Немного о...

      Юля смеётся заливисто, не оставляя ему ни единой возможности не улыбнуться в ответ, подскакивает на кровати, прижимая к обнажённой груди попавшуюся под руку накрахмаленную простынь кристально белого — кажется, такого даже в природе не существует, как активно не занимайся его поисками — цвета, оттеняющую её загоревшую кожу, наспех натягивает ночную просторную рубашку — такую же кристально белую, как и простыня, — и пристально смотрит на него влюблённым взглядом, пока за большими — на полстены — окнами лениво выползает из-за горизонта ни капли не согревающее январское солнце.       Марку кажется, что она рождена не в той эпохе, в какой ей бы стоило родиться, будь у неё хоть какой-то выбор: этой светлой девочке с ярким заразительным смехом, кожей на несколько тонов темнее, чем у её сверстников, по возможности избегающих солнца, и большущими карими глазами явно не место среди бледных, в большинстве своём голубоглазых графинь с натянутой вежливой улыбкой и манерами, которые порой хочется послать куда подальше — это, конечно, далеко не то, чему его учили всё детство в семье высшего сословия, но отчего-то на этот факт становится совершенно безразлично.       Ей бы в эпоху, дышащую свободой — пусть и не совсем полной грудью, но хотя бы не стянутой до предела корсетом, жёстко давящим на рёбра и не дающим сделать ни единого нормального вдоха. В эпоху, где хрупкую точёную фигурку не будет тянуть к земле под тяжестью как кринолина, так и массы обязанностей и правил, которые горой наваливаются на тебя, если ты рождаешься в семье из высшего света.       Юлю хочется сравнить с порывом ветра, с огромными волнами в морях и океанах, со стихией, от которой никогда не знаешь чего ожидать. Графини для него почти поголовно предсказуемые до невозможности. С ними наскучивает через пару минут — с Юлей же даже спустя пару лет интересно и разговаривать обо всём на свете, как в первые дни-недели их знакомства, и молчать на два голоса, по ночам любуясь звёздами из огромного — гораздо больше, чем в спальне, — окна гостевой комнаты на первом этаже усадебного дома.       С ней хорошо во всём: от разговоров о жизни и научных открытиях и прогулок по саду сразу после дождя, когда ещё не высохшие капли падают с веток деревьев, вызывая смех у обоих, до брака и постели — они словно совпадают в каждом жесте, в каждой мысли и в каждой улыбке не то на сто, не то на все двести процентов, но не как две половинки одного целого, а как две целые части, способные существовать врозь, но не желающие этого делать.       — Ты собираешься вставать вообще? — наигранно грозно смотрит на него девушка, усаживаясь поудобнее на кровати, и, смущённо кутаясь в тонкую простынь, недовольно мощит нос, когда пряди длинных светлых волос растрепываются в стороны, легко щекоча ещё совсем юное личико.       — Юля, не торопись! Нас ждут только к вечеру. Давай ещё полежим? — мужчина тянет её за руку на себя, любя целует её в макушку и, пряча тёплую улыбку, терпеливо ждёт, когда она поудобнее устроится на его плече, не переставая заливаться звонким смехом, эхом проносящимся по огромной спальне в его усадьбе.       — Я надеюсь, тебе понравится моё новое платье, — блаженно мурлыкает девушка, когда мужские пальцы проходятся вдоль позвоночника, словно пересчитывая выступающие части косточек.       — Понравится, — безапелляционно заявляет Марк, вновь заставляя её залиться звонким смехом после лёгкого поцелуя в нос и украдкой сорванного — в губы.       — Марк Алексеевич, бросьте, — смеётся она, с головой прячась под лёгким одеялом от вездесущих чуть потрескавшихся суховатых губ.       — О нет, Юлия Андреевна, не дождётесь, — тепло улыбается мужчина, предупреждая её действия. Он зацеловывает нежную кожу на хрупких плечах, выпирающие ключицы, тонкую шею, ушные раковины. Юля хохочет в голос, уворачиваясь от щекочущих поцелуев, пока в голове потоком сильного ветра проносятся воспоминания их первой встречи.

***

      — Граф Тимашев, Марк Алексеевич. Для Вас, мадемуазель, можно просто Марк, — представляется молодой человек, пришедший на званый вечер в их дом по приглашению Юлиного отца.       — Я польщена, — кротко улыбается девушка, протягивая руку для короткого поцелуя со стороны гостя. — Графиня Пашутина, Юлия Андреевна.       — Рад знакомству, Юлия, — Марк дарит ей искреннюю улыбку, даже не думая искусственно исказить уголки губ в её подобии.       Он крутится вокруг неё весь вечер, зовёт почти на каждый танец, и магнитит её к себе своей чёртовой кроткой улыбкой уголками губ, от которой о рёбра больше сотни раз за минуту ударяется сердце — скорость такая, что, кажется, оно вот-вот проломит прочную костную преграду.

***

      — О чём задумалась, mа chère? — из воспоминаний её вырывает всё ещё хриплый ото сна голос мужа. Марк смотрит на неё из-под ресниц с хорошо знакомым ей огоньком в глубине серо-голубых — с мотивами шторма в море — глаз. Этот огонёк загорается каждый раз, когда он смотрит на неё, и душа от этого заливается соловьём, напевая дивные мелодии.       — О том, что хочу жить с тобой вечность, — полушутливо-полусерьёзно признаётся она, нервно крутя в руках светлые локоны.       — Нам, увы, отмерян лишь небольшой кусочек этой вечности, — в голосе сквозит сожаление не то от ограниченности времени жизни, не то от того, что эта ограниченность однажды беспардонно и без предупреждений влезет и в их с Юлей отношения.       — Значит, кусок этой вечности на земле, а остальное где-то не здесь, — шепчет Юля, щурясь от заглядывающего в окно спальни яркого солнца.       — В другой жизни, — дополняет её мужчина, проследив за Юлины с взглядом, направленным вглубь сада — туда, где уже много десятков лет стоит, раскинув, точно руки, свои мощные ветви, старый дуб.       — Через сотню лет будем парой поэта и музы, а через две — покорим мир своими голосами? — с усмешкой уточняет она.       — Кто знает, кто знает, — качает головой Марк. — А пока, мадемуазель, давайте доспим утренние часы и наберёмся сил перед балом.

***

      — Марк! Марк! Тишман, чёрт тебя подери! — буквально рычит Юля ему на ухо, легко толкая в бок, чтобы разбудить. — Мы проспали.       — Не ругайся с утра пораньше, а? — тихо просит он, приподнимаясь на локтях и коротко целуя Паршуту в губы. — Доброе утро, родная.       — Доброе, — Юля буквально млеет от его действий. Всё раздражение и панику из-за пропущенных будильников будто рукой снимает — магия, не иначе.       — И никуда мы ещё не проспали, — глянув на время на дисплее телефона, полусонно-лениво улыбается мужчина, затягивая Юлю в утренние объятия, — мы договорись о встрече с ребятами на час дня, а сейчас половина девятого утра. Ты просто вчера настолько устала, что вырубилась сразу, как легла, и, похоже, забыла будильник перевести.       — Ой, — Паршута стыдливо прикрывает ладонью глаза и смеётся ему в плечо, щекоча тёплым дыханием обнажённую кожу. — Ты такой довольный с утра пораньше. Сон хороший?       — Можно и так сказать, — кивает он с полуулыбкой.       — Что снилось?       — Девятнадцатый век, бал, усадьба, мы, — Марк мечтательно погружается в оставшийся в воспоминаниях сон, стараясь описать его в паре слов, чтоб привлечь внимание девушки. — Ну точнее не совсем мы, а то ли мы, но в прошлой жизни, то ли наши предки тех времён. Не уверен даже, что это был прям сон, а не какое-то воспоминание из прошлой жизни, судя по отчествам и фамилиям.       — Ооо, бал, — смеётся девушка, отмахиваясь от этой мысли. — Если ты в эту эпоху ещё вписываешься очень даже хорошо, то я точно нет. Не для того я века.       Юля буквально повторяет мысли Марка из его сна, сама того не подозревая. Она ведь и правда не для того века.       Паршута — это о свободе, а не о клетке из корсета и кринолина. Это о потоке ветра, гуляющем в распущенных волосах, о звонком смехе без ограничений, об удобной одежде и красивом макияже, средства для снятия которого в комплекте с прочими женскими уходовыми штучками прочно поселились в его ванной.       — Не скажи. В какой-то момент ты очень органично туда вписалась. Особенно в том шикарном платье, когда я… ну то есть не совсем я видел тебя в первый раз…       — Началось… Я дальше спать… — по спальне вновь проносится женский смех, и Юля удобнее устраивается у него под боком, укладывая голову на плечо и вырисовывая узоры на его груди. — А я там хоть красивая была?