последний понедельник

Последний день августа проплакал крупными тяжелыми слезами ливнем все утро. Чертов плаксивый август испортил планы Куроо пофотографировать Кенму в косынке на огороде. Плаксивый, потому что правда плачет часто-часто и сильно-ливнем. Словно не хочет расставаться. Они с Кенмой на пороге сидят, прячутся от дождя под навесом. Кенма выглядит совсем плохо, совсем подавлено. Куроо знает почему. Потому что август — это тот самый месяц, который Кенму превращает в нежного и ласкового котенка, тот самый месяц, который Кенме запоминается чем-то хорошим и приятным каждый год. Потому что сегодня среда, тридцать первое, конец личной сказки близится. Они снова уедут в город и этот август останется воспоминанием. Всего лишь. Кенма ненавидит концы, потому что после остается чувство пустоты и сладкое послевкусие ушедшего счастья. А потом ты будешь сидеть в кресле, неудобно сложившись в три погибели, кутаясь в одеяло и вспоминать-вспоминать-вспоминать. Куроо хмурится. Он слишком хорошо знает, как крепко Кенма цепляется за прошедшие моменты, иногда и вовсе не смотря вперед. — Кенма, — говорит Куроо. И больше не говорит ничего. Кенма кладет голову ему на плечо и прячет лицо в шее. — Я люблю тебя, — говорит Кенма. Куроо улыбается. Опускает глаза на пальцы Кенмы и блестящее колечко с синим камушком. У Куроо теперь такое же есть. — Я тебя тоже.

***

Ливень закончился в четыре часа дня, к пяти небо было чисто-голубым, свободным от грозовых туч и светило последнее августное солнце. Куроо и Кенма идут на площадку. На Кенме платье, снова бабушкино, снова белое, но в этот раз полностью обшитое белым кружевом, чуть ниже колен, а поверх синяя ветровка Куроо. Сам Куроо в своих шортах и глупой розовой майке с Губкой Бобом. — Ты прекрасен, — говорит Куроо, когда Кенма качается на качеле, ловя оранжевые лучи закатного солнца. — Прям принцесса. — Нет, вряд ли. Ты на принца не особо похож. Мы скорее как конченный гопник и закопмлексованный интроверт, — говорит Кенма и Куроо смеется. — Да ты романтик, — говорит Куроо. Кенма останавливается и Куроо приседает около него на корточки, беря в руки ладонь. — Ты каждое лето заставляешь меня пересматривать «Сумерки», — закатывает глаза Кенма. — Я просто все еще надеюсь, что ты поймешь, насколько крут Эдвард, — говорит Куроо. И улыбается. Смотрит на их переплетенные пальцы и почему-то очень-очень глупо улыбается. Наверное, болен. Серьезно и неизлечимо. А болезнь страшная, ужасная, страх-ужас просто. Любовь называется. Наверное, влюблен. Наверное, любит. Наверное, без «наверное». Любит. Куроо Кенму очень-очень любит. Потому что Кенма самый родной. Потому что Кенма самый красивый. Потому что Кенма самый искренний. Потому что Кенма это комфорт и уют. Потому что Кенма это дом. Потому что Кенма любимый. Куроо Кенму навсегда-навсегда.

***

— Ты издеваешься, — утверждает Кенма, кривясь после глотка кофе, сделанного Куроо. Сейчас ночь, ближе к двенадцати. Без двадцати. Без двадцати — двенадцать. Без двадцати — первое сентября. Без двадцати — конец лета. Прощай, август. Куроо смеется. Размешивает сахар ложечкой и делает глоток из своей чашки. И тоже кривится. Счастливо-счастливо кривится. — Идеально. Это самое невкусное кофе за все мои недолгие, — говорит Куроо и делает еще глоток. И снова кривится. И снова счастливо. Кенма смотрит на Куроо и, признаться, тоже счастлив-счастлив. В уголках глаз собираются слезы даже, потому что Кенма слишком сильно влюблен в счастье Куроо. — Господи, я не понимаю, зачем нужно было делать такую гадость, и почему именно кофе, мы же не уснем, — говорит Кенма, хмурится, дует губы, бурчит себе под нос. — Мы не будем спать. Мы будем смотреть на звезды. А в старости будем рассказывать своим приемным детям, которых мы назовем Виктор и Юрий, как мы пили невкусный кофе и всю ночь смотрели на звезды, — говорит Куроо. — У тебя кинк на русские имена, — говорит Кенма и щурится. — Нет, это «Юри на люду» называется, аниме такое есть, которое ты обещал посмотреть, — выгибает бровь Куроо. Кенма снова закатывает глаза. Выгнул бровь — значит, обиделся. Шуточно, конечно. — Я посмотрю с тобой в декабре. Куроо довольно кивает. И в один глоток допивает свой кофе. У него он слишком-слишком-слишком сладкий. У Кенмы же точно гадость — несладкий вовсе и самого кофе слишком мало, чтобы вкус дать воде. Без десяти. За десять минут Куроо успел напоить Кенму шестью чашками ужаснейшего кофе за всю историю мира. Кенме откровенно плохо и привкус во рту ужасный. Они сидят на крыше дедового гаража, в котором стоит белая хонда аккорд. Машина Куроо, на которой завтра утром они уедут. Звезды рассыпались по небу серебристым глиттером. Их так много, что Кенма сбился на сто двадцать четвертой, когда увидел, как одна из них падает. — Куроо, смотри! — Кенма хватает Куроо за руку, крепко сжимая и взволновано указывает пальцем туда, где только что видел чью-то разбитую мечту. Дедушка Кенмы говорил, что упавшая звезда — знак того, что мечта или надежда одного далекого человека разбилась вдребезги и упала, чтобы вместо нее появилась другая. Дедушка Кенмы говорил, что звезды — это мечты и надежды людей. Кенма жмурится, загадывая желание. Очевидно, что это будет Куроо. Вечность с ним, его счастье, чтобы он был рядом. — Я, кажется, слишком влюблен, — шепчет Куроо. Как-то хрипло и даже отчаянно, завороженно смотря на Кенму. — Так сильно, что навсегда-навсегда. — А я, кажется, тоже. И тоже навсегда-навсегда, — говорит Кенма. Точно в ту секунду, когда они целуются, мокро-глубоко по-французски, как до сумашествия любит Кенма, звонит будильник на телефоне Куроо. Это осень звонит. Приковыляла. Двенадцать. Первое сентября. Начало осени. Прощай, август этого года.