И тогда хрупкий купол треснет

      Мысли о юноше не дают покоя.       Чжунли и Ху Тао отнесли его в хижину Бубу и передали на попечение Байчжу. Оказалось, что он тоже знаком с ним. Более того, юноша в Лиюэ практически герой: помогал в схватке с Осиалом, защищал город вместе с Адептами и Цисин, противостоял Фатуи. Девочку, прибывшую с ним – кажется, её имя Паймон, – спасти, к сожалению, не удалось, но про юношу Байчжу сказал, что тот выносливый и с небольшой помощью магии и медикаментов быстро придёт в себя.       Итер.       Имя крутится в голове весь вечер и всё утро. Вновь и вновь вспоминая образ юноши, Чжунли начинает думать, что он на самом деле ему знаком. Должна же быть какая-то причина, почему стало так беспокойно от его вида?       Он вспоминает: действительно, люди в городе нет-нет да упоминали какого-то юношу-иноземца, без которого не удалось бы защитить Лиюэ от Осиала. Но вот в резиденции и в отчётах Цисин он практически не фигурирует: по документам вся слава досталась Цисин и Адептам. Хотя, стоит отметить, что и заслуги Адептов явно принижены. Историю пишут победители, так ведь?       Но больше всего сбивает с толку то, что в предсмертном состоянии Итер позвал именно его, Чжунли. Не доктора, не госпожу Нингуан, не Ху Тао, в бюро которой оказался, а Чжунли. Получается, он намеренно телепортировался к нему? Но почему? Что их связывает настолько сильно?       От мыслей вдруг отрывает разливающаяся по голове боль. Глухая и ноющая, но очень настойчивая, она могла значить только одно: Чжунли пропустил приём лекарства. Он поднимает взгляд на часы: и правда, задумался настолько, что припозднился на полчаса. Удивительно, что его не накрыло головной болью раньше.       Чжунли стонет сквозь зубы и осторожно поднимается – от резкого подъёма перед глазами всё потемнеет, это он уже проходил, – а затем не спеша проходит в комнату, по дороге прихватив стакан с водой. Банка с лекарством блестит на свету, приглашающе бликует. Чжунли присаживается на край кровати, на секунду замирает, приставив пальцы к виску, который почему-то покалывает, а затем всё-таки берёт банку. Пробка-предательница поддаётся только со второго раза, а потом полупрозрачные золотистые капли отправляются в воду.       Ровно семь.       Заученным движением перемешав воду с микстурой, Чжунли выпивает всё практически залпом, отставляет стакан и с протяжным стоном ложится. Голова кажется предательски тяжёлой, виски колет, а где-то внутри боль распускается ноющим цветком. Но надо всего лишь немного подождать, пока подействует лекарство. Чжунли прикрывает глаза и кладёт на них запястье, чтобы спрятаться от света, и думает о том, что золотистый цвет раствора ему что-то напоминает.       Перед глазами вновь и вновь встаёт картина: нетвёрдо стоящий Итер, потемневшая от крови и грязи одежда, бегущие по древкам стрел молнии. И запах. Кровь и озон. Эта смесь кажется до боли знакомой, едва ли не родной: даже от простого воспоминания тяжелеет дыхание, а пальцы начинает покалывать в предвкушении.       Чжунли начинает чувствовать себя ужасно разбитым: необъяснимые ощущения, взывающие к чему-то в памяти, донельзя расстраивают. Потому что они раз за разом возникают, дают какую-то едва ощутимую нить надежды, а потом испаряются, оставляя после себя мириады вопросов, новые поводы для беспокойств и размышлений.       Чжунли устало вздыхает, потирая глаза. Он уже устал пытаться выяснить, кто он, кем был и что делал. Потому что с каждым днём в историю про любящего Лиюэ консультанта похоронного бюро он верит всё меньше, несмотря на то, как красиво сходятся все факты. Так-то оно так, только почему тогда так претит политика Цисин, так будоражит запах крови, так хочется сделать что-то, хотя Чжунли даже не понимает, что?       Почему Чжунли постоянно ощущает себя так, словно он жутко напряжён и не может вдохнуть полной грудью? Как найти эти оковы? Как, чем их сломать? Точно ли они такие же хрупкие, как и картина мира Чжунли?       Головная боль отступает, притупившись. Из-за отставания от графика ещё какое-то время подо лбом будет ныть противное ощущение, но пройдёт со следующим приёмом лекарства. Чжунли это уже отлично знает: хватило забыть о приёме всего три раза, чтобы понять, что больше так делать не стоит.       Чжунли убирает руку с глаз и тупо пялится в потолок. Бесконечный поток размышлений раз за разом выходит на юношу, не давая и шанса подумать о чём-либо другом. Уже даже не так волнует отсутствие сил. Может, юноша сможет что-то рассказать? Ху Тао говорила, что он какое-то время ходил по Лиюэ до участия в битве с Осиалом. Даже помогал Чжунли организовать Церемонию Сошествия. Сказала, что они и после много общались.       Эта мысль очень прочно оседает в голове. Весьма призрачная, скорее, дурацкая, нежели реальная надежда – ну в самом деле, какое дело Итеру до простого консультанта? – поселяется внутри и грозит накрыть новой волной размышлений.       Чжунли бессильно вздыхает: ему вдруг становится безумно совестно за собственный эгоизм. Юноша лежит при смерти, а он лишь думает, может ли тот помочь вернуть память. Пожалуй, стоит немного успокоиться.       Переместившись на кухню, Чжунли наливает ещё чаю. Поскольку отпуск уже приобрёл не то развитие, которое задумывалось изначально, возможно, стоит и дальше плыть по течению. Кружащиеся в пиале чаинки гипнотизируют, и поток мыслей следом закручивается в спираль, центром которой, конечно же, вновь оказывается Итер. Становится интересно, как себя чувствует юноша, оклемался ли, пришёл ли в себя.       Итер не был тейватцем – об этом говорила и Ху Тао, – значит, слова доктора Байчжу о том, что он выносливый и справится с такими ранениями, не безосновательны. Если юноша мог стоять на ногах, даже будучи пронизанным полудюжиной Электро-стрел, шансы выжить под присмотром врачей действительно высоки. Во что же он ввязался? Если верить Ху Тао, он был в Иназуме. Неужели страна Электро оказалась столь недружелюбна к Итеру?       Размышления не дают покоя: в определённый момент Чжунли отчётливо понимает, что, если он не сходит в лазарет и не проведает Итера, можно даже не рассчитывать на то, что мысли хоть как-то сменят вектор.       Похоже, задача на сегодня определилась.       Уже на подходе к хижине Бубу Чжунли ловит себя на том, что практически нервничает. Почему-то он сильно переживает за Итера. Может, это потому, что именно Чжунли относил его в лазарет?       Или потому что последним, что сорвалось с губ Итера, было его имя?       Чжунли уточняет на входе, в какой палате находится Итер, а затем проходит внутрь. Со всех сторон окутывают запахи целебных трав, отваров и спирта, но вокруг удивительно тихо. Первые недели после нападения все лазареты были забиты пострадавшими, палат и коек не хватало, многих лечили в коридорах и даже на дому. Что уж там, Чжунли и сам пролежал здесь недели две. Даже немного совестно, что он с простой потерей памяти занимал койку, которую мог получить кто-то с более серьёзными травмами. Рассказам Байчжу о том, что ему было действительно плохо, он слабо верит.       Перед нужной дверью Чжунли на мгновение замирает: девушка на входе не смогла сказать точно, очнулся ли Итер. Вдруг он до сих пор без сознания? Где-то внутри всё ещё теплится надежда, что Итер сможет пролить свет на прошлое. Она, безусловно, весьма глупая – с чего бы чужеземцу что-то знать об истории Чжунли? – но почему-то очень прочно осела в голове, явно не собираясь уходить.       Чжунли оставляет эгоистичные мысли: всё-таки в первую очередь его волнует состояние юноши. Вчера он явился как гром среди ясного неба – практически буквально, учитывая стрелы Электро – и перепугал своим видом всех, от Ху Тао до Байчжу. Даже несмотря на все заверения, что Итер выносливый и на удивление живучий, его травмы не были похожи на совместимые с жизнью, и это заставляло переживать.       Тихо хмыкнув, Чжунли в конце концов стучится. Несколько секунд стоит полная тишина, и он уже начинает думать, что Итер не очнулся, как вдруг раздаётся приглушённое «войдите», и Чжунли открывает дверь.       На него смотрят три пары глаз: Итера, доктора Байчжу, который присел на койку, и его белой змеи Чаншэн. Тут же начинает казаться, что Чжунли зашёл прямо посреди важного разговора: взгляд Байчжу блестит серьёзностью, но затем обретает весьма привычное дружелюбное спокойствие, будто они болтали о погоде. Сомнения подтверждает и то, что из коридора не было слышно голосов: если они и говорили, то очень тихо, и явно не хотели, чтобы их подслушали.       – Господин Чжунли! Не ожидал, что вы заглянете, – чуть склонив голову, улыбается Байчжу, но в жёлтых глазах отчётливо виднеется настороженность.       – Кажется, я не вовремя, – виновато-озадаченно прищуривается Чжунли, – пожалуй, мне стоит зайти позже…       Чжунли наконец переводит взгляд на Итера и замирает. Тот смотрит, не отрываясь, прямо в глаза; в золотистых радужках смешиваются растерянность и очень, очень глубокая тоска, от которых на секунду колет сердце. Это точно не взгляд юноши. Это взгляд человека, повидавшего в жизни очень много боли и горя. Того, кто переживает горе прямо сейчас, но ощущает его как обыденность.       Итер жутко бледный, на перевязках на руках и торсе виднеются кровавые подтёки, а между ними – синяки. Однако Байчжу прав, выздоравливает он и правда быстро: даже гематомы уже жёлтые, почти сошедшие. Из-под бинтов на запястьях и груди выглядывают марки в виде четырёхконечных звёзд: они едва-едва светят фиолетовым, хотя вчера от формы в этих местах исходил ровный свет.       Итер прикусывает губу и прищуривается, тихо выдыхая, будто он ожидал от Чжунли чего-то другого. Или и вовсе ждал кого-то другого вместо него.       – Нет, ничего страшного, мы можем продолжить разговор позже, – чуть склоняет голову Байчжу, а затем на мгновение переглядывается с Итером и поднимается. – На самом деле даже хорошо, что вы зашли. Наверняка переживали за него после вчерашнего. Но, как я и говорил, Итер выносливый – он уже идёт на поправку. Не буду мешать.       Байчжу кланяется, и Чжунли отходит, чтобы позволить ему выйти. Дверь затворяется, и повисает тишина: они с Итером поначалу неотрывно смотрят друг на друга, не решаясь начать разговор.       Вновь захлёстывает пресловутое ощущение хрупкости. Чжунли нутром чует едва ощутимую пелену лжи, которая окутывает всё вокруг, которую обычно не замечают или не хотят видеть окружающие. Однако прямой взгляд золотистых глаз кажется на удивление искренним, словно Итер тоже видит неровности и шероховатости в канве происходящего.       Или же всё это опять лишь самовнушение и игра больного рассудка? Чжунли уже во всём пытается найти подтверждение своим подозрениям.       – Привет, – оставив сомнения, легко улыбается Чжунли, а затем подходит чуть ближе.       – При… Здра… – Итер на секунду жмурится и резко выдыхает, но затем договаривает: – Здравствуйте.       С близкого расстояния становятся видны дорожки от слёз на щеках. Возможно, он тяжело перенёс весть о потере Паймон? Эта мысль кажется очень логичной, вот только…       Почему его взгляд продолжает наполняться горечью, словно причиной тому является сам Чжунли?       – Как ты себя чувствуешь? – негромко спрашивает он, присаживаясь на стул у койки.       – Очень плохо, – Итер провожает Чжунли абсолютно потерянным взглядом, и вдруг по его щеке скатывается слеза. Он тут же горько усмехается, с силой стирает её дрожащей рукой и вновь вскидывает голову, выдавливает улыбку. Шёпотом продолжает: – Прости. Жить буду, не переживай. Спасибо, что… принёс меня в лазарет. Извини, что напугал.       То, что Итер вновь соскакивает на «ты» не беспокоит, – напротив, так даже гармоничнее. Привычнее. Спокойнее, в какой-то степени.       Чжунли прислушивается к себе и вдруг обнаруживает, что рядом с Итером и в самом деле спокойно. Возможно, даже больше, чем на главной улице: почти как дома. Есть что-то то ли в золоте глаз, то ли в выражении лица, то ли в ауре, что внушает умиротворение, устаканивает мысли, будто говорит: «Тебе не кажется, ты прав». Но ему словно запретили произносить это вслух.       Итер вдруг слабо хмурится, вглядываясь в Чжунли, даже становится слегка не по себе. Он чуть разворачивается, склоняет голову к плечу, внимательнее всматривается куда-то в область груди. Приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать, но тут же осекается, поднимает взгляд. Он смотрит серьёзно, настороженно, кажется, будто решает, можно ли доверить Чжунли увиденное или почувствованное. И это… задевает. Чжунли и в самом деле всё ещё надеется, что Итер прольёт свет на его состояние и хоть как-то рассеет сомнения.       Потому что иначе выходит, что Чжунли на почве травмы попросту сходит с ума.       Ещё какое-то время Итер смотрит исподлобья, не решаясь заговорить. Чжунли даже забывает всё, что хотел сказать: этот взгляд озадачивает. Итер ему… сочувствует? В конце концов он облизывает губы и шёпотом, едва слышно говорит на выдохе:       – У тебя энергетические потоки все перемешаны…       Чжунли дважды удивлённо моргает: потоки? У него? Как Итер вообще это почувствовал? Госпожа Ху рассказала, что он отличается от остальных – может управлять стихиями без Глаза Бога, – но об особой чуткости не упоминала.       – Хм… Да, – Чжунли несколько теряется от такой прямоты и озадаченно хмурится, – у меня сейчас проблемы с Гео.       Итер прикусывает губу и слабо кивает, а вот у Чжунли под рёбрами волнительно трепещет: похоже, Итер действительно может ему помочь. Мысль о том, что Итер может рассказать намного, намного больше, становится практически навязчивой, вытесняет все остальные.       Только захочет ли?       Он так чётко, сходу увидел проблему в энергетическом фоне, в то время как уже больше месяца никто не может сказать Чжунли, что с ним не так. Вновь вспоминаются все обтекаемые фразы доктора Байчжу, скромные отговорки Нингуан, резкие отмашки Кэцин. Осознание ударяет по голове как обух: вот же оно – подтверждение всем его сомнениям. Такая простая вещь, как смешанные энергетические потоки, должна быть очевидна сильным магам вроде Нингуан или врачам уровня Байчжу.       Почему Итер так легко обнаружил это?       Но что более важно: почему Чжунли этого не чувствует?       – Мы… дружили… до того, как ты потерял память, – резко меняет тему Итер, вновь заглядывая в лицо. Теперь он смотрит абсолютно разбито, даже отчуждённо. – Я правда сочувствую. Ты хороший человек. Ты не заслужил этого.       Безумно хочется ударить по колену и сцедить ругательство: даже Итер – чуть ли не последняя надежда – начинает юлить. Чжунли протяжно вдыхает и хмурится: ну уж нет, он не позволит едва появившемуся в руках шансу выяснить хоть что-то так внезапно выскользнуть.       – О чём ты? – Чжунли подаётся вперёд, вглядывается в покрасневшие глаза.       Ну же, пожалуйста! Чжунли это знание необходимо, как воздух. Он практически слышит, как опасно звенит купол лжи, готовясь треснуть от слов Итера. Всё, что сейчас нужно Чжунли, – правильный рычаг, наводка, путь к тому, чтобы прогнать ощущение хрупкости и обрести твёрдую почву под ногами.       В глубине золотистых глаз виднеются тоска и сожаление, и, увидев их, Чжунли понимает: на прямой ответ можно не рассчитывать. Что-то мешает Итеру сказать правду. И вряд ли Чжунли ошибётся, если предположит, что та же причина мешает и Байчжу.       С каждой секундой, которую Итер медлит с ответом, Чжунли всё больше убеждается в том, что не сходит с ума, что хрупкость образов не эфемерна, а более чем реальна. И, Архонты побери, он понимает, что именно Итер – ключ к разгадке. Потому что все остальные либо не знают о куполе лжи, либо намеренно его поддерживают и подпитывают, пытаясь убедить Чжунли в том, что всё в порядке.       От несправедливости внутри всё клокочет: она внезапно становится безумно очевидной. С момента пробуждения в лазарете важные решения за Чжунли принимают окружающие люди. Ему намеренно не позволяют раскапывать прошлое или лечить болезнь. А лекарство? Помогает ли оно в самом деле? Или только усугубляет состояние?       Дом, работа, поручения, все добрые слова и похвалы – всё обращается в ложь, кажется теперь искусно поставленным спектаклем, главную роль в котором играет ничего не подозревающий Чжунли. Становится понятно, почему его не выпускают за пределы города: там не расставлены декорации, там он может узнать правду.       Но в чём она заключается?       Неужели она действительно стоит таких колоссальных усилий?       Итер вдруг тихо вдыхает, вырывая из потока размышлений. Чжунли просительно приподнимает брови. Ему нужно услышать ответ, пусть даже трижды витиеватый и утаивающий суть.       Грустная улыбка на лице Итера отзывается очень болезненным уколом где-то под рёбрами.       – Ты любишь Лиюэ всем сердцем, – горько шепчет он, а затем медленно качает головой. – Но вышло так, что именно от него ты и пострадал.