Мы ведь повторим это?

— Иди нахер. — Тихо, сквозь зубы, почти не артикулируя, даже не расслышав, на что конкретно отвечает. Потому что неважно. Потому что бессмысленно, всё равно ведь вякнувший чего-то Джостен никуда не свалит, так и будет маячить на периферии зрения, светить слишком яркой рыжей башкой, как сигналом ебанизма. И ему всё сходит с рук. Сука, как с гуся вода. Побеги и пытки, драки и драмы, порезы, ожоги, шрамы бесконечные — и ничего не делается, живучий, как кошак. И такой же тупой, мозг величиной с мячик для пинг-понга. Аарону ничего никогда не сходит просто так. Единственный раз, когда он сделал что-то стоящее в своей жизни, оборачивается судебным разбирательством и всерьез, без шуток, грозит тюремным заключением. Это нечестно, но жизнь ведь вообще нечестная штука, да? Хочешь справедливости – читай добрые детские книжки, пока можешь и пока веришь. Реальность все равно выебет твои наивные светлые мечты чуть позже или чуть раньше. Но Аарон не сожалеет об убийстве. Он уже который год жалеет о другом. О том, что мать вернула его домой, что не оставила в детдоме. Не оставила его вместо Эндрю или не оставила их вместе с Эндрю, чтобы ему не пришлось разбираться со всем дерьмом жизни в одиночку. Их бы не разлучили, а вдвоем они бы справились. Даже если нет. Ему хотелось бы вырасти таким, как Эндрю. Пусть сломленным, но сильным. А он вырос сломленным и слабым. Джостен, очевидно, не дождавшись реакции Аарона, сам пересекает комнату, берет лежащий возле него пульт от кондиционера, добавляет мощности вентиляторам, потом возвращается назад, к подоконнику наглухо закрытого окна. И опять однозначно и совершенно пидористически залипает на сидящего рядом. А тот смотрит в окно. Наступившее лето душит жарой. Старшекурсники опять разъехались, их монстрячая четверка плюс рыжий дебил опять остались в Башне. Сидят в их комнате, спасаются под кондёрами, только Ники ушел за едой, остальные занят кто чем. Кевин упёрся в книжку, Аарон полулежит на мешке возле поставленной на паузу приставки. Следующие минуты ползут под усилившийся гул. Особо не помогает, и дышать не становится легче. Аарон мечтает о холодном душе, но продолжает бестолково валяться. Эндрю спрыгивает со своего насеста, давящей тенью проходит мимо. Как всегда не смотрит, но всё видит. Как всегда готовый напасть на каждого, кто будет угрожать кому-то из них. Кто будет угрожать ему, Аарону. Выматывающая, презрительная защита. Разве он просил об этом? Даже если просил, разве мог предположить, что вот в это всё, в итоге, сложится? Брат мимолетно оборачивается на пороге, прежде чем закрыть дверь. Джостен ловит взгляд, ожидаемо подскакивает и утекает вслед за ним. Аарон с Кевином остаются вдвоем. Последний перелистывает страницу, пробегает её взглядом, а потом подаёт голос. — Поедешь на ночную тренировку с нами сегодня. — Ага, уже поехал. — Я серьезно. Ты теряешь форму, а мне не хватает защитников. — Попроси Ники, он не сможет тебе отказать. — Ты теряешь форму. — Отъебись, Дэй. Ночные тренировки придумал, конечно, Кевин, а Ваймак не стал возражать. Днем на поле разворачивалось страшное пекло, никакие вентиляторы в пластиковой коробке экси не спасали, так что их обычную вечернюю тренировку сдвинули на 4 часа позже и добавили раннюю утреннюю. Так вот утром Аарон ездил, а вечер предпочитал проводить в другой компании и в другой обстановке. Не то, что это как-то особо его спасало или помогало с чем-то справиться. Его кошмары не кончились. Он соврал Кейтлин, что всё прошло, он врет Добсон на встречах, что стал гораздо лучше спать. Он бы соврал Эндрю, если бы тот хоть раз спросил. Единственный человек, которому он бы сказал правду о своем состоянии, — Тильда, но её больше нет. Это его одиночество — оно гулкое и холодное. Банальная штука: вокруг тебя люди, но совершенно не с кем поговорить о себе и своей боли. О том, что тебе вообще-то тоже бывает больно. Это не круто, вокруг все такие сильные и ахуенные, один играет искалеченной рукой, второй радостно носится по полю после двух недель в пыточных подвалах буквально, жертва жесточайшего изнасилования педантично строит новые отношения. Аарон не имеет права жаловаться, не имеет права жалеть себя, у него, блять, всё хорошо, если сравнивать. И открыться некому. Не к Кейтлин же бежать ныть в чирлидерские помпоны. Девушкам нужен кто-то сильный рядом. Даже Уайлдс, баба с железными яйцами, выбрала себе не посредственного нытика, а Мэтта. Рейнольдс пошла еще дальше и связалась с совсем отмороженным Сетом. А обманчиво-безобидная крошка-Рене дружит с Эндрю. И что? И куда тогда? К брату за жалостью точно обращаться не стоит, чтобы не давать новые поводы для холодного презрения. Ники тоже отпадает: сразу разболтает всё Эндрю. А его поглощает чувство, как будто нет опоры. И он бесконечно падает назад, навзничь, без возможности удержаться. Давно уже падает, с тех самых пор, как не стало матери. Да, она была непоследовательно жестокой, но это только одна сторона, и у него есть светлые воспоминания о своем детстве. Ведь после кризисов, пока он в слезах и соплях валялся на своей кровати, свернувшись в комок, прижимая ледяные пальцы к горящим щекам, наступали минутки тихого спокойствия. Она иногда плакала вместе с ним. Обнимала. Он чувствовал себя важным, чувствовал, как она нуждалась в нём в эти самые ценные и искренние их моменты. И, да, иногда специально провоцировал её ради вот тех минут после. Он не знал другой матери, он не знал другой жизни, всё было в порядке вещей, всё казалось вполне нормальным, привычным, родным. А потом всё изменилось, ничего не стало и никого. Эндрю отгородил собой всех. И он, Аарон, остался в идеальном, совершенном одиночестве. В льдистом пузыре отрешённости. И конечно, он не поедет на поле этим вечером. Срулит по-тихому из Башни, останется у Кейтлин. Которая доверчиво и беззаботно уснет под его боком. Красивая, теплая и настоящая. Нормальная — без жутких детских психологических травм, без душераздирающего прошлого уровня посредственного янг-эдалта. А он опять будет лежать и моргать в потолок, максимально оттягивая момент, когда сон накроет его старо-новым кошмаром.