Лучшие годы жизни

Керем ага загнал двух лошадей, прежде чем добраться до родных краёв. Гнедая кобыла повалилась наземь, чудом не задавив своим весом наёмника. Изо рта лошади показалась алая пена, а покрасневшие глаза безжизненно уставились в одну точку. Керем вскочил на ноги и побежал по холмистому полю в сторону маленьких деревянных домиков. Наёмник тяжело дышал и, несмотря на ужасную боль в ногах, продолжал, спотыкаясь, добираться к посёлку. Сейчас грязные неровные улицы казались такими родными, а каждый домик (коих было не более десятка) был по-своему дорог. Когда в конце улицы показалась его хижина, сердце замерло, а дыхание стало прерывистым и тихим. Около его дверей ошивался не кто иной, как Ариф ага, которого ни так давно Керем хотел задушить собственными руками за то, что впутал его в это дело. Глаза мужчины широко распахнулись. Он уставился на наёмника, словно на привидение и от изумления выпустил из рук корзину с овощами. — Али... — прошептал Ариф, не отрывая взгляд от перепачканного в крови мужчины со страшными ожогами на лице. Только сейчас Керем заметил, что его дом вовсе не такой как прежде: стёкла были выбиты, дверь валялась на земле, рваные занавески высовывались из окон и колыхались на ветру. Сердце наёмника пропустило удар, а ноги стали ватными. В ушах стоял громкий звон, а глаза болезненно защипало. Керем сделал шаг в сторону дома, но Ариф остановил его, положив руки на плечи. — Не ходи туда, — неуверенно буркнул мужчина. Наёмник махнул рукой, отталкивая Арифа и вошёл в дом, споткнувшись о трухлявый порожек. Внутри всё рухнуло. Керем отшатнулся назад и обессиленно опёрся на стену. Мужчина крепко зажмурил глаза, надеясь, что наваждение пройдёт. Но ничего не изменилось: Бирсен лежала на полу, устремив стеклянный взор в потолок. Русые волосы разметались по перепачканному кровью полу, а бледные руки были раскинуты в стороны. Мужчина приблизился к телу и встал около него на колени. На лице было смирение: ни страха, ни отчаяния. Но как только мужчина представил лучезарную улыбку, с которой жена бросилась бы в его объятия после долгой разлуки, внутри что-то надломилось, и, кроме тупой мучительной боли, больше ничего не осталось. — Прости... Прости, Бирсен. Моя милая, — нежно прошептал дрожащим голосом наёмник. Тогда Керем понял, что, если бы в ту ночь остался и просто сказал, что любит, всё бы у них было хорошо. Погладив ладонью холодное нежное лицо девушки, мужчина обнял безжизненное тело, крепко прижав к груди, и в последний раз поцеловал влажную от его собственных слёз щёку. Тут под дверцей, ведущей в погреб, раздалось громкое детское чихание. Керем поднял опухшие глаза и, ползя на коленях, добрался до прохода в подвал. На лестнице сидела Зейнеп и вытирала кулаком слёзки. Подняв голову, девочка устремила круглые тёмные глаза на отца и тут же потянула к нему руки, не обращая внимания ни на ожоги на лице, ни на грязь. Али подхватил на руки дочку и, спрятав её заплаканное личико у себя в груди, вышел из дома. Мужчина, не в силах стоять, опустился на землю и начал нежно поглаживать спину ребёнка, приговаривая что-то ласковое и тёплое. Когда Нигяр, Гюль, Давут и Танит приблизились к причалу, их уже ждал небольшой корабль, на который загружали тяжёлые тюки и ящики. Мужчина спустился с палубы на землю и оглядел пассажиров сверху вниз. — В Морею? — бросил он сухим басом. Танит оживилась и закивала головой. — Это все вещи? — мужчина указал на несколько скромных узелков. — Да. — Вот и славно: места на корабле уже почти не осталось. Подождите здесь немного. Напоследок окинув Гюля агу, сидящего на каменных ступенях, закрыв руками лицо, мужчина обеспокоенно вскинул брови и подал Нигяр флягу с водой. — Чистая, — буркнул он и вернулся на палубу. Нигяр спешно присела рядом с мужем и нежно погладила по спине, поднося флягу к губам. Гюль ага поднял красные измученные глаза и, протянув дрожащие руки, сделал несколько жадных глотков. — Надо забрать тело, — шептал Гюль, уже будучи не в силах на что-то большее. Нигяр сглотнула подступающие слёзы и попыталась сказать что-то, но Танит опередила её и встала прямо перед Гюлем, гордо выпрямив спину. — Что бы сказал Сюмбюль, если бы увидел, как вы убиваетесь вместо того, чтобы сплотиться и выбраться из этой передряги! Раз уж он пожертвовал собой ради вашей жизни, будьте добры ценить её и уважать последнюю волю вашего лучшего друга. Вы – сильный человек, и Сюмбюль в Вас верит, а вот Вы в нём почему-то сомневаетесь... — Что? — зацепившись за последнюю фразу, спросил Гюль. Не дав паузе продлиться слишком долго, справа раздался грохот. Янычар кубарем скатился по трапу на мостовую, чудом не упав в воду. За ним тут же сбежали двое других, кое-как избежав пинков старого моряка, выкрикивающего ругательства им вслед. — Ну подумаешь, разбили пару ваз? Разве это так важно? Мы – янычары – хранители государства и его мечи! Проявите уважение! — прокричал избитый воин. Над головой янычара просвистела глиняная кружка, к счастью, разбившаяся о камни. — Джамиль! Живой? — подоспел на помощь Назар и помог другу подняться на ноги. — Ну после такого мы никуда не уплывём... — тяжело вздохнул Исмаил, потерев пальцами переносицу. — Э! Гляньте: там наш приятель Давут, — радостно закричал Назар. Давут с опаской взглянул на нарушителей покоя и, припоминая недавнюю встречу, поёжился. Когда же янычары подошли к семье, Давут вовсе захотел провалиться сквозь землю. Но, по крайней мере, двоим юношам было не до него: взгляды Джамиля и Назара были прикованы к Танит. — Думаю, если такая прелестница согласится выпить со мной кофе, поездку можно отложить, — начал свои медоточивые речи Джамиль. — У «прелестницы» есть молодой человек, — ухмыльнулась Танит, скрестив руки на груди. — Очень жаль, очень жаль, — пробормотал янычар, — И куда едете? — В Морею. — Так оттуда до нашего корпуса рукой подать, — оживились юноши. Лицо Давута то бледнело, то краснело. Казалось, ещё немного и юноша бросится в воду. С палубы раздался свист. Моряк замахал спутникам руками, настойчиво призывая подниматься на борт. — Девяносто акче, — Танит протянула руку к янычарам. — Кусается, — замялись янычары, но всё же дали деньги. Получив девяносто акче за поездку, которая обошлась самой совершенно бесплатно, Танит ловко вскочила на борт и присела на скамейку, закинув ногу на ногу. Когда корабль тронулся, девушка ощутила на плече мягкое, но уверенное касание. Нигяр села рядом с Танит и нервно покрутила кольцо на пальце, подбирая слова. — Сюмбюль жив? — уверенно спросила Нигяр хатун. — Доедем – узнаете. Да и зачем спрашиваете, если знаете ответ? Всю дорогу Гюль ага проспал на скамье, положив голову на мешки с вещами. Уставшее тело и измученная душа уже не позволяли находиться в сознании. Сил не осталось даже на то, чтобы плакать и видеть кошмары. Борясь с усталостью после бессонной ночи, семья кое-как добралась до постоялого двора. Ещё раз взглянув на название, Танит смело шагнула в небольшое, но чистое помещение. В гостевой комнате было светло и тепло. За столиком сидел низкий сутулый мужчина, внимательно изучавший бумаги. Он поднял ленивый взгляд на гостей и, тяжело вздохнув, промямлил слова приветствия. — Не просили ли сохранить комнату для Танит хатун, — девушка нависла над мужчиной и пробежала глазами по списку гостей. Мужчина наклонился влево и пересчитал спутников юной хатун. Ещё раз взглянув на список, мужчина заметно оживился, а вместо усталости и раздражения появилось выражение лучезарной доброты. — Позвольте проводить вас. Позволю заметить, вы обладаете весьма сильным покровителем, который способен предоставить столь большую плату. Танит горделиво вздёрнула нос и быстро проскользнула в комнату, которую открыл работник постоялого двора. В комнате пахло корицей и чистотой. На полу был красный ковёр, на окнах занавески того же цвета. Обеденный стол украшал пышный букет алых роз, на лепестки которых сейчас падал мягкий утренний свет. Танит прилегла на мягкий бархатный диван и тут же схватила две подушки: одну подсунула под голову, а другую, обнимая, прижала к груди. Только сейчас, взглянув на Гюля агу, девушка поняла, почему надежду называют лекарством от всех болезней. Лицо мужчины приняло здоровый оттенок, а в глазах появился блеск и трепет. Взгляд Нигяр упал на конверты, разложенные вокруг хрустальной вазы. На них красовались четыре мелко написанных имени. «Мой дорогой друг, я прошу у тебя прощения за то, что ты был вынужден пережить, но поступить иначе было нельзя. Думаю, ты обрадуешься, узнав, что я жив и здоров. Уже скоро нам предстоит встретиться, но мне нужно немного времени, чтобы освоиться на новом месте. Надеюсь, к этому времени и твой гнев утихнет». Глаза Гюля стали влажными от слёз. Пальцы ослабли, и мужчина уронил на стол конверт. Из него на дубовую поверхность выкатилось что-то блестящее. Драгоценные камни части ожерелья игрались с лучами солнца и переливались, подобно каплям росы, подобно мелким слезинкам и чистой родниковой воде. Глаза всех присутствующих расширились, а губы от изумления приоткрылись. По телу пробежала мелкая дрожь. Но это чувство тут же перебила вспышка злости, смешанная с невероятной радостью и облегчением. — Да как ему вообще пришло в голову так поступить! Да я чуть с ума не сошёл! — от негодования Гюль не мог найти подходящих слов, — Негодяй! Хотелось немедленно отыскать Сюмбюля агу и стереть ухмылку с его лица, которая теперь будет попадаться на глаза явно чаще обычного. Возможно, только безмерная радость сдерживала гнев. Нигяр и Танит протянули руки к своим конвертам, которые оказались весьма увесистыми. От известия на сердце стало легче. Разные догадки денно и нощно роились в мыслях Нигяр, и в письме женщина лишь нашла им подтверждение. Злиться не хотелось. Ещё много лет назад, когда они были молоды, их объединяли шалости, сплетни и проделки. Уже тогда Нигяр свыклась с лисьей хитростью Сюмбюля, которая порой была достойна восхищения. Снисходительно вздохнув, Нигяр всплеснула руками и положила вторую часть ожерелья, которая сейчас была ей совершенно безразлична, рядом с первой. «Невестушка, лишь ты можешь распоряжаться своей жизнью. Ты вольна выбирать свой собственный путь и спутника. Здесь, в этом конверте, часть ожерелья, которую я отдаю смелой и удивительной девушке, пленившей меня». Теперь, когда в руках Танит оказалась часть ожерелья, с сердца девушки будто бы спал груз. Только сейчас девушка ощутила себя полностью свободной, впервые Танит встретила мужчину, который дал ей свободу выбора. Танит прикусила губу, пытаясь хоть немного сдержать широкую улыбку. Почувствовав на себе печальный взгляд Давута, который всё это время мялся в углу, Танит горделиво вздёрнула нос и закатила глаза. К всеобщему удивлению на столе осталось лежать ещё одно письмо. На нём красовалось имя, которое Сюмбюль ага произносил всегда с издёвкой или иронией. Гюль ага медленным неуверенным движением протянул конверт сыну. Юноша хотел тут же швырнуть письмо в огонь, но взгляд остановился на драгоценных камнях, блестящих на столе. Кадык нервно дрогнул, а глаза забегали. Внутренний голос всё ещё убеждал избавиться от конверта, но пальцы уже быстро разрывали бумагу и шарили по дну свёртка. В руке оказался маленький кожаный мешочек. Юноша спешно развязал верёвки, и в руке оказались несколько акче и записка: «За кофе, который я не оплатил в тот день». Дорогая карета с изысканным рисунком на дверцах и шторке то и дело подскакивала на кочках. Пыль в этот ветреный день попадала в нос лошадям, и они, громко фыркая, мотали головой. Кучер клевал носом, но, вспомнив многочисленные замечания господина, выпрямил спину. Где-то позади раздался громкий цокот копыт. Оглянувшись, мужчина увидел, как таинственная фигура в тёмном плаще с капюшоном скачет на чёрной кобыле прямо в их сторону. Завидев карету, наездник пришпорил лошадь и уже скоро настиг её. Под капюшоном кучер смог разглядеть только чёрные глаза. Не успел мужчина подумать, что фигурка у наездника весьма миниатюрная, как нарушитель покоя спешился и, наставив на него пистолет, резким движением распахнул дверцу кареты. Закинув ногу на ногу, в ней сидел Сюмбюль ага. Во взгляде читалась тревога и непонимание, но, после того как мужчина окинул нападавшего взглядом, на лице появилась насмешливая ухмылка. Противник направил пистолет прямо в правый глаз Сюмбюля и нажал на курок. Мужчина отпрянул и зажмурился, схватившись за стенку кареты, но выстрела не последовало. Опасливо приоткрыв один глаз, Сюмбюль замер, сглотнув ком, застрявший в горле. Изо рта нападавшего вырвался громкий девичий смех. Сорвав с лица платок и сдёрнув капюшон, Танит залилась смехом пуще прежнего, чуть запрокинув голову назад. Сюмбюль ага поджал губы, в глазах появился хитрый блеск. Схватившись за сердце, мужчина издал болезненный стон и закашлялся. В ужасе выпучив глаза, Сюмбюль упал на спину, обмякая на лавке. Театрально сжав ткань бежевого одеяния на груди, Сюмбюль ага прикрыл глаза, ожидая действий Танит. Девушка быстро забралась в карету и нависла над мужчиной. На секунду в её глазах промелькнуло беспокойство, руки легли на плечи Сюмбюля. Но уголки губ мужчины дрогнули, и из уст вырвался бархатный смех. Танит закатила глаза, но вскоре на алых губах вновь заиграла улыбка. — Клянусь, мне тебя не хватало, — хмыкнула Танит. — Так и думал, что ты приедешь первой и украсишь мои дни. Теперь уж всегда рядом со мной будешь. Теперь-то Сюмбюль обвёл взглядом тонкий стан девушки, который выгодно подчёркивал чёрный кожаный жилет. Даже мужские брюки смотрелись на ней игриво и привлекательно. Сюмбюль коснулся её подбородка большим пальцем и притянул к себе, впиваясь в губы жадным поцелуем. Танит поставила колено на скамейку и расположила руки по бокам от плеч Сюмбюля. Девушка придавила Сюмбюля агу своим весом, в ответ на что мужчина только крепче обнял её за талию. На мгновение разорвав поцелуй, Танит подняла мутный взгляд на карие глаза возлюбленного и ощутила его разгорячённое дыхание на своей коже. Девушка возобновила поцелуй, полностью подчинив Сюмбюля себе: обездвижив, заставив поддаваться каждому движению её губ и языка. Сюмбюль ага сосредоточенно сморщил лоб, но даже не пытался сопротивляться, наслаждаясь долгим страстным поцелуем. Спустя два дня пребывания в Салониках Гюль ага, Нигяр и Давут были вынуждены признать, что днём здесь ещё больше шума, чем в самом центре Стамбула. Несмотря на это, здесь дышалось легко, а широкие чистые улицы давали избежать столпотворения. С рынка доносились ароматы свежей выпечки, пряностей и специй. Вечера Гюль и Нигяр проводили время, гуляя по набережной и наслаждаясь высаженными вдоль берега цветами, которые радовали глаз. Наконец, назначенный день настал. Нигяр пришлось долго ждать мужа, но Гюль ага всё же взял себя в руки и, накинув мрачное выражение лица, вышел из дома, взяв жену за руку. Мужчина быстрым шагом направился вперёд по улице, из-за чего Нигяр думала, что ещё немного и ей придётся перейти на бег. Пара проносилась мимо множества людей. Кто-то ворчливо бормотал что-то им вслед, а кто-то, завидя издалека суровое выражение лица Гюля аги, опасливо отходил в сторону. Повсюду слышался гул голосов, рынок оживал, а назойливые торговцы всё чаще мозолили взгляд. Один из таких, завидев неподалёку женщину с тёмными кудрями, выпрыгнул из-за прилавка и окликнул её: — Вы что-то обронили! — и, когда она направила на него удивлённый взор голубых глаз, поспешно добавил, — Это ключ от моего сердца. Женщина тепло улыбнулась, но не поддалась на уловку и скрылась в толпе. До обеда подобное случалось в каждом уголке города, но даже самые опытные торговцы не смогли бы удержать Гюля, который резким движением распахнул дверь в ближайшую лавку. Пара протиснулась мимо очереди к прилавку, вызвав волну недовольного шёпота. Подойдя к тучному продавцу тканей, Гюль спросил: — Не подскажете, как быстрее пройти к дому Сюмбюля аги? Мужчина заметно помрачнел и тяжело вздохнул: — Да все дороги ведут в этот дом. Нигяр приподняла одну бровь и оперлась на прилавок, показывая, что просто так отсюда не уйдёт. Брови торговца сдвинулись к переносице, а недовольство стало ещё более явным. Устало вздохнув, мужчина махнул рукой и крикнул что-то неблагозвучное своему коллеге на греческом. — Идите до следующего перекрёстка, а затем сверните налево. А дальше этот «домик» уже виден будет. Не ошибётесь. Надеюсь, вы вернётесь оттуда в добром здравии. — Что-то не так? — спросила Нигяр. — Да нет. Люди там живут... сложные, — подобрал нужные слова второй торговец. — Ага... «Сложные» , — нервно усмехнулся мужчина. — Ну, а как же? Шутки шутками, а приют он построил весьма недурно. И правда, вскоре над двухэтажными домишками возвысилось огромное строение, которое смело можно было назвать дворцом. Белый мрамор был украшен серебряными орнаментами, кое-где виднелись колонны. Вокруг дома красовался широкий сад. Зелёные растения цвели и тянулись к солнцу, многие фрукты уже поспели и красочно свисали с ветвей. Позади виднелся довольно большой виноградник. У каменного забора стоял юноша и тщательно оттирал ругательную надпись, выведенную весьма ярко и старательно. — Атрей? — изумлённо воскликнул Гюль ага. — Гюль ага? Нигяр хатун? Я так рад вас видеть! — юноша кинулся к паре и впился в гостей открытым прямым взором. Перед ними стоял уже не тот грязный усталый мальчишка, а мужественный молодой человек. — Господин уже вас заждался. — Неужели... — ворчливо буркнул Гюль ага, отворачивая голову. — Да-да, не было ни дня, когда он не заводил разговор о вас. Тут мимо гостей дружным строем прошла группа детей. Каждому было не больше двенадцати лет, они улыбались и весело болтали между собой. На них время от времени шикала низкая женщина, идущая впереди. Строй направлялся к крупному дому по соседству. — Это всё дети из приюта. Сюмбюль ага, как только приехал, сразу же вернул домой всех ребят, с которыми меня выкупил. А тех, кто по той или иной причине не мог вернуться, отправил учиться в дворцовой школе. Тогда-то он и решил построить приют для детей, которые остались без родителей или жили в нищете. Ещё и разных учителей для них нанял. Даже свою невесту смог заинтересовать. — Невесту? Танит? — Да. Частые склоки не мешают им быть красивой парой. Так подходят друг другу. Всё время вместе и подарками друг друга задаривают. Вон один виноградник чего стоит. — А что насчёт тебя? Почему ты вместе с ним? — спросила Нигяр. — Это и есть мой родной город. Я вернулся к родным, а Сюмбюля агу просто не могу оставить. Только не говорите, что я вам всё это рассказал: господин не любит, когда люди заостряют внимание на его доброте. По всему второму этажу лился сладкий аромат розовых масел и пряностей. В дальнем конце комнаты, выстланной алым ковром со сдержанным рисунком, стояла просторная кровать, покрытая шёлковыми покрывалами, за ней красовались широкие окна, выходящие прямо на голубую морскую гладь. Перед кроватью на столе всегда пестрели цветы. Из-за ширмы же лились плавные звуки арфы и щебет флейты. На кровати расположился Сюмбюль ага, закинув ногу на ногу. На переносице сидели очки без дужек, но мужчина всё ещё был вынужден щуриться, сосредоточившись на сшивании двух половинок красного платка. Рядом с ним, облокотившись спиной на опоры для балдахина, беззаботно сидела Танит, читая вслух книгу с четырёхконечной звездой на переплёте и периодически тыкая возлюбленного ногой в бок. Когда Сюмбюль ага всё-таки уколол палец, вспыхнула очередная перепалка, но склоку прервал вошедший слуга. Как только мужчина узнал о прибытии друзей, он сразу же вскочил на ноги и, накинув красный шёлковый халат, потащил Танит за собой. — Тц, хватит уже! Приходите, когда играть научитесь, — напоследок прикрикнул на музыкантов Сюмбюль ага и, подхватив трость, вышел из комнаты. В гостиной хозяев дома уже ожидали гости. Нигяр радостно вскочила с дивана и кинулась Сюмбюлю в объятия, чуть не сбив очки. Друзья радостно засмеялись, и Нигяр, выждав подходящий момент, ткнула друга костяшками пальцев под рёбра. Ответный «удар» не заставил себя долго ждать. Всё прекратилось только тогда, когда друзья почувствовали на себе мрачный, суровый взор Гюля аги. Сюмбюль отряхнулся и приблизился к лучшему другу, состроив самый невинный вид, на который только был способен. — А я посмотрю, ты весь расцвёл. Вот значит как: разыграл собственную смерть у нас на глазах, а потом слинял? Разбить бы эти очки прямо у тебя на носу. — Ну прости. Но просто посмотри, как всё замечательно вышло. — Мгм, лучше некуда... Ишак паршивый. — Верблюд! — Змей проклятый. Сюмбюль снисходительно вздохнул и крепко обнял друга. Гюль, наконец, сдался и понял, что весь его гнев мигом испарился. Гюль ага стиснул лучшего друга в объятиях, не собираясь отпускать. Уже скоро все четверо сидели в гостиной, попивая утренний кофе и наслаждаясь беседой. — А после получения ожерелья ты разжился, — подметила Нигяр. — Справедливости ради, хочу сказать, что я не потратил ни единого камушка из этого ожерелья на постройку своего дома. Часть я отдал вам, а всё остальное было вложено в приют. — Ты это на свои деньги купил?! — ужаснулась женщина, сильнее сжимая руку Гюля аги. — Разумеется. В том доме я тратил деньги разве что на кофе. За свою жизнь я накопил, действительно, довольно много. Но и вы теперь многое можете себе позволить. Уже присмотрели себе что-нибудь? — Да. Я так привык к своей таверне, так что вряд ли смогу вложить деньги в беззаботную старость. Откроем здесь таверну просторнее и уютнее прежней, — Гюль наклонился к Нигяр и нежно поцеловал её в щёку. — И Давут вернётся к своим прежним обязанностям? — поинтересовалась Танит. — Нет, Давут отправился во взрослую жизнь. Такой самостоятельный... Жаль, что теперь внуков мы не дождёмся, — с каждой фразой Нигяр хатун становилась всё печальнее и печальнее. — Очень... радикально, — медленно произнёс Сюмбюль ага. — О Аллах! Сюмбюль, нет! — замахала руками женщина, — Он скоро наведается – сам всё увидишь. Спустя полчаса в дверь раздался стук, и слуги приоткрыли дверь, приглашая гостей в дом. Посреди зала остановились четыре янычара, изумлённо разглядывая прекрасный дом, даже Исмаил, держащийся поодаль, проявил интерес. Джамиль же потянул руки к золотому подсвечнику, а Назар, всё это время крепко сжимающий в руках живую курицу, был вынужден выйти на улицу отряхнуть сапоги от пыли и оставить бедную птицу в покое. Когда Гюль ага, Нигяр хатун, Сюмбюль и Танит вышли навстречу гостям, вперёд вышел Давут. Красная янычарская форма подчёркивала силуэт и придавала уверенности взгляду. — Ну наконец-то, заждалась тебя, — подошла к сыну Нигяр, — Дела в корпусе идут хорошо? Тебе всего хватает? — Мам, — шикнул Давут, косясь на друзей. Янычары тут же переглянулись между собой и глумливо ткнули Давута в спину. — Я не буду здесь задерживаться, — буркнул Давут и посмотрел за спины родителей на Сюмбюля и Танит. Хозяева дома о чём-то перешёптывались, поглядывая на Давута. На лице Сюмбюля аги появилась язвительная ухмылка. Мужчина положил руку на талию Танит и притянул к себе, а девушка, подыгрывая возлюбленному, коснулась пальцем его подбородка, заставляя повернуть голову и заглянуть ей в глаза. Давут до боли в челюсти стиснул зубы и впился ногтями в кожу ладоней, сжав кулаки. Распрощавшись с родителями, Давут быстрым шагом вышел на улицу и раздражённо сцепил руки за спиной. — Всё же хорошо, что нас перевели в Грецию, — задумчиво сказал Джамиль, — А мы ещё раз зайдём сюда? Райское местечко. — Нет, — отрезал Давут, шагая вперёд. Солнце постепенно пряталось за горизонтом. Именно в это время город обретал второе дыхание. Все те, кто прятался от палящего дневного солнца, вышли на улицу, и вновь воздух наполнили голоса и музыка. Но, в отличие от утренней суеты, вечера были тихими и уютными. В окне прибрежного дома показались две фигуры. Гюль ага и Нигяр хатун смеялись, улыбались друг другу. Мужчина встал позади жены и обнял за талию, молча наблюдая за тем, как она нарезает фрукты и готовит тесто для пирога на ужин. Лишь время от времени Гюль пододвигал ближе нужные пряности и прятал всё то, с чем не стоило рисковать. Нигяр, увлёкшись собственным рассказом, дотронулась рукой до лица, оставив на щеке белый след муки. Тёплая улыбка появилась на лице Гюля аги, и мужчина нежно провёл пальцами по щеке. За это жена одарила его лёгким поцелуем, а затем заглянула в глаза. Этот бесконечно любящий блеск заставил щёки зардеть, и Нигяр уткнулась в грудь мужа лицом, заключив в крепкие объятия. Пару отвлёк стук наконечника трости в дверь. Сюмбюль показно закатил глаза, но уже вскоре на его лице появилась тёплая улыбка. Мужчина сел за кухонный столик, лениво помешивая свой кофе. Рядом с ним, сев на край стола и начав беззаботно болтать ногами, расположилась Танит. Мужчина поднял на неё хитрый взгляд чёрных глаз и взял за руку, переплетая пальцы. В этот час его лицо не омрачали горести и накопившаяся в сердце боль. Кухню заполнили добрые, а порой и не очень, шутки, искренний смех, сердечные улыбки и дружеские беседы. Теперь длинные беспокойные ночи невозможно было вообразить, а тёплое ощущение спокойствия дополняли яркие нотки любви, которые приятно покалывали сердце в моменты нежности и откровений. Завтра будет новый день, и он обещает быть особенным.

Конец