужели ты готов умереть вот так, даже не пытаясь, Дрим? Имя Дрима как пощёчина. Ведь за ним слышимо не только злость и раздражение. Презрение. — Джордж, я... Дрим сглатывает. Прячет взгляд, подавляя желание свернуться в кольцо и спрятаться. От этого взгляда. От чужого разочарования. От собственной беспомощности и никчёмности. От того, что он так долго игнорировал и что теперь вскрыто и выставлено на обозрение, как испорченные потроха. И если Джордж разочаруется, встретившись со всей подноготной, то что тогда представляет собой Дрим? Стоит ли он чего-то, кроме пустой, бездонной камеры под землей и гнили вместо еды? Ища оправдание, Дрим поднимает перед собой закованные в цепи руки. Как просьба о пощаде против чужого гнева и вырывающего нутро безразличного взгляда. Слова слетают с его губ быстрым, ломаным, едва обдуманным потоком. Дрим напуган. — Джордж я, я... Я так давно не боролся. Я и забыл, что это такое. Я пытался сопротивляться, искать выход, когда они только надели на меня эти цепи. Изо дня в день. Из ночи в ночь. Я думал, боролся, тянул, кусался, пробовал всё, что находилось в моё доступе. Пока варианты не закончились. Пока каждый план не сломался. Как мои когти и зубы. Пока время не перестало иметь смысл, а мир за пределами не стал выдумкой. Я... Сдался... Я просто устал. Ведь чем больше я старался подняться, тем сильнее я падал. Тем больнее это становилось. Принятие всей беспомощности и безнадёжности ситуации. Их наказания. Это больно. Рвать себя на части и выставлять самое сокровенное. Грязное. Надломленное. Смиренно опустив голову, Дрим готовится к новым обвинениям. К безразличию. Ведь зачем бегущему впереди оглядываться на тех, кто упал и уже готов принять смерть? И Дрим тоже готов. Принять всё это от Джорджа, как личное наказание за свою слабость. За то, что бесполезен и не может ничего сделать, отдавая Джорджа на растерзание людям. Того, кто подарил ему возможность вновь дышать. Того, кто вернул ему желание жить. Открывать каждый день глаза. Позволил вновь ощутить смех, радость, веселье и нечто более важное — надежду. Эту греющую крупицу мысли, что, возможно, на следующий день всё станет чуточку лучше. Ведь с появлением Джорджа так и произошло. Дрим подвёл, а значит недостоин. А значит его вновь ждёт нескончаемый цикл одиночества, тишины, людского презрения и пустоты, выедающей изнутри его сознание, как червь-паразит, пока истощение иссушивает его тело. Осознание и вина, как лучик света, мелькают на лице Джорджа. Он резко отдёргивает себя, понимая, что толкнул слишком далеко и слишком резко. Не сразу находит слова, чтобы искупить причинённую боль, ведь то, что открылось перед ним, не заживёт от красивой речи. — Дрим... Я... Прости... Я это сгоряча... Неловко перебирая слова, филайн вздыхает и пододвигается ближе, ища чужой опущенный взгляд. В этот раз аккуратно, словно боясь спугнуть маленького щенка. Джордж всегда думал, что Дрим — камень. Гора, сравнимая с титаническим драконом пустоты. Ещё с того момента, как услышал его голос, узнал его расу и даже когда совсем недавно смог раскрыть его облик. Могущественная сила, способная дать отпор и не сломаться. Но всё это лишь ожидания, разукрашенные яркими красками воображения и собственной лжи, за которыми он только сейчас смог разглядеть правду. Дрим уже сломан. И именно Джордж — тот, кто продолжает слепо давить и крошить его на части, желая придать форму, которой никогда не было. Молчание лечит. Джордж аккуратно двигается и прижимается к плечу Дрима. Он прекрасно знает, какое успокаивающе влияние способен оказывать на рептилию, просто находясь рядом. В этом Дрим читается как открытая книга. — Как ты оказался... Как люди поймали тебя? Вопрос звучит мягко, тем самым даёт Дриму возможность отступить. Но он молчит не потому, что сомневается. Он просто удивлён. Задавая столь простой вопрос, Джордж пересекает негласную границу между ними. Ту самую, которая должна была держать их на расстоянии и не дать привязаться. Джорджу достаточно сделать шаг навстречу, ведь Дрим нарушил эту черту ещё очень давно. — Глупо, — посмеиваясь, отвечает Дрим. Ему нужно время, чтобы разворошить собственные воспоминания. Прикоснуться к чему-то давно забытому и оставленному пылиться на задворках памяти, как ненужное напоминание об ошибках, потерях и о том, что так было не всегда. Прошлое — столь далёкое и почти не осязаемое. Хрупкие, надломленные осколки, красиво переливающиеся, но больно режущие при попытке к ним прикоснуться. — Кажется, это было лето, а может, начало осени, — неторопливо начинает Дрим, часто останавливаясь и перепроверяя достоверность своих слов. Ведь правда и вымысел не раз успели смешаться в его голове. Но отличить одно от другого можно. Настоящее, действительно произошедшее, всегда наполнено запахами и ощущениями, в отличие от выдуманных видений — простых картинок. — Я в одиночку путешествовал по равнинам между человеческими поселениями уже не первый месяц. Встречался с представителями других рас, которые наоборот, старались убраться с людских территорий как можно дальше и как можно быстрее. Задерживался с ними ненадолго, но рано или поздно всё равно отделялся, выбирая собственную дорогу. Нет, не все они избегали меня или прогоняли, хотя и такие встречались. Наоборот, мне не раз предлагали присоединиться. Те дни сейчас кажутся такими беззаботными и невесомыми. Когда преграды на пути расступались, все трудности решались сами собой, а любые желания исполнялись, не успев быть загаданными. Небо, впитавшее в себя лучи пекущего цитрусового солнца. Лапы, полные бурлящей, толкающей вперёд энергии. Душистый воздух, заполняющий лёгкие и отрывающий от земли. — Меня не раз предупреждали. Что плутать в одиночку так близко к людским владениям опасно. Что рано или поздно я наткнусь на отряды охотников и ловцов. И я знал об этом. Я целенаправленно искал этих встреч, играя с огнём, ведь просто не считал их... достойными противниками. Мне всегда удавалось так легко уходить от их стрел и мечей. Без проблем разрушал их лагеря и караваны, воровал еду и освобождал тех, кого они везли для продажи. Я просто не видел в них опасности. Дрим посмеивается над собственной недальновидностью и глупостью. Тогда он воспринимал это как данность. Видел себя кем-то исключительным, спасающим чужие жизни, разоряющим гнёзда монстров и наводящим ужас. Он наслаждался опьяняющим чувством силы. Всё воспринималось весёлой, беззаботной игрой. Не будь Дрим так самоуверен и по-детски слеп, всё могло бы закончиться по-другому. — Я должен был прислушаться. Догадаться, что моя безнаказанность не будет длиться вечно, как и терпение людей к моим выходкам и смелости. Так, спустя десятки разрушенных лагерей, сорванных торговых точек, охотничьих загонов и моих наглых, почти удачных попыток проникнуть в людские города и деревни, они наконец-то решили разобраться со мной. То ли я окончательно растрепал их нервы, то ли я случайно попал в поле видения настоящих ловцов и охотников. Хотя Джордж молча слушает, его уши пригибаются к голове, а на лице выражение искреннего смущения. Что неудивительно. Дриму самому хочется хорошо встряхнуть себя из прошлого. Дурак без тормозов, задних мыслей и запасного плана. Удивительно, что с таким образом жизни он не попал на цепь раньше. — Итак, они приготовили ловушку. Но не ту, в которой в качестве приманки используется еда. Они заметили мою глупую тягу к героизму и позёрству и решили сыграть на этом. Поэтому использовали авиана. На пару секунд Дрим замирает от яркого образа, промелькнувшего перед его взглядом. Будто и не прошли долгие годы с той встречи. Перед ним, прикованный к земле и связанный, совсем ещё мальчишка, с маленькими трепыхающимися красными крыльями, светлым, спутанным опереньем на голове и громким голосом, заглушающим собой шум всей остальной лесной жизни. Он кричал и поливал всех грязной бранью так громко, что Дрим услышал его с другой части леса. Лучшего кандидата для приманки просто быть не могло. Люди оставили авиана одного. Сделали вид, что случайно бросили посреди леса, как забытую игрушку. Конечно, любой другой сразу посчитал бы это подозрительным, но Дриму было достаточно заприметить несчастного птенца, чтобы не раздумывая беспечно бросится на помощь. Большая оплошность. — Единственное, что держало авиана, были цепи и верёвки. Ну и я решил, что расправлюсь за два счёта. Даже проверять не стал. Птенцу я сразу не понравился, и помимо попыток разорвать его путы, мне приходилось заверять и уговаривать, что есть его я не собираюсь. Освободить его я всё же успел. Горделиво добавляет в конце Дрим, не сдерживая широкую улыбку. Всё ещё видя, как птенец, часто-часто махая крыльями, отрывается от земли и успевает добраться до крон деревьев, где ловко пикирует с ветки на ветку, скрываясь в чаще. Его последний, напуганный, но полный благодарности взгляд голубых глаз. Достаточно, чтобы доказать — все старания Дрима были не напрасны. Люди не бросились следом, а значит у авиана были все шансы безопасно улететь прочь. Кажется, в момент, когда Дрим усиленно грыз и рвал цепь, мальчишка между ругательствами и громкими птичьими свистами всё же успел представиться. Но имя пропало из воспоминаний, оставив лишь размытое звучание. — Но да, люди. Они подкрались как раз в этот момент, пока я был слишком занят, — Дрим возвращается к менее героической части истории. Сперва он думал, что рассказывать об этом будет тяжелее всего, под волной тоски и разочарования, но старые шрамы потеряли прежнюю чувствительность и не беспокоят так сильно. — Я обезвредил и убил нескольких охотников, но они были опытнее всех, кого я встречал раньше. Знали, куда бить и как сражаться, чтобы загнать меня в тупик. Тогда то я и понял, надо бежать, но они перекрыли мне все пути отступления. Вынули свой финальный козырь — зелья. Уши Джорджа ожидаемо поднимаются. Филайн прекрасно знает, к чему это идёт — долгожданной развязке. Дрим тяжело вздыхает, сжимая кулаки: — Это было быстро. Позорно даже. Им не понадобилось много времени, чтобы окончательно лишить меня сил. Потом несколько точных ударов, несколько пущенных стрел, смазанных зельями, и я уже теряю сознание. Тогда, Дрим думал, что умрёт. В глазах темнело. Слух заполнился бешеной пляской собственного разрывающегося сердца. Всё, что ему оставалось, — это ориентироваться на дрожь земли, что спасало и выручало так множество раз, но и об этом охотники прекрасно знали. Пустили вокруг потерянного скейли хоровод всадников, чьи лошади копытами сотрясали почву, и не чурались взрывать рядом заранее заготовленный динамит, превращая мир вокруг Дрима в жуткую неразбериху из грохотов и ударов. Возможно, будь Дрим более собранным и сдержанным, он мог бы сосредоточиться, разобраться. Но паника захватила его разум и спутала все мысли. Он беспомощно ползал по земле, поднимая столбы пыли и извиваясь, как попавшая под действие чужого яда змея. А потом всё стало чёрным. — Когда я пришёл в себя, открыл глаза, то оказался... Здесь. — Дрим обводит взглядом приевшиеся стены, пожимая плечами. — Уже в цепях, замёрзший и голодный, словно не ел целую неделю или больше. Наверное, именно столько они держали меня без сознания на одних зельях. Ждали, когда я полностью ослабну... Долго не понимал, почему они меня не убили. Для них я слишком опасен, чтобы использовать как домашнего питомца, но и слишком редок, чтобы продать. Первые дни и месяцы заточения, признания своей беспомощности, полные злости, боли и страданий сейчас вспоминаются такими сухими. Как плохая сказка с банальной моралью. Дрим раздраженно скребёт когтями по шее, проводя по оставленным неровным следам на железном ошейнике — эхо его прошлых настырных попыток побега. Можно сказать, полноценный архив каждой неудачи, запечатленный в царапинах и неровностях. Кто-то считает дни, выцарапывая линии на стенах. Дрим может отсчитать первые несколько месяцев по количеству оставленных следов на поверхности ошейника. Джордж сосредоточенно следит за его движениями, ритмично дёргая ухом. Он не набрасывается сразу с чередой вопросов. Можно услышать, как напряженно вращаются шестерёнки в его голове, выбивая искры идей. Что-то явно зацепило его внимание в услышанной истории. И лучше бы это была не та часть, где Дрим был полным, непроглядным идиотом. На ошибках учатся, но некоторые хочется с позором закопать. После разговора стоявший поперёк горла камень, который Дрим ранее просто не замечал, исчезает. Всегда давящая тяжесть оставляет после себя неожиданную лёгкость. Дрим впервые делится с кем-то своим прошлым. Дрим задумчиво перебирает цепи на своих руках. Рассказать о своих переживаниях и совершенных ошибках без прикрас и укрытий — это ощущалось просто хорошо. Слегка неловко, но хорошо. Тишину прерывает усиливающееся бормотание. Это Джордж, задумчиво жующий губу, не замечает, что говорит вслух. Или просто об этом не беспокоится. — Даже если они сняли все мои ограничители, я точно не справлюсь с людьми один, особенно теперь, без когтей. Но вместе у нас есть шанс выбраться. Ты же раньше столько охотников перебил, знаешь, как сражаться и уходить от погони! Надо только придумать, как освободить тебя! — голос филайна становится твёрже и уверенней, прежде чем он горячо вздыхает и замирает, уставившись на главный огрех своего плана. Дрим возит по полу оковами, не зная, должен ли он выставить их для лучшего обозрения, или спрятать. — Тот молодой авиан. Которого ты спас. Разве ты не сказал, что смог освободить его от цепей? — замечает Джордж. — Я мог разорвать их вполне успешно, да, но только раньше. До того как оказался здесь, — неловко отвечает Дрим, прочищая горло. Какое-то время назад они обсуждали с Джорджем особенности рас друг друга, но в большей части хвастливо затрагивали только плюсы и крутые способности. Не слабости. О таком не болтают направо и налево. Но сейчас особый случай. Пора выложить все карты на стол. — Любому скейли, как и любой рептилии, нужен внешний источник тепла. Наши тела не способны самостоятельно поддерживать постоянный уровень температуры. И есть мне тоже нужно. Часто. — Дрим печально улыбается. — Они поместили меня под землю, в место, куда не достают лучи солнца и нет даже малого источника тепла. Держат в постоянном холоде и голоде. Даже их пропуски в еде не только простая забава, эта их перестраховка. Они знаю, что делают. Знали с самого начала. Вытащи русалку на сушу — очень скоро её лёгкие и жабры высохнут.Окружи эндермена водой — он не сможет сделать и шаг. Помести фантома под лучи палящего солнца — он взвоет о пощаде. Каждая сильная сторона отбрасывает свою тень из недостатков, которые все существа стараются держать в секрете от посторонних. Когда знаешь, куда целится, можно одной стрелой победить и дракона. Джордж вновь замолкает, уставившись в одну точку и сосредоточенно обдумывая услышанное. Стоит в воздухе появиться упоминанию еды, голод диким зверем ударяется в решётку из рёбер, заставляя Дрима вздрогнуть и согнуться от боли. Больше не нужно находиться на постоянной страже, не нужно ставить чужую безопасность поверх собственного благополучия, а значит эмоции и инстинкты утихли, оставив после себя ещё больше истощения и усталости, чем раньше. Запах застоявшейся еды обостряется в разы, а во рту собирается вязкая слюна, капающая с уголков губ. Дрим решает больше не оттягивать. Виновато ворчит, не способный сформировать слова, и бросается в сторону миски с едой, стараясь сосредоточиться на ней, а не на витающем запахе жжёной плоти и крови. Припав к блюду, Дрим забивает рот и желудок, не глядя и не жуя, заглатывая огромными порциями. Только когда запах чужих ран перестаёт манить, появляется возможность думать более осознанно, не беспокоясь о самоконтроле. Дрим находит в себе силы отстраниться от еды, закончив, когда остаётся половина от порции. Он не единственный, кому сейчас понадобится энергия для восстановления. Подхватив поднос, возвращается обратно к всё ещё тихому и задумчивому Джорджу и ставит еду перед ним. Филайн явно не сможет есть сейчас сам, по очевидным причинам. Поэтому Дрим, зная о кошачьей чистоплотности и презрению к грязи, пользуется бездействием и обмывает руки, прежде чем сесть обратно. Внимательно выискивает наиболее прилично выглядящие и обработанные куски пищи, и, выхватив пальцами, подносит к лицу Джорджа. — Давай, Джордж, тебе нужно поесть, — произносит Дрим, стараясь вырвать филайна из его мысленных глубин. Неувядающая идея побега захватила этот ум и не собирается отпускать. Дрим знает, что не должен безучастно сидеть в стороне и ждать ответа на золотом блюдечке. Он должен прикладывать те же усилия, что и Джордж, настойчиво искать путь к спасению. Но от каждой встреченной преграды руки Дрима опускаются. Когда-то он уже опробовал все возможные варианты. Здесь нужны свежие идеи и новый взгляд на вещи. — Они же увеличили порции. Люди ведь не разделили кормёжку на две, а просто приносят больше еды, — бормочет Джордж, слишком пристально, с прищуром уставившись на поднесенную к нему пищу. — Хм, её точно стало больше, — соглашается Дрим. Люди действительно увеличили количество еды, раза в полтора или в два, не став заморачиваться с её разделением. Либо всё та же лень, либо желание заставить рептилию и филайна драться за каждый кусок, не сильно веря в то, что нелюди, а особенно скейли, в плену голода способны находить компромиссы. Даже от увеличенная порции после разделения каждому остаются крошки, едва способные насытить. Это момент. Секундная искра, которую Дрим ловит в чужом взгляде и которая отражается в его собственных мыслях. Глупая, глупая идея, кажущаяся дурацкой шуткой, но лежащая всё это время на поверхности. Невозможная без появления в камере кого-то кроме Дрима, поэтому так долго игнорируемая. — Это ведь возможно. Гипотетически, — задумчиво тянет Джордж, пока Дрим пытается понять, серьезен ли он или просто разыгрывает. — Если ты перестанешь голодать, то у твоего организма наконец-то будет возможность восстановиться, а значит, заполучить хоть какую-то часть твоих прошлых сил. — Нет, Джордж, это ведь... — Дрим мямлит, а его хвост взволнованно ерзает по земле. Ему кажется, что он старается отговорить безумца, ведь в ответ на каждое его возражение, Джордж только моргает, не меняясь в лице. Тогда Дрим возмущенно выпаливает. — Это ведь абсурд, и не сработает так просто! Порции всё ещё маленькие, чтобы накормить меня досыта! Но и еда не единственное, чего меня лишили! Что насчёт остальной части моей лекции! — Ты про тепло. Да, знаю, но и это, как по мне, поправимо. Помимо солнца или огня мы можем найти другие источники. Не в столь большом масштабе, но лучше, чем ничего, — без запинки отчеканивает Джордж уже готовый ответ, с игривой ухмылкой, слишком самодовольно выпятив грудь и вздёрнув хвост. Дрим пристально щурится, пытаясь разобрать в выражении Джорджа, что он имеет в виду. Но очень скорое осознание задумки приводит Дрима то ли в шок, то ли в ужас. Это безумие в чистом виде. И оно заразно. — И как ты себе это представляешь?! — выпаливает Дрим, ощетинившись и чуть не уронив еду из ладоней. Его цепи скрипят от резкого движения, но он игнорирует возникшую боль. — Ничего сложного. Ты всё равно мало двигаешься и чаще всего спишь как убитый, так что мне ничего не стоит лежать рядом или просто на тебе, — Джордж пожимает плечами, проговаривая всё с нравоучительным тоном, словно поясняя очевидное, пока глаза Дрима превращаются в блюдца. — Покрыт чешуёй и не сильно отличаешься от камня, так что со сном и удобством проблем у меня не будет. Я раньше любил спать на скалах. — Ты хочешь, чтобы я использовал тебя как грелку, — после продолжительного молчания тупо спрашивает Дрим, хотя уже знает ответ. Увидев кивок, хочет вздёрнуть руками к потолку и развернуться. Это невозможно. Вся идея невозможна и глупа. То, что стоит их жизней, всех лет страданий, шанса свободы для Джорджа, не может решаться так просто. Две костяшки домино, держащие на себе сложную конструкцию, которая развалится при любом внешнем вмешательстве. Но неужели это единственное, что у них есть? Как говорят, отказываешь — предлагай что-то своё, и Дрим старается, действительно старается найти другой план. Перебирая тысячу старых, уже откинутых идей или составляя новые всего за несколько минут тишины, пока Джордж терпеливо наблюдает за его метанием на месте. Филайн прекрасно видит чужие сомнения и эмоции, но не отрицает их. Принимает и понимает. Ведь они испытывают и думают об одном и том же, но сейчас у самой безумной и глупой идеи есть шансы на осуществление. — Мы не узнаем, пока не попробуем, — замечает Джордж. Он звучит неожиданно собранно, прекрасно осознавая большие риски и малые шансы на успех, поэтому не возлагает больших надежд. Заранее готовится к возможному поражению. — Это не вернёт мне прежнюю силу по щелчку пальца! Или может вообще не сработать! Кто сказал, что я вновь смогу рвать цепи? Столько времени прошло. Я даже не уверен, что теперь смогу справиться с человеком один на один! А что если у них будет с собой оружие. Или их будет больше чем двое! А если я не восстановлюсь, когда они вновь придут за тобой! Каждый аргумент Дрима как горох об стену против сдержанного и непоколебимого взгляда Джорджа. Он уже решил. Уже готов прыгнуть в пропасть. И если Дрим не согласится, он придумает другой план и попытается сделать это один. — Этого ведь всё ещё... Не так много, — продолжает пятится Дрим, уставившись на жалкие ошмётки еды в своих пальцах. Неуверенный зачем, он шепчет свой последний аргумент. То, что останавливает его от мгновенного решения, помимо нависших сомнений и всех недочётов чужой идеи. — Если я буду есть больше, то тебе придётся голодать. Кажется, Джордж готов и к этому. Мягкая улыбка трогает его губы. — Ничего страшного. Дрим, мне не нужно есть раз в пять дней, чтобы не умереть. Я знаю свои пределы и поверь, могу продержаться намного, намного дольше только на одной воде и рыбьей чешуе. Джордж шепчет, а его голос успокаивает. Он полон неосязаемого тепла и невысказанных обещаний, что всё будет хорошо. С ними обоими. И Дриму так хочется отбросить все свои раздражающие, мешающие думать сомнения, и просто последовать за голосом Джорджа. Доверить свою судьбу в протянутую руку. — Всё, конечно, будет не так просто, — уже более серьёзно замечает Джордж. — Мы обязательно рассмотрим и продумаем разные варианты действий и предстоящие возможности. У нас есть время в запасе, чтобы... — Чтобы откормить меня, — заканчивает за него Дрим, неловко посмеиваясь абсурдности ситуации. Джордж подхватывает. План не идеален. План рвётся и держится на тонких ниточках и таком большом количестве факторов, которые они не могут контролировать. Просто принять на веру, что все звёзды встанут в нужный ряд. Надзиратели, которые должны исправно выполнять свою работу и приносить еду раз в два-три дня, придерживаясь расписания, и при этом оказаться достаточно слепыми, чтобы не заметить исхудавшего филайна. Цепи и кандалы на Дриме, за все эти годы ни разу не заменённые, и надежда, что из-за ржавчины и прошлых нападений Дрима они износились и потеряли свою былую стойкость. Сам Дрим. Предположение, что он сможет восстановить хотя бы часть своей былой силы за наиболее короткий промежуток времени. И не менее важное — Джордж, который должен вытерпеть постоянный голод и необходимость фактически отдавать тепло своего тела другому существу. А его вообще хватит? Вдруг даже в этом Дрим станет голодным, не знающим меру зверем, высасывающим тепло, как вампиры высасывают горячую кровь? Ведь это не то, что он сможет осознанно контролировать. Джордж готов попытаться заменить Дриму солнце, доказывая, что не только Дрим готов жертвовать собой. С невольной грустной улыбкой, Дрим смиренно опускает голову, но всё ещё тянет порцию в своей ладони к Джорджу. — Начнём со следующего раза. Сперва убедимся, что у тебя достаточно энергии, чтобы заживить эти раны и не потерять пальцы. Фелайн растерянно моргает, но, посмотрев на свои искалеченные руки, словно только вспомнив о них и недавно пережитом, согласно кивает. Аккуратно, по-кошачьи принимает предложенную еду из чужих пальцев и настойчиво пережёвывает каждый кусок, избегая пересекаться взглядом с сидящим напротив. После им предстоит очень многое обсудить.