nobody’s son, nobody’s daughter

      — Ну, вроде всё?       Они смотрят на внушительную батарею больших коробок из плотного картона, тщательно обмотанных скотчем.       — Да. Спасибо тебе, — от души благодарит Катя.       Коля, как всегда, отмахивается.       — Пустяки. Слушай, я побегу домой. Работы накопил приличную кучку.       Он торопится, потому что боится сбиться на сентиментальность, а то и прослезиться. Хотя завтра, когда придёт на вокзал провожать, точно даст слабину.       — Конечно.       Катя обнимает его дежурно, даже отстранённо, чтобы не прилипнуть к нему и не застрять здесь ненароком на всю жизнь. Он уходит, излучая почти осязаемое облегчение: они оба сдюжили. А она остаётся одна и понимает, что нужно было попросить друга задержаться. Но теперь поздняк метаться. Он с головой уйдёт в код и вынырнет только к утру.       Бесконечно странно ходить по полупустым комнатам и знать, что никогда сюда не вернёшься. Катя прощается с этим пространством, по-киношному проводя рукой по стареньким шершавым обоям в главной комнате. Если постараться, можно найти чёрточки и цифры, которыми папа с неизменно гордым выражением лица отмечал изменения в её росте. Хорошо, что лампочка перегорела, и Катя их больше не увидит. Она и город, который никогда особенно не любила, сегодня впитывала и запоминала, понимая, что и в него больше не попадёт. Конечно, она будет приезжать и навещать могилы родителей. Но это будет другая Катя, которой всё покажется маленьким, нелепым и чужим. Она уже никогда не посмотрит на родную провинцию этими глазами. Городок станет просто точкой на карте огромной страны, хотя когда-то был целым миром.       Она, наверное, так и барахталась бы в своей полудепрессии, которую называла так исключительно потому что не имела на руках бумажку с диагнозом. Идти к психиатру Катя не хотела, но по всем признакам это была именно депрессия. А может, просто нормальное проживание горя. Несколько раз знакомые сводили её с покупателями, готовыми отвалить за трёшку с хорошей планировкой на центральной улице приличную сумму. Катя с ними созванивалась, обещала написать и пропадала. Давно надоевшая работа, неказистый быт и серое существование стали защитным коконом, внутри которого всё напоминало о родителях и продлевало им жизнь. Выбраться из этого болота было слишком сложно. Пока в один из декабрьских дней Коля не прислал ей трек с говорящим названием «Непрожитая жизнь». Она послушала его всего лишь раз, но этого хватило, чтобы тектонические плиты психики начали сдвигаться. Ей даже показалось, что она ощутила их физически. Память у Кати всегда была выдающаяся, и монотонные как мантра строчки засели в ней мгновенно. В тот вечер она то и дело твердила их про себя, а наутро проснулась с простой мыслью: «Сейчас или никогда».       И двух недель не прошло с того момента — и вот она стоит посреди проданной в рекордные сроки квартире. Денег на счёте хватит, чтобы несколько месяцев снимать жильё в Москве, пока ищется подходящая для покупки однушка и работа с приличной зарплатой. Во всяком случае, план такой. Столица, конечно, её не ждёт. Кто она такая? Просто плюс один к человеческой массе, постоянно обновляющейся.       Господи, и как перетерпеть эту ночь? Она ведь не курит и почти не пьёт — даже этим себя не занять. Книжки все упакованы. Остаётся бессмысленно пялиться в недавно купленный айфон. Переписываться не с кем — и без того малочисленные друзья не прошли проверку её личным апокалипсисом и отвалились. Остался лишь верный Зорькин, но плакаться ему она не хочет. Катя перелистывает экраны с приложениями разной степени полезности. Какое-то из них помогал писать Коля, но какое, она сейчас не вспомнит. А вот и «Тиндер», в котором он тоже наследил, только другим образом — создал Кате аккаунт, причём выбрал дурацкую фотографию и добавил ещё более дурацкую подпись. И кого на этот профиль можно поймать?       — А вот мы и проверим, — вслух говорит Катя и сама пугается своего намерения.       А с другой стороны, почему бы и нет? Она ведь давно превратилась в того самого человечка из мема «Да кто такой этот ваш секс?!» — с последнего прошло не меньше двух лет. Хороший способ нивелировать эту квартиру до чего-то обыденного, что не жаль будет покидать — позвать постороннего мужика и просто с ним переспать, благо свою кровать и другую громоздкую мебель Катя оставляла новым хозяевам.       Ни одно лицо ей не нравится. То ботаник, то латентный маньяк, то нечто избыточно метросексуальное. Чем дальше она продвигается по списку, который вряд ли окажется большим в их-то захолустье, тем более жалкой ей кажется эта затея. Катя со вздохом откладывает айфон, чтобы не начать шерстить вакансии — этим она займётся уже в съёмной квартире.       Недалеко от её пятиэтажки в эту минуту спорит с администратором единственного приличного в городе отеля мужчина, приехавший сюда из Москвы.       — И что, совсем никаких номеров нет? — разочарованно спрашивает он. Позади него столпилась небольшая кучка таких же озабоченных людей.       — Совсем никаких, — терпеливо объясняет щуплый администратор с отрастающей щетиной, пробивающейся неприятными клочками, и крупным прыщом на лбу. — У нас полгостиницы затопило. Если вы ихтиандр под прикрытием — оставайтесь, конечно.       — А вы, видимо, стендапер на полставки, — ядовито говорит мужчина. Голос у него удивительно низкий и богатый на краски. — Сервис просто пиздец. Я приезжаю вечером никакой и получаю вот это. Ни извинений, ни компенсации. Только ваш посредственный юморок.       — А что, от моих лицемерных извинений ситуация как-то изменится? — невозмутимо отвечает администратор.       Парировать нечем. Мужчина поднимает небольшую дорожную сумку и выходит на улицу. Он стремительно замерзает в незнакомом Зажопинске. Остановиться негде. Куда орать? В старого друга, конечно. Он тыкает в его вечно довольную физиономию в списке избранных. Тот откликается после пятого гудка, и по шуму на заднем плане понятно, что он на каком-то сборище.       — Малина, мой роскошный отель затопило. Я стою сейчас возле него и понятия не имею, где мне ночевать. Посоветуй что-нибудь.       — Легко! — чеканит как всегда бодрый голос, и сразу становится на йоту менее погано. — Я как более опытный гастролёр уже попадал в похожую замазку. «Тиндер», мой юный падаван!       — Серьёзно?       — Более чем! Не веришь — спроси Жданчика, он тоже эту разновидность кризис-менеджмента опробовал. Так что клади трубку и давай свайпай всех местных красоток, пока свайпалки не отмёрзли. Всё, извини, меня зовут важные люди. Отпишись потом.       И вот он свайпает на морозе, выдыхая пар. Поначалу пытается по фото прикинуть материальное положение каждой дамы и отыскать среди них ту, у которой есть своя квартира, но потом отказывается от этой избирательности. Пусть будет хоть комната в общаге — только бы с горячим душем и ужином. Какая первой откликнется — к той и поедет.       Самой резвой оказывается некая Катя двадцати четырёх лет от роду — присылает смущённый эмоджи. На вид — ну такое. Волосы жидкие, глаза немного навыкат, челюсть не самая правильная. Очки в неудачно подобранной оправе. И смеётся она на главном фото как дурочка. А подпись! «Будущая москвичка в предвкушении больших перемен». Здесь, наверное, кого ни ткни — все будущие москвичи. Ждут, когда Москва наконец поглотит их, дотянувшись бесконечными диаметрами, кольцевыми и развязками.       Ладно, пофиг. Он пишет.       «Привет! Мне дико необходимо переночевать где-нибудь. Приехал к вам по работе, вернулся вечером в отель, а его затопило. Стою мёрзну. Я не маньяк и не насильник, обещаю».       Катя читает сообщение и выдыхает: сегодня она не сдохнет от тоски. Александр из Москвы на вид очень даже ничего. Мама про такого сказала бы: «Породистый мужик». Смотрит с фотографии строго, но с затаённым стёбом в тёмных глазах. Катя ему верит.       «Это «Сирена», наверное? Я сейчас пришлю за тобой убер. Поедешь до ул. Горького, д. 8. Подъезд 1, этаж 3. Квартира 9».       Нет, ну какие здесь люди душевные. Или просто активные и предприимчивые? Она же вон, в предвкушении больших перемен. Сейчас зацепится за него, попросит взять с собой, пристроить куда-нибудь… Да и ладно, он отбрешется.       Убер действительно приезжает. За рулём блондин плотного телосложения с непонятно откуда взявшейся в этом климате улыбочкой. Пассажир показывает ему адрес на дисплее, водила кивает и без лишних расспросов везёт его минуты две, не больше. А больше в этой консервной банке и не выдержать, думает москвич. Вручает улыбчивому тысячу, благодарит и высаживается у неказистого подъезда, сейчас кажущегося ему сосредоточием уюта — он встречает гостя тёплым жёлтым светом и воняет кошками и безнадёгой. Лепота.       Лестница образцово отвратительная и освещается одной полудохлой лампочкой на шесть пролётов. Один раз он чуть не падает назад, но вовремя хватается за перила, покрытые несколькими слоями дешёвой краски. Неведомая Катя ждёт его у распахнутой настежь плохонькой двери. Вид усталый, руки скрещены на груди.       — Привет.       Голос у неё немного хриплый и шершавый, но вполне приятный уху.       — Добрый вечер, — церемонно отзывается москвич. — Спасибо, что приютила.       — Сейчас зайдёшь и поймёшь, что вообще не за что, — Катя усмехается и жестом приглашает его внутрь.       Она, конечно, права, но ему до эстетики дела нет. Не сейчас.       — Знаешь, я в таком состоянии, что мне уже всё равно.       Она помогает ему снять пуховик и протягивает неказистые тапочки. Он изучающе её рассматривает и приходит к выводу, что в жизни она приятнее. С той фотографии явно много воды утекло. Мышиные волосы теперь подстрижены совсем коротко и даже приобрели какой-то объём. Очков нет. На ней домашний костюм и тапки-зайцы. Из-за оверсайза непонятно, что там за фигура, но в целом он повышает её от «ну такое» до «вполне». Может, даже до «неплохо» — уж очень надоели однотипные инстатёлочки.       — Меня можно называть Сашей. Где руки помыть?       Она показывает затрапезную ванную и шлёпает на кухню. Кухня — это хорошо. Есть надежда хотя бы на чай. Он моет замёрзшие руки почти горячей водой и присоединяется к ней. Садится за шаткий столик и утыкается в айфон под громкий до неприличия аккомпанемент голодного желудка. Отписывает Малине, что всё ок, и выжидательно смотрит на Катю.       — Ты, судя по всему, есть хочешь, но у меня с едой так себе. Могу предложить только лапшу быстрого приготовления.       Роскошно. Саша молча встаёт и уходит в прихожую. Возвращается оттуда с бутылкой, которую ставит на стол.       — Дошик и выдержанный французский коньяк — так я ещё не шиковал.       Катя с кривой улыбкой включает чайник и интересуется:       — Тебя как сюда занесло?       — Так я же написал — по работе.       — Это я поняла. Просто любопытно, какие могут быть интересы у рафинированного москвича в нашей жопе мира.       — Я отвечаю за развитие крупной компании, и мы заинтересованы в покупке местной швейной фабрики. Меня отправили сюда взглянуть на цеха и оценить целесообразность вложения.       — И как, оценил?       — Да. Мы её купим. Владелец оказался неплохим типом, да и чинуши на удивление сговорчивые. Видимо, здесь совсем с рабочими местами плохо. Даже коньяк не пришлось вручать, чтобы обкашлять вопрос — и так согласны на любые наши условия.       — Поздравляю.       Катя заваривает химозную лапшу, и кухню наполняет специфический запах, который ни с чем не спутаешь. Саша не ел такое чёрт знает сколько — наверное, с последнего жестокого похмелья в студенческие времена.       — А ты чем занимаешься? — интересуется он больше для галочки.       — Сейчас переездом. А так я экономист.       — Коллега, значит. И как, любишь нашу профессию?       — Время от времени. Здесь всё слишком мелко и неинтересно, так что я решилась на прыжок в никуда. Продала эти хоромы и буду покупать однушку в Москве.       Радикально. Саша оглядывает кухню и понимает, что помимо очевидной атмосферы переезда ощущает что-то ещё — от всей квартиры веет застоем и депрессивностью. В этом городке они как влитые, но это точно не продукт среды. Это что-то личное.       — Кто у тебя умер?       Катины руки, в которых она держит коробочку с лапшой, замирают над столом.       — Как ты узнал?       Она ставит лапшу и садится напротив, вглядываясь в его лицо.       — Не знаю. — Саша пожимает плечами. — Просто умный.       — Или сам кого-то хоронил, — догадывается Катя.       — Или так.       Несколько минут она молчит и наблюдает за гостем, аккуратно наматывающем лапшу на пластиковую вилку. Он красивый, свободный, уверенный в себе, но в рамках этой кухоньки и сценки, в которой он со смешным аристократизмом поглощает дошик, кажется фигурой скорее комической — настолько неуместно сочетание всего его облика и этого интерьера. И это помогает Кате быть простой и не тушеваться, хотя с незнакомыми мужчинами она не беседовала очень давно. А с такими — вообще никогда.       — Родители. Сначала отец — инсульт. Мама прожила чуть больше года и в итоге не выдержала, — наконец рассказывает Катя. — Я между двумя похоронами как-то закончила универ, устроилась на работу. Потом два года прошли как в тумане — не помню даже, что делала.       Саша собирался вкусно поесть и отдохнуть. Вместо этого он довольствуется лапшой и обсуждает смерть.       — Налей-ка себе и мне, — говорит он, и Катю это устраивает. Формальных соболезнований она уже наслушалась.       Она разливает коньяк по рюмкам. Они выпивают не чокаясь.       — Забористая штука, — кивает на дошик Саша. — У меня даже головная боль прошла.       — Рада быть полезной.       Он посматривает на её печальное лицо и вкидывает свою историю, чтобы она забыла о своей:       — Мои погибли в автомобильной аварии два года назад.       Катя снова молчит, прикусив губу.       — Ты тоже остался один?       — Нет, мне повезло. Я средний ребёнок, зажатый между двумя сёстрами.       Он расправляется с лапшой и понимает, что ни фига не наелся. Остаётся только пить — всё-таки тоже калории.       — У вас хорошие отношения?       Он наполняет рюмки и задумывается.       — Нормальные. Старшая, Кристина, на своей волне. Помешана на аюрведе, йоге и эзотерике. Всё хочет, чтобы я примкнул к рядам тех, кто в моменте и в ресурсе. Кира попроще, но со своими недостатками. Один из моих лучших друзей — её жених и регулярно ей изменяет. Я в это не влезаю и всегда говорю, что она сама выбрала жизнь с таким человеком, а она обижается. Но я же не идиот, чтобы терять дружбу из-за патологического кретинизма сестры, — рассуждает Саша.       — Мужская солидарность, — с лёгким осуждением заключает Катя.       — Просто каждый сам творец своей судьбы. Если Кире нравится быть созависимой и тратить время впустую — это её личное дело. Кристина пыталась вправить ей мозги, но её сложно воспринимать всерьёз. Все эти асаны, практики осознанности и энергетические столбы… — Саша посмеивается. — Короче, семейка та ещё. Один я безукоризнен.       — Не сказала бы, — заявляет Катя.       — О как, — Саша откидывается на спинку стула. — И что во мне не так?       — Ты чёртов сноб, — спокойно отвечает Катя. — У тебя это на лице написано.       Интересно, она всегда такая или это всё коньяк?       — Давай подробнее, а то передо мной все только лебезят.       — Да пожалуйста. Я же вижу, что тебе всё здесь противно. И наше захолустье, и каждый домик, и моя квартира. Ты типичный житель столицы, не имеющий никакого представления о том, как живёт остальная страна и искренне удивляющийся масштабу хтонического пиздеца каждый раз, когда оказываешься в таком вот городке.       Саша соглашается с её словами и потому хранит молчание, надеясь на продолжение монолога.       — Но я на тебя не в обиде. И даже разделяю твои чувства, — подытоживает Катя и опрокидывает третью рюмку.       Внезапно происходит прекрасное: в доме отрубается свет.       — Охуенно, — не сдерживает чувств Саша.       — В твоей студии на Патриках такого не было лет двадцать, наверное.       — Да я искренне восхитился. Давно забытое ощущение из детства. Свечки-то есть?       — Есть. — Катя вздыхает и порывисто встаёт. Походка у неё нетвёрдая, но свечки со спичками она находит очень быстро.       Дальше они распивают французский выдержанный при робком свете подрагивающего пламени. Саша расслабляется и даже забывает невротически проверять айфон — просто даёт органам чувств отдохнуть от всех раздражителей.       — Про студию на Патриках ты не угадала, кстати.       Катя не сразу понимает, о чём речь — ей впервые за два года просто хорошо. Родители, кажется, стоят где-то в темноте квартиры, смотрят на неё и не осуждают за то, что она позволила себе выпить. Она фокусируется на лице напротив и ощущает, как предательски замирает сердце — он и правда красивый.       — А где ты живёшь? — она изо всех сил старается казаться трезвой и равнодушной. Так, просто поддерживает разговор.       — Сейчас в Сити. Там же и работаю.       — Какое клише.       — Не спорю.       — А я тебе соврала, — неожиданно говорит Катя и пьяно хихикает. — У меня есть ещё немного еды, но я решила посмотреть, достоин ты её или нет.       — Нормально вообще! — возмущается Саша. — Вот и всё ваше хвалёное провинциальное гостеприимство.       — В холодильнике небольшой яблочный пирог стоит. Мама Коли испекла в честь моего отъезда, но я к нему даже не прикасалась.       — К пирогу или к Коле?       — К обоим. Коля просто друг. Ботаник и айтишник.       — А тебе такие не нравятся?       — Не знаю. Я вообще не романтик и не ищу отношений.       — Ну да. «Не такая, как все». Плавали, знаем. Так и что, пирог доставать?       — Доставай. И налей чаю, пожалуйста. Мне пора трезветь.       — Это необязательно. Ты весьма забавная в подпитии.       Чай он всё-таки наливает, с трудом нащупав в темноте пачку эрл грея. Пирог они едят с большой тарелки — каждый орудует вилкой на своей половине.       — И большой у тебя опыт в «Тиндере»? — любопытствует Саша, когда их вилки встречаются посреди пустоты, а в желудке наконец появляется чувство сытости.       — Никакого. Коля по приколу завёл мне профиль, и я о нём вспомнила только сегодня. Решила, что лучший способ отвлечься от тоски — переспать с незнакомцем. Так себе идея, — грустно резюмирует Катя.       — Если что, я не против.       Саша всегда честен в таких вопросах.       — Поверь, тебе это не нужно, — без жеманства отвечает Катя. — У меня два года никого не было, да ещё и состояние между депрессией и истерикой. Не время и не место. Но я рада, что помогла тебе не умереть от обморожения.       Он испытывает облегчение. Спать с Катей в его планы не входит по тем самым причинам, которые она озвучила. Она ему симпатична, даже очень. Но если он это сделает, то воспользуется её разобранным состоянием, а это не в его правилах.       После горячего душа Саша без удовольствия влезает в шёлковую пижаму — слишком она кричит о своей стоимости. И правда, столичный сноб. Катя из ванной выходит во фланелевой — наоборот, подчёркнуто простой. Они ложатся в единственную оставшуюся в квартире кровать и молчат.       Катя чувствует, как в уголках глаз пробиваются предательские сентиментальные слёзы. Ей хочется рыдать белугой, в голос, так, чтобы весь городок напоследок услышал. Вместо этого она подползает к Саше, обнимает и прячет лицо где-то у него под мышкой. Он гладит её по спине и шепчет:       — Чш-ш-ш…       Оказывается, спать с Катей — в буквальном смысле — это именно то, что ему нужно.       Утром они снова пьют крепкий чай. Саша уезжает первым — ему на такси пилить до областного центра и улетать в Москву, Кате — встречать Колиных знакомых, которые повезут её скарб в столицу, и отправляться на вокзал. На прощание Саша заключает её в объятия и просит назвать номер телефона. Она мнётся, но соглашается, сама не зная, зачем. Он тут же ей звонит.       — Решил проверить, не соврала ли ты, — поясняет Саша. — А то после инцидента с пирогом я тебе не очень верю.       Катя смеётся. Одета она странно: нечто среднее между хипстером и романтически настроенной интеллектуалкой, любящей винтаж. Серое пальтецо, терракотовое платье из тёплого льна и замшевые ботинки. Ему нравится. Может, она в самом деле не такая, как все?       — Ну что, будущая москвичка в предвкушении больших перемен, я пошёл.       Они расстаются, оба чуть менее несчастливые и циничные, чем вчера.