Немного о...

      Марк ищет свечи в ящиках кухонного гарнитура, ворча себе под нос, что «Юля спрячет, а ему потом ищи-свищи». Свет в Юлиной квартире отключают слишком резко, точно по щелчку пальцев, что оба сначала и сообразить не успевают, что произошло. Уже не кажется таким хорошим — даже отличным — решение провести свободный вечер в компании друг друга у Юли дома за чаем и разговорами о жизни — вся магия вечера, установившаяся изначально, словно пропадает вместе со светом, точно её и вовсе не существовало.       Сама Паршута, прижав колени к груди, вжимается в спинку дивана, то сжимая кулаки, то разжимая их обратно — так отчего-то спокойнее, да и страх перед темнотой понемногу отступает. Найденный плед, в который девушка закутывается минут двадцать назад, сейчас свисает с одного плеча, небрежный пучок на затылке почти распускается — Юля выглядит максимально по-домашнему, и этот факт отчего-то особенно греет душу.       — Юль, — окликает её мужчина. В ответ — практически гробовая тишина, что в комплекте с темнотой пугает его ещё сильнее. Мало ли что… — Юля!       — А? — она оборачивается на звук, окидывая его взглядом, в котором так и плещется усталость. В слабом свете едва попадающей в квартиру луны Марку даже на мгновение кажется, что в Юлиных глазах блестят слёзы.       — Ты куда свечи запрятала? Я точно помню, что они у тебя были, однако все шкафчики перерыл, но так ничего и не нашёл.       — Они на столешнице возле плиты, где-то за специями лежат, — глухо и безэмоционально отзывается Паршута.       Нераспечатанная упаковка свечей действительно обнаруживается около специй. Марк тихо чертыхается, на ощупь находит небольшой ножик, чтобы вскрыть полиэтилен, по памяти находит зажигалку в одном из навесных шкафчиков, подавляя усмешку: годы идут, а Паршута не меняет особо ничего ни в квартире, ни в жизни — по крайней мере за последние года два-три всё остаётся стабильным.       — Сыграем в «Правду или действие»? — тихий Юлин голос перебивает шуршание улетающей в мусорное ведро упаковки: девушку он слышит даже сквозь этот шум, раздающийся очень близко к его уху. Необъяснимо, но факт.       — Правда или действие? — начинает он, не дав предварительно никакого согласия. Эта фраза — согласие сама по себе.       — Правда, — кивает Юля, давая Тишману время на придумывание вопроса.       Маленькое пламя, медленно пожирающее фитилёк аромосвечи и плавящее воск, окрашенный в нежно-голубой, успокаивает, притягивает, заставляет смотреть на него бесконечно долго.       Следом на столике появляются ещё две небольшие свечки, создавая не то уют в отсутствии нормального света, не то подобие романтической обстановки. Бросив беглый взгляд на Юлю, Марк в свете этих пляшущих огоньков замечает застывшие в глазах девушки слёзы — несколько минут назад ему всё-таки не показалось.       — Что у тебя произошло? — возможно, тратить ход на этот вопрос — опрометчивое решение, но ему всё равно. Юлино состояние важнее. Было, есть и будет.       — Если ты про слёзы, то ничего особенного. Просто в кромешной темноте ошибки прошлого начинают давить непривычно сильно, — Юля не даёт ему ни секунды, чтобы уложить в голове вываленную на него информацию, сразу задавая такое спасительное сейчас, — правда или действие?       — Правда, — слово слетает с языка без промедления и без лишних раздумий.       Паршута, словно ожидая именно этого ответа и никакого другого, задаёт мучающий её вопрос в ту же секунду:       — Тогда, лет десять назад, ты пытался меня предупредить, уберечь, — Юля говорит медленно, с расстановкой, осторожно подбирая слова, — почему ты всё-таки не остановил, не удержал? По тебе было видно, что ты очень этого хотел. Я не с обвинениями сейчас ни в коем случае, просто любопытно.       — А ты бы послушала? — Паршута невесело усмехается. Вот он стиль Тишмана: отвечать вопросом на вопрос в таких случаях, заставляя самостоятельно дойти до нужной мысли.       — Нет, — вынужденно сознаётся девушка, понимая, что друг знает её как облупленную.       — Ты сама ответила на свой вопрос, — пожимает плечами Марк. — Правда или действие?       — Правда, — тут же бросает она в ответ. — Я помню, что в следующий раз нельзя будет.       — Отвечая на прошлый вопрос, ты сказала, что на тебя давят ошибки прошлого… Какие ошибки ты имела в виду?       Как можно быстрее выпалив свой вопрос, чтобы не передумать и не отступить, мужчина бросает взгляд на внезапно притихшую подругу, которую сейчас и Юлией Паршутой назвать крайне сложно. Вместо уверенной в себе девушки напротив него сейчас сидит самая настоящая Юлечка — маленькая, хрупкая девчонка, которую хочется прижать к себе как можно сильнее и защитить от внешнего мира.       — Ты уверен, что хочешь знать? — Юлин голос звучит тихо, и этот факт до одури непривычен. Марк осторожно кивает в ответ, боясь, что подруга вдруг передумает и не станет открывать ему душу. — Это ещё с тех отношений… жалею о многом… что не ушла раньше… что позволяла так с собой обращаться… И ещё много чего. Но это всё мелочи, если честно… — девушка глубоко вздыхает, замирая точно перед прыжком в пропасть. — Главная ошибка в том, что тогда я… я сделала аборт… — последнюю фразу она проговаривает практически одними губами, пряча лицо в ладони. — Я до сих пор ищу себе оправданий, но дельных так и не нахожу… Возможно, если б не аборт, то позже был бы выкидыш… Хотя какая разница, хрен редьки не слаще.       Марк в ответ на её откровенность молчит, не зная, нужны ли здесь вообще какие-либо слова. Юля молча перебирает пальцы, тактильно изучая складочки на их сгибах. Тишина впервые за вечер начинает давить с такой силой, что уши закладывает похлеще, чем в самолётах.       — Прости, что затронул эту тему, — мужчина пытается совладать с едва дрожащим голосом, с опаской дотрагиваясь до Юлиной ладони.       Юля не отталкивает его, не выдергивает руку — она словно не замечает Тишмана вовсе, погрузившись в мысли слишком глубоко. Он всё с той же осторожностью очерчивает большим пальцем её костяшки, им же проводит по хитросплетению еле заметных венок на тыльной стороне женской ладони.       — Знаешь, — тихо начинает Марк, не отпуская её руки, словно в ней заключено спасение от всех жизненных проблем, которых у него к сорока одному — почти сорока двум — накопилось предостаточно, — у меня ведь тоже должен был быть ребёнок… — слова слетают с губ на удивление быстро, без заминок и звучат практически безболезненно, однако внутри что-то до сих пор ноет при любом воспоминании об этом моменте. Не зажило — на месте этой раны на душе словно образовался грубый рубец, до сих пор не затянувшийся до конца и напоминающий о себе тихой тупой болью где-то под рёбрами. — Ты не раз слышала по рассказам о моей первой сильной любви или влюблённости — не знаю…но о второй я тебе особо ничего не рассказывал. В общем, я сейчас не особо хочу углубляться в эту тему, — Тишман морщится как от зубной боли. По одному этому жесту Паршуте понятно, что эта тема ему не особо приятна, но сказать, что он может не продолжать, если ему тяжело, девушка не успевает: Марк продолжает открывать душу, ошарашивая её новыми подробностями из его жизни. — Странное совпадение, но это было примерно в тот же период, десять лет тому назад… Влюбился без памяти как мальчишка… потом выяснилось, что это взаимно. Мы как-то слишком быстро съехались — буквально через полгода после знакомства… Представляешь, я был в шаге от расставания со статусом холостяка — предложение сделал… А ровно через неделю передо мной на стол лёг тест с двумя полосками… Я даже обрадоваться не успел, как она сказала, что совершенно не готова к детям и что… — Марк тяжело вздыхает и, запрокинув голову назад часто моргает, смахивая набегающие на глаза слёзы. Девушка подскакивает к нему в то же мгновение, прижимаясь с объятиями к его груди в попытке разделить боль — практически одну на двоих, — что хочет сделать аборт. Я пытался уговорить её не торопиться с таким решением, обдумать всё сто раз, но всё без толку… — он толком не заканчивает мысль, но по интонации и ещё одной попытке прогнать слёзы, Юля, сложив два и два, понимает, что дело всё-таки закончилось абортом. Свечи медленно догорают, оставляя после себя лёгкий аромат морского бриза, который слишком сильно напоминает обоим о доме, детстве и юности, когда не было взрослых забот и проблем, и в конце концов огонёк потухает, оставляя после себя кромешную тьму. — В итоге мы это всё не выдержали — разошлись вскоре как в море корабли. Как в песне: «Эту сказку, этот рай уже не спасти» — грустно, но факт остаётся фактом.       Квартира вновь погружается в тишину, но в этот раз она не давит на барабанные перепонки, а даёт возможность уложить всё в голове, успокоиться и оставить эти моменты навсегда в прошлом. Паршута от мужчины так и не отлипает, наоборот, обнимает ещё сильнее, заливая его футболку слезами, поток которых сдерживать уже не удаётся.       — К чёрту вообще это прошлое! — эмоционально восклицает он. — Оно в прошлом должно быть, а не отравлять настоящее!.. Всё, Юль, давай успокаиваться, — мужчина бережно стирает с её щёк влажные солёные дорожки, — не дюже таким красивым глазам быть залитыми слезами, слышишь? — Юля разрывает объятия, смотрит ему прямо в глаза, не отводя взгляд, кивает в ответ на вопрос и громко шмыгает носом, утирая остатки слёз.       Марк не знает, что на него находит, когда резко притягивает девушку к себе и жадно целует её, пробуя на вкус поддатливые пухловатые губы. Паршута, к его удивлению, не сопротивляется, напротив, углубляет поцелуй, подключая язык и запуская тонкие пальцы в мягкие тёмные волосы.       Они отрываются от губ друг друга, когда дыхание сбивается донельзя, отчего кислорода в лёгких становится катастрофически мало, и с удивлением отмечают, что за это время наконец включили свет. Юля тут же вскакивает с места, вновь закрываясь в свою привычную скорлупу, защищающую практически от любых воздействий извне, и вихрем уносится ставить чайник, что скорее является предлогом, чтобы сбежать, чем истинным желанием выпить чай.       — Юль, — голос за её спиной звучит так твёрдо, уверенно, что девушка замирает, ожидая, что будет дальше. Мужчина, подойдя ближе, обнимает её со спины за талию и с той же твёрдостью в голосе просит, — не убегай. Я не назову это нелепой случайностью, о которой стоит поскорее забыть, а после продолжать играть «друзей». Да, это было на эмоциях, под властью темноты, но я готов целовать тебя и при свете, и со свежей головой — не столь важно, как именно… Мои чувства к тебе от этого всего не убудут.