Спи спокойно

      Джинкс часто снились кошмары. Особенно в детстве. Будь она старше, разговор был бы другой, ведь кошмары её юности это, как оказалось, все те же, детские, только из снов перекочевавшие в реальность. Но сейчас не о них, а о тех, что невиннее и поменьше, послабже, но оттого не менее пугающих, не менее беспокоящих. Причем, — на счет последнего, — не одну только Джинкс, но и самого Силко. Когда девочка не могла уснуть, он не то чтобы сам спать не мог, но и работать, в принципе, тоже. И сейчас все было точно также. Точно также, как и в другие похожие дни, вечером, он лично укладывал девочку спать. Выключал свет, оставляя в комнате один лишь сделанный ими двумя, сообща, ночник, пока где-то под потолком слабо мерцали наклейки-звезды, которые он достал специально для неё. Садился на краешек кровати, что чуть изменяла под чужим весом свою форму, склонялся над девичьей макушкой, пока сама Джинкс жмурилась с улыбкой, вжимая голову в плечи — и оставлял на ней невесомый поцелуй, одновременно с этим шепча совершенно обычные в такой ситуации слова, даже обыденные, что произносятся всеми и всюду без особых умыслов, лишних смыслов, почти что просто так, пока как он искренне надеялся, взаправду желал того, чтоб ночь была — спокойной, а сон — сладким. И пусть, пусть с каждым разом когда она, заплаканная, появлялась на пороге его кабинета, он все меньше и меньше верил в силу своих заверений, произносить их от этого Силко не перестал. Наоборот — старался вложить в эти пару слов больше, чем, наверное, было можно.        После этого он не уходил сразу, нет, — оставался ещё, зная, что все это придется проходить заново. Заново вспоминать, переиначивать все эти сказки, нашептывать отрывки знакомых ему песен и рассказов, которые у него, как назло, начинали уже иссякать, и большую часть всего приходилось выдумывать самому. Против, опять же, он не был, нисколько. Как никак, быть может, к этому Силко был подсознательно готов, пряча ребенка под свое, — пусть и не особо схожее на родительское в полной мере, — крыло. Единственное, что его смущало, слегка вгоняя в ступор и задумчивость, это —  а не звучит ли все, им придуманное и рассказанное, — как он мог и умел, пусть и не очень хорошо, сам признавал, — для ушей столь юного ребенка слишком… по-взрослому? Или, быть может, даже жестоко? Дать самому себе объективную оценку Силко не мог, но, видя, что Джинкс все устраивало и она была более чем довольна и удовлетворена услышанным, слушая, в свою очередь, очень внимательно, он понимал — вряд ли нужно что-то менять.        Когда Силко, видя уже закрывающиеся сами собой веки и слыша углубленное дыхание, уходит из комнаты прикрывая за собой как можно более осторожнее и тише дверь, возвращается наконец — в свой кабинет, уже чувствуя присутствие рядом надменной усталости, — он понимает. Понимает: эта разлука — ненадолго, и также ненадолго ему дается толика времени на все те незаконченные, необходимые и важные, рабочие дела.       Только вот, когда дверь его кабинета скрипит, отворяясь, а за ней стоит отнюдь не Севика, не кто-либо ещё, а она, Джинкс, напуганная и хрупкая, заплаканная, до сих пор перед ним отчего-то сдерживающая свои непослушные слезы, — но, как бы то ни было, оттого не менее прекрасная, — и все это, — работа, все с нею связанное, — становятся вещами совершенно незначительными. Абсолютным ничем по сравнению с плачущей, стоящей на пороге маленькой девочкой, сжимающей в одной из слабо дрожащих рук своего плюшевого, потасканного зайца. Силко сразу же, не раздумывая лишний раз, поднимается из своего кресла, из-за стола, со вздохом. Но вздох не раздраженный, ни в коем случае, — лишь самую малость уставший, да и, если ему и было на что раздражаться, то разве что на те самые кошмары, что почти каждую ночь не давали ей спокойно проспать до утра.       Мужчина подходит к ней, но не успевает и рук протянуть, как в его ещё не раскрывшиеся до конца объятия уже запрыгивают, не спрашивая, на что он и не возражает. Только умело ловит её, принимая с улыбкой более-менее нежной, — на какую только он был способен в отношении неё, — и полностью подхватывает Джинкс на собственные, все ещё крепкие руки. И приобнимает, утешая.       — Ну-ну, моя принцесса… — шепчет он ей тихо и ласково, пусть одновременно с этим и проглядывается ещё большая хрипотца в голосе. Усталость сказывалась, в горле пересохло, и от кофе он бы сейчас не отказался, но не время. — Тише, тише. Не плачь. Я рядом, Джинкс, я рядом. Нет нужды плакать, видишь? Кошмара нет.         Она искренне пытается поверить ему. В конце концов, Силко она доверяет больше, чем себе, и у нее получилось бы, непременно получилось бы, не имей простой и детский, — лишь на первый взгляд, — кошмар столь реальной, столь нисколько не простой и нисколько не детской, столь ужасающей, терзающей её до сих пор, подоплеки. Она даже кивала ему, мол, да-да, конечно, я помню, но никак не могла остановить всхлипываний и потока горячих слез. Но за это Силко её не винил, он понимал. И в этом жесте понимания почти что убаюкивал её, от себя не отстраняя, пока Джинкс и вовсе спряталась от всего мира, зарывшись в его плечо. В том месте, куда она уткнулась, костюм явно будет влажным, но это, конечно же, мелочи.       Выпрямившись вместе с ней на руках, Силко подбирает её удобнее, начиная расхаживать по кабинету. Туда-сюда и обратно, по кругу — снова в обратную сторону, поперек — и заново. Рукою Силко треплет её по уже слегка взлохмаченной косе.         — Все хорошо, малышка, ну же… Взгляни на меня. — И, когда заплаканные и покрасневшие, но такого красивого небесно-голубого цвета обращаются к нему, он спрашивает, пусть ответ и известен ему заранее. — Рассказать тебе ещё одну сказку?       Всхлипнув, Джинкс кивает. Менее судорожно, не так, как несколькими мгновениями ранее, более спокойно, но не без энтузиазма, с живой, появившейся только что, искоркой во взгляде. В конце концов, — а то было видно как раз-таки по глазам, — ей очень нравилось его слушать. Даже если только что ей приснился кошмар. Даже если слез все ещё было не остановить. Силко и сам понимал, что был просто обязан помочь ей отвлечься, переключиться и забыться. И, быть может, если повезет, — снова уложить в кровать, поспать, и на этот раз до утра. В таком случае, как он решил, сказка — отличный вариант.       …Но не тогда, когда сам рискуешь заснуть на ходу под неё же. Он не знал, какой уже раз обходит кабинет вдоль и поперек с нею на руках, пытаясь не сбиться и не перепутать какие-либо сюжетные ходы и обстоятельства, имена действующих лиц или еще что-либо важное и не совсем, но, даже если это случалось, а пару раз такое точно было, таить не станет, — Джинкс тут же его поправляла. Возможно, кого-нибудь это начало бы уже раздражать, но Силко лишь останавливался на пару секунд, прикрывал веки, массируя их кончиками пальцев, — в один из таких моментов он расслабил галстук и ворот вместе с первыми пуговицами бордовой рубашки, — и, говоря что-то вроде: «да… да-да, конечно, извини.» — исправлялся, продолжая с места, откуда его сонный и уставший разум решил перемешать всевозможное и все когда-либо им за этот вечер сказанное. Джинкс же успокоилась, только сна у неё не было ни в одном глазу. И честно, он был безумно рад и этому, ведь Джинкс ни за что, ни при каких обстоятельствах не должна больше плакать.       Когда ему указывают на ошибку… в какой раз? Пятый? Или шестой уже? …В какой бы то ни было раз, он чувствует и понимает, что тактику пора менять. Иначе и ребенка не уложит, и себя раньше времени изведет. С горем пополам доводя рассказываемую девочке историю до конца, он, вздыхая ещё более уставше, чем прежде, останавливается. Возвращается к своему столу, присаживаясь в кресло, и Джинкс сама устраивается на его коленях так, как ей будет удобно, так, чтобы все равно лечь него, почти что к самому сердцу, прижав все того же плюшевого зайца, что до этого все время болтался в одной её руке, к себе. Она снова смотрит на него. Ждет чего-то, может продолжения, а может и нет, на что Силко только губы еле заметно кривит в полуулыбке, массируя переносицу одною рукою так, словно усталость этим движением сбросить пытается. Не получается. Несколько прядей волос самовольно выбиваются из его укладки, но он не обращает внимания. Склоняется немного к ней, оставляя на светло-синей макушке переполненное нежностью касание собственных губ, одновременно с этим поглаживая девочку по плечу. Он шепчет.         — Хочешь, чтобы я спел тебе?       Заинтересованная, кажется, куда больше, чем обычно, Джинкс в очередной раз согласно мотает головой. Обратив свои глаза к нему, она и сама тихонько, чуть дрожаще отвечает:       — Хочу…       Силко кивнул, снова ослабил галстук или же просто поправил по давней привычке. Вдохнул и выдохнул. И негромко, почти что шепча, с привычной хрипотцой и над самым ухом зазвучала неизвестная для Джинкс, непонятная ей, но такая… приятная слуху песнь. Особенно с его уст…

«If I told her that I loved you

You'd maybe think there's something wrong

I'm not a man of too many faces

The mask I wear is one»*

      На это утро, вошедшая в кабинет в обычное время Севика обнаружит не Силко… вернее, Силко конечно, только больно уж непривычного. Спящего. Спящего в собственном кресле на руках со своей названной, тихо посапывающей дочерью. Женщина замерла сделав только один единственный шаг в кабинет. Она выйдет оттуда также, как и вошла, тихо и незаметно, не потревожив их обоих ни в коем случае. Со всей работой она разберется сама, и потом, естественно, обо всем доложит ему. Но не сейчас.