И тогда хрупкий купол треснет

      Вокруг ладони кружатся несколько крохотных жёлто-оранжевых кристаллов. Чжунли поворачивает кисть, шевелит пальцами – кристаллики следом меняют траекторию. Слушаются. Но стоит резко выпрямить ладонь – тут же исчезают. Чжунли даже не понимает, что такого он делает, что они слушаются.       Если бы не этот маленький перфоманс, Чжунли бы уже давно решил, что его Глаз Бога не более, чем подделка. Пустая стекляшка, которую ему зачем-то решили дать. Хотя, конечно, мотивов такому поступку он придумать не мог. Чтобы придать важности в обществе? Но какой был бы толк, будь он действительно лишь человеком?       Впрочем, это неважно. Силы ведь действительно есть. Другое дело, что кроме малюток-кристалликов у него ничего не получается. Сказать по правде, даже их создать удаётся, скорее, случайно, чем специально: Чжунли абсолютно не понимает, как это происходит. Может, как раз про это и говорила госпожа Нингуан? Внутренняя способность к стихии рано или поздно прорвётся через отсутствие памяти?       Чжунли подливает чай, а затем поднимает взгляд: на дереве около веранды сидят птички и словно с интересом наблюдают. Пока он баловался с кристалликами, они даже не щебетали. Забавно, даже фауна Лиюэ будто уважительно относится к стихии Гео.       Стоит Чжунли посмотреть на них повнимательнее, как они вразнобой коротко чирикают и срываются с ветки. Что ж, он снова остался один.       Всё утро Чжунли размышляет, чем бы заняться. В рабочее время о таком думать не приходится: сиди да занимайся документами, но вот теперь появилось свободное время, которое хотелось бы провести с максимальной пользой. Так с чего же начать?       На повестку первого дня Чжунли решает поместить Гео. В голову прокрадывается простая идея: а что, если сходить к статуе Архонта? Говорят, около неё улучшается самочувствие и острее чувствуется Гео. Может, тогда удастся убить двух зайцев разом: помириться со стихией и подлечиться целительными энергетическими волнами статуи?       Даже если нет, Чжунли решает, что прогулка за город должна пойти на пользу: с момента выписки он бывал только в Гавани, и внезапное желание оказаться на природе захлестывает с головой.       Собираясь, Чжунли на всякий случай берёт с собой лекарство и воду: мало ли, насколько длительной выйдет прогулка. Свалиться от головной боли где-то в пригороде хочется меньше всего. Он поправляет Глаз Бога на поясе, приглаживает непослушную складку, и поднимает взгляд в зеркало. Несколько секунд задумчиво рассматривает тесьму на поле рубашки. Его часто посещает мысль, что вместо тёмно-серых рубашек и ханьфу хочется видеть что-то другое, но он никак не может понять, что. Госпожа Ху из ритуального бюро как-то обмолвилась, что оттенки коричневого ему больше к лицу – может, стоит как-нибудь попробовать?       Когда хрупким кажется собственный образ, становится особенно тоскливо. Неужели он не достоин знать своего прошлого? Что такого случилось в его жизни, раз карма распорядилась подобным образом? Чжунли вздыхает и, прикрыв глаза, качает головой. В Лиюэ больше некому ответить на этот вопрос: Рекс Ляпис предан Божественному Суду, а Адепты покинули людей. Значит, справиться он должен самостоятельно.       Чжунли запирает дверь и не спеша спускается в город: его домик находится не в центре. Здесь, среди зелени и вдали от городского шума, Чжунли действительно ощущает спокойствие и защищенность. Почему-то он уверен, что это точно его дом. Он практически не сомневается, что это ощущение не хрупкое, как многие другие.       Чем ближе к центру, тем шумнее, тем больше людей. Торговцы зазывают ознакомиться с товаром, дети гоняют голубей, миллелиты чинно вышагивают вдоль улиц. Чтобы добраться до городских ворот и моста, который отделяет Гавань от остальных необъятных земель Лиюэ, приходится пройти через самые оживлённые места и прочувствовать атмосферу центра торговли каждой клеточкой тела. Чжунли нравится ощущение, которое теплится под рёбрами, когда он идёт по главной улице и наблюдает за людьми. И его даже не волнует, как обычно, что он не может понять причины этого чувства или найти ему объяснения, его просто радует, что оно есть и отдаётся солнечным и очень-очень родным теплом.       Кое-где всё ещё стоят строительные леса, слышится стук молотков и шум инструментов. Но главная улица практически отстроена: даже туристы уже вернулись в Лиюэ. В какой-то степени Чжунли гордится тем, что приложил руку к восстановлению. Грамотное руководство не менее важно в таких глобальных процессах.       На главной улице Чжунли тоже спокойно. Не так, как дома, по-другому, но он чувствует себя защищённым, ощущение хрупкости растворяется в шуме и запахе пряностей. Он уже ловил себя на том, что засматривается на прохожих, заслушивается историями, которые рассказывает Тянь Железный Язык в «Трёх чашках в порту» – тот сетует, что Чжунли больше не вступает с ним в дискуссии, не опровергает его истории мнениями экспертов, как раньше, – тепло улыбается снующим то тут, то там детям. Чжунли любит наблюдать за людьми. Пожалуй, это его личный рецепт поиска спокойствия.       Даже за гостями города интересно наблюдать: они ведут себя иначе, удивляются привычкам местных, восхищаются абсолютно обыденными для Лиюэ вещами. Многие из прибывших рады, что после катастрофы город снова открыл свои ворота для гостей. Пусть они и отмечают, что не ожидали такого роста цен в городе стабильности и экономики, но, тем не менее, они согласны мириться с этим ради кухни Сянлин.       Однако… горожане не излучают такой радости, как приезжие. Даже если внимательнее всмотреться в лица продавцов, становится заметна дежурность улыбки, заученность движений, усталость во взгляде. Как бы Лиюэ ни старался продемонстрировать, что ему удалось оправиться от горя и восстановиться, это не совсем так. Внешний вид похож на то, что было до нападения Осиала, но люди, скорее, вынуждены казаться таковыми. Пока что слишком давит ноша горя, слишком свежа рана. Чжунли говорил, что, прежде чем открывать город для гостей, нужно восстановить все цепочки поставок и банально закончить хоронить людей, но Кэцин в ответ лишь улыбнулась.       Гнетущая атмосфера читалась между строк и давила грузом. Наверное, ещё и поэтому хотелось на какое-то время вырваться из города.       Аромат пряностей сменяется на запах свежей рыбы: Чжунли морщится. Он не уверен, но, кажется, что-то внутри протестует против морепродуктов. Чжунли не рискует: на всякий случай не ест рыбу, отказывается на званых вечерах от моллюсков, провожает подозрительным взглядом осьминогов, которых охотно заказывают гости города. Что-то смущает то ли в консистенции, то ли во внешнем виде, то ли в запахе.       Однако на пирсах запаха не избежать: все рыбаки продают улов здесь, чтобы не распространять аромат в центре и не тратить время на транспортировку. Это логично и вполне оправдано: тот, кто захочет свежей рыбы, придёт сюда сам, в то время как те, кому интересны лишь приготовленные из неё блюда, предпочтут трапезничать без запаха свежего улова.       Ветер приносит в палитру ароматов свежую траву: до выхода из города остаётся всего несколько шагов. Чжунли заглядывается на зелень и виднеющиеся вдали песчаные деревья и уже почти предвкушает спокойствие, тишину и одиночество, как вдруг его останавливают.       – Прошу прощения, господин Главный Секретарь, мы вынуждены попросить вас вернуться в город, – вышколенно чеканит миллелит, преграждая дорогу копьём.       Чжунли удивлённо вскидывает брови, а затем хмурится. Быстро пытается вспомнить, не действуют ли в городе какие-то ограничения, связанные с реконструкцией. На ум ничего не приходит. Это озадачивает: уж он бы точно знал, если бы был запрет на выход из города.       – Могу ли я узнать причину? – Чжунли закладывает руки за спину и чуть склоняет голову.       – Это личный приказ госпожи Воли Небес, – миллелит гордо выпячивает грудь и стучит древком копья о мостовую.       Такой ответ… настораживает. Если это проявление заботы, то Чжунли кажется очень странным, что она не поставила его в известность. Конечно, в случае, если головные боли вдруг настигнут его в неположенное время, в городе всегда найдётся кому помочь, в отличие от тихих безлюдных окраин. Но не стоило ли тогда прямо попросить не покидать Гавань?       – Как давно действует этот приказ? – Чжунли задаёт вопрос до того, как успевает понять, зачем.       – Штаб миллелитов получил его сегодня утром, господин.       Утром?       То есть в первый день его «выходных»?       – В таком случае прошу прощения за беспокойство, – Чжунли тихо хмыкает, задумчиво хмурясь, а затем кивает и направляется обратно в город.       По какой-то причине госпожа Нингуан не хочет, чтобы он покидал город. Забота ли это, или есть иные причины?       Чжунли медленно следует обратно в центр: находиться среди рыбного запаха нет никакого желания. Что ж, похоже, его планам быстро разобраться с Гео с помощью статуи Архонта не суждено сбыться. На несколько секунд Чжунли задумывается, что можно пойти и прямо спросить у госпожи Нингуан о причинах ограничений, однако затем решает, что не будет отвлекать её попусту. К тому же велика вероятность, что при таком раскладе его попросту не пустят в резиденцию.       Вдруг Чжунли вспоминает документ, который он мельком увидел, когда заходил к Нингуан вечером. Взгляд абсолютно точно зацепился за слова «запретить» и «пределы города», но он не придал этому никакого значения. Мало ли сколько предложений можно составить с этими словами. Однако теперь он практически не сомневался: госпожа Нингуан буквально перед ним подписывала приказ, воздвигающий золотую клетку.       В таком контексте это даже похоже на насмешку: она ведь явно была уверена, что он не станет читать документ, лежащий на её столе, потому что это не его дело.       Пожалуй, он действительно выяснит мотивы госпожи Нингуан, когда вновь выйдет на работу. Если, конечно, за время отпуска не появится новых внезапных ограничений и приказов.       Поскольку больше идей, как можно разобраться с Гео, пока нет, Чжунли вынужденно меняет повестку дня. Можно попробовать сосредоточиться на проблемах с памятью. Но с какой стороны подступиться? Доктор Байчжу сказал, что проблема Чжунли слишком неясна, чтобы можно было назначить какие-то конкретные методы поиска воспоминаний. Однако посоветовал ходить по местам, которые вызывают какой-либо отклик, разговаривать с людьми, которые знали его до инцидента.       Иногда Чжунли настигает ощущение, что Байчжу с ним… осторожничает. Словно он знает намного больше, чем говорит, но не может рассказать Чжунли. В свете последних событий начинает казаться, что это и в самом деле так. Надо будет зайти в хижину Бубу и постараться выяснить хоть что-нибудь.       Сейчас, когда Чжунли заперт в Гавани, чувство хрупкости только усиливается. Такое ощущение, что стоит найти нужную точку и немного надавить, как эфемерный купол лжи треснет и расколется на тысячи кусочков, наконец, расставляя всё по местам. Проблема только в том, что Чжунли не видит явных противоречий или несоответствий: люди вокруг говорят очень складно, лекарства действительно помогают глушить головную боль, жизнь бьёт ключом, только…       Только никак не покидает ощущение, что что-то не так.       Чжунли выходит на одну из террас и облокачивается на перила, тихо вздыхая. Где-то на горизонте блестят волны и ползут пароходы, а сзади за углом слышится городской шум – люди живут, работают. В их жизнях нет странностей и несостыковок, их не гложет отсутствие воспоминаний. Такое ощущение, что от этого становится только хуже: нет совсем никого, кто мог бы стать подтверждением беспокойств Чжунли и разделить их. Или хотя бы выслушать: Нингуан каждый раз уходит от темы, Кэцин вообще практически не поймать, а доктор Байчжу лишь разводит руками.       Конечно, в какой-то степени успокаивает то, что Чжунли потерял память, поэтому такое состояние, в принципе, вполне нормально. Наверное?..       Может, просто нужно ещё немного подождать, и это чувство пройдёт?       Чжунли тихо фыркает, качая головой: так не бывает. Подсознание отчаянно пытается ему что-то сказать, но не может. И ощущается это поистине ужасно.       С террасы открывается прекрасный вид на Гавань. Подобное созерцание Чжунли находит весьма умиротворяющим. Наверняка он прожил здесь всю жизнь либо был одним из тех безумцев, которые готовы променять спокойствие рисовых полей на кипящую и бурлящую городскую жизнь. В любом случае, ему правда нравится. Нравится, что люди здесь торгуют, веселятся, рассказывают истории, заключают контракты. Спорят, бегают, неспешно гуляют, созерцают или просто охраняют. Ему нравится, что город живёт.       Тут же вспоминается обратная сторона медали: Чжунли смущает, что в попытках восстановить Гавань Цисин совсем забывают про остальные земли региона. Из окрестных деревень постоянно поступают просьбы о помощи, и если госпожа Нингуан ещё как-то старается реагировать на беспокойства Чжунли и хотя бы выслушивает его, то госпожа Кэцин зачастую просто отмахивается, заявляя, что проблемы Гавани первостепенные.       Но какой смысл в могущественной столице, если остальные земли окажутся в упадке?       Чжунли в очередной раз тихо вздыхает и отрывает взгляд от горизонта: всё-таки стоит вернуться к изначальным планам. Он разворачивается и оглядывается, думая, куда бы пойти. К шефу Мао и Сянлин? Или вновь в «Три чашки в порту»? Судя по ощущениям, хочется с кем-то поговорить, но и Сянлин, и Тянь Железный Язык к разговору отнюдь не располагают: больше к слушанию.       Взгляд задерживается на самодельной вывеске, едва виднеющейся с его места на террасе. Чжунли коротко усмехается: госпожа Ху из ритуального бюро умудряется делать на удивление отпугивающую рекламу. Он задумчиво склоняет голову: пусть Ху Тао иногда и ведёт себя как дитя малое, в ней не по годам много мудрости, которую не всем удаётся обрести.       Немного поразмыслив, Чжунли решает, что зайти в бюро – хороший выбор. Госпожа Ху его знает, да и место знакомое. Возможно, если у неё есть несколько свободных минут, она не откажется от разговора. Или, на худой конец, позволит немного послоняться по бюро: вдруг глаз за что-то зацепится?       Чжунли степенно пересекает улицу, на мгновение замирает перед знакомыми-незнакомыми тяжёлыми дверьми бюро, а затем заходит. Несколько секунд просто осматривается, вдыхая ароматы шелковицы и благовоний. Он ловит себя на том, что здесь ему тоже спокойно: Чжунли искренне радуется этому ощущению. Чувству стабильности и защищённости. Даже на мгновение кажется, что никакой потери памяти и не было…       – Чжунли? – из кабинета выглядывает Ху Тао и распахивает глаза. Мельком оглянув Чжунли, она выходит и становится напротив, тепло улыбаясь. – Не ожидала тебя увидеть. Какие-то ошибки в запросе на руду?       Ах да, точно, вчера Чжунли подписывал запросы бюро.       – Нет-нет, я здесь не по делам Цисин, – он мягко улыбается, приветственно кивая. – Госпожа Нингуан отправила меня в недельный отпуск, поэтому я решил заняться самолечением. Всё-таки отсутствие воспоминаний очень гложет.       – Ничего себе, отпуск! Значит, дела в Гавани налаживаются, отличные новости! – Ху Тао задорно улыбается, а потом неопределённо ведёт рукой, указывая вглубь бюро: – В таком случае приглашаю тебя на чай. С огромной радостью с тобой поболтаю: сейчас выдалось свободное время, оформлять никого не надо.       Разговор сразу же залаживается: вот Чжунли помогает правильно заварить чай, каким-то чудесным образом выудив из глубин памяти алгоритм, а вот поправляет порядок какого-то ритуала, про который шутит Ху Тао. В разговоре с ней накрывает спокойствие и тепло, и даже не столь важно, является тому причиной Пиро Глаз Бога или природное обаяние: разговаривать с ней легко и приятно.       С лёгкой тоской Чжунли отмечает, что никаких подвижек по части воспоминаний не происходит: да, он вспомнил детали каких-то ритуалов, но не более. И, как всегда, эти детали были всего лишь сухими фактами, которые он, вероятно, просто когда-то выучил так, что от зубов отскакивало. Вот и отскакивает до сих пор.       Внезапно по спине пробегают необъяснимые мурашки, а Ху Тао замолкает на полуслове – что бы это ни было, она ощутила то же самое. Чжунли практически физически ощущает, что где-то справа сгущается энергия. Он ещё ни разу так остро не чувствовал стихийные силы с момента пробуждения. Они синхронно поворачивают голову, и в паре метров вдруг что-то ярко вспыхивает, заставляя на мгновение зажмуриться.       Когда Чжунли открывает глаза, перед ними стоит юноша с ребёнком на руках. Воздух заполняется запахами металла, крови и озона – запахом сражений, который заставляет сердце ёкнуть под рёбрами, а рот наполниться слюной.       И юноша, и девочка на его руках пронизаны множеством стрел, по древкам которых до сих пор бегут искры электро: стрелял носитель Глаза Бога. Всё тело в синяках, порезах и крови, он еле стоит на ногах. Чжунли бы вряд ли ошибся, если бы сказал, что девочка уже мертва: две стрелы торчат из груди слева, поблёскивая фиолетовым.       – Итер! – вскрикивает Ху Тао и вскакивает, тут же в ужасе закрывая рот ладонями.       Итер, если это его имя, заходится хриплым слабым кашлем и перед тем, как его глаза закатываются, едва-едва различимо зовёт:       – Чжунли…