Love.

You and I whom met by accident You never even thought about it but You completely fill up my head with thoughts of you I think about you all day Def. — Think of you

      Автобус аккуратно поворачивает и кряхтит, тормозя на ещё одном долгом светофоре у перекрёстка. Стоящие впереди автомобили нервно мигают, дожидаясь разрешения ехать, и пыхтят раздражённо вторя раздражённым из-за вечной здесь пробки водителям. Они тоже куда-то все торопятся, как и катастрофически опаздывающий на свой дополнительный урок вокала Джебом. Поднявшееся уже высоко июльское солнце беспощадно жарит сквозь стекло, и Джебом щурится недовольно, прикрывая раздираемый очередным зевком рот и помятую со сна физиономию. Пусть он и проспал, но всё равно ни капельки не выспался.       По затылку и дальше — по спине — неторопливо ползет капля пота, так же неторопливо автобус трогается с места и перестраивается в соседний ряд. Джебом ёрзает на неудобном кресле и нервно отстукивает ритм ладонью по коленке, повторяя ритм играющей в наушниках песни. Песня зовёт его бежать и не сдаваться, но прилипший к кожаному сидению Джебом уже сдался и никуда не бежит. Всё равно раньше, чем привезёт его автобус к зданию агентства, он там не окажется. Но на экран телефона, досадливо цыкая, поглядывает каждые три минуты и пытается унять стонущий и завязывающийся узлом от тревоги и голода желудок. Преподавательница Шин Юми, с которой у Джебома занятие, не любит опоздания. Его опоздания она не любит вдвойне.       На залитую солнцем остановку Джебом не то выпрыгивает, не то вываливается, запнувшись о собственные ноги, ровно в то время, когда уже должен стоять напротив кабинета. Он несётся к сверкающему зданию, не разбирая дороги и не глядя по сторонам, протискивается мимо стоящих стеной визжащих девчонок с аляпистыми банерами 2ПиЭм, и, когда до входа остаётся всего ничего, его вдруг сшибает с ног. Ясное, без единого облачка небо меняется местами с серыми плитками, которыми уложена площадка перед дверьми агентства, Джебом, нелепо размахивая руками, падает вперёд и утыкается носом прямо в подошвы пары чёрных кроссовок.       Или, скорее, с ног сшибает он, а не его?       Ноги в широких шортах шевелятся и стонут низким голосом, пока Джебом отскрёбывает себя от асфальта. У кроссовок, ног и шорт оказывается продолжение в виде белой майки и смуглого лица с застывшим на нём удивлённым выражением. Джебом не помнит, чтобы видел этот «комплект» раньше, он даже замирает на секунду, пытаясь нашарить похожую картинку в своей дырявой памяти, но тут в голове снова всё переворачивается в обратном порядке, так, как было до падения.       У него, Джебома, урок вокала, и он на него опаздывал. И, в общем-то, до сих пор опаздывает.       Скомкано извинившись и протянув ладонь, Джебом одним резким движением поднимает невольную жертву своей неуклюжести за поданную в ответ руку и, шлёпнув ключ-картой по светящемуся терминалу у стены, таранит отбитым плечом не до конца ещё открывшиеся двери. Кажется, ему что-то кричат вслед, но он не тормозит и не оборачивается, скользит стёртой подошвой кед по кафелю вестибюля дальше и буквально въезжает в почти захлопнувшийся лифт. На футболку выплёскивается горячий кофе, обжигает грудь. Джебом шипит сквозь зубы от боли и выругивается безобразно прежде, чем поднимает взгляд от упавшего на пол бумажного стаканчика с логотипом Данкин Донатс на боку.       Преподавательница Шин, внушающая ужас всем стажерам (да и некоторым артистам) агентства, ниже Джебома на целую голову, но это не мешает смотреть ей на него сверху вниз. На её светло-розовой блузке с пышным бантом расползается уродливое кофейное пятно. У Джебома внутри расползается холод, сердце плюхается куда-то вниз, а потом вдруг подпрыгивает до самого горла и застревает там намертво. Лицо горит даже сильнее обожжённой кожи, Джебом неотвратимо краснеет от шеи до корней волос.       — Доброе утро, — выдавливает он кое-как. Голос его надламывается, и фраза получается больше похожей на мяуканье кота, которому придавило хвост. — Я… Извините.       Лифт останавливается на нужном этаже со звонким «Дзынь», натянутый как струна Джебом вздрагивает всем телом и моргает левым глазом. Приехали. На площадке перед лифтом никого, кто мог бы его защитить. Преподавательница Шин шумно выдыхает и растирает пальцами висок, будто у неё началась мигрень.       — Уже день, — голос её звучит ровно и совсем безэмоционально. — И вы опоздали. Снова.       Джебом виновато кивает. Опоздал. Снова. Преподавательница Шин подталкивает его в спину по направлению к кабинету и улыбается одними уголками губ. И в этот самый момент едва передвигающий из-за волнения ноги Джебом понимает, что она не злится.       Она просто в ярости.

***

      В пустом танцевальном зале Джебом первым делом плюхается на прохладный паркет спиной и, наконец, вдыхает полной грудью. Горячий воздух пахнет средством для мытья пола и чем-то сладким вроде карамели. Так всегда пахнет, когда утром залом пользуются девчонки из младшей группы. Они после себя убирают так, что в пол глядеться можно как в зеркало, и хорошо проветривают. Правда пройдёт всего полчаса, и тут будет не продохнуть от вони старых кроссовок и потных футболок.       Стажёры, с которыми Джебом в этом месяце готовится к проверке, подтягиваются как раз к началу практики. К конфетному аромату сразу же примешиваются запахи кофе из автомата и дешёвой туалетной воды, а тишина разбивается смехом, нытьём и скрипом обуви по паркету. Эти звуки Джебому куда ближе и понятнее, чем щелчки метронома и навевающие смертельную скуку мелодии синтезатора в кабинете вокала.       От воспоминаний прошедшего занятия Джебома всего передёргивает, он переворачивается на бок и бьётся несильно виском о пол, надеясь, что этот травмирующий эпизод вывалится из его головы так же, как вываливаются постоянно оттуда ответы на школьные тесты и ноты. Но образ преподавательницы в испачканной блузке так и стоит перед глазами, словно напечатанный на обратной стороне век. Джебом трагично вздыхает и бумкается лбом ещё раз.       — Прекрати, — раздаётся откуда-то сверху, — последние мозги ведь выбьешь.       Рядом падают пакет с парой звякающих банок внутри и Джинён. Выспавшийся, никуда не опоздавший. У него, счастливого говнюка, по субботам свободное утро последние пару месяцев, и он использует это время, чтобы бессовестно дрыхнуть. Ну да ничего, отольются кошке мышкины слёзки.       — Ты опять проспал вокал, — констатирует тот, подталкивая прозрачный пакет к Джебому ближе. Внутри — холодный чай и кимпаб из комбини около общежития. — И на тебе носки разные.       Джебом садится, подтягивает штанины повыше и кивает. Действительно разные. Не поспоришь. Но разные носки его не очень и напрягают, напрягает направленный на него осуждающий взгляд. Почему-то хочется извиниться, хотя Джебом лично перед Джинёном точно ещё провиниться не успел. Не успел же?       — Почему ты смотришь на меня так, будто я тебе что-то сделал? — бурчит Джебом и, решив, что кимпаб всё-таки для него, начинает прямо зубами сдирать с него упаковку. С завтраком сегодня, как и со всем «сегодня» целиком, как-то не заладилось.       — Как минимум, ты утащил у меня носок из последней целой пары, — он тоже приподнимает немного штанины, демонстрируя разноцветные носки под ними. Один из них — тёмно-синий в цвет спортивных штанов, второй — чёрный. — Как максимум — не отвечаешь на мои звонки.       Только что откусивший приличный кусок Джебом замирает, а потом начинает одновременно яростно жевать и мычать извинения.       — «Я не шпишиально», — передразнивает его Джинён, гримасничая, и шустро открывает одну из банок, когда Джебом всё-таки давится и опплёвывает всё вокруг рисом. — Запей.       — Дурацкий день, — пыхтит Джебом, когда перестаёт кашлять, — сначала я не услышал будильник, потом опоздал на занятие, облил преподавательницу Шин кофе… — Он запихивает в рот вторую половину кимпаба и, проглотив, сам себя поправляет: — Точнее, она сама облилась. И меня облила. Но это, в общем-то, уже неважно.       — Ты пропустил ту часть, где спёр носки Джинёна. Он, говорят, пол утра орал.       Рядом с ними на корточки присаживается Хёну. От него пышет жаром и воняет потом, травмированное пару месяцев назад запястье туго обмотано тейпом. Наверное, Хёну пришёл на занятия сразу из спортзала или, может, репетировал в свободном помещении один. Его, смуглого и высоченного, за все таланты и недюжинное упорство в агентстве называют вторым Рейном, а за глаза — монстром. Хёну, кажется, нравятся оба варианта.       Джебом морщится, сминая в руках жалобно хрустнувшую банку, и швыряет её в пристроенную у входной двери мусорную корзину. Банка достигает края, балансирует на нём немного и всё-таки валится рядом, а не внутрь. Набирающий кому-то сообщение в телефоне Джинён отвлекается на звук, но никак не комментирует этот очередной провал, только качает головой.       — Марк-хён интересуется, где твой телефон, — в доказательство он показывает Джебому их общий чат Катока. Там куча эмодзи и сплошные знаки вопроса.       — Он на беззвучном режиме... — Джебом лезет в один карман, потом в другой, бросается к валяющемуся рюкзаку и перетряхивает быстро и его, а после, поняв, что там телефона тоже нет, заканчивает уныло:       — Был. Пиздец. Кажется, я проебал телефон.

***

      Вся танцевальная практика проходит как в тумане, Джебом танцует заученную хореографию механически, просто слушает музыку и двигается, даже не фиксируя толком своё положение в пространстве. Его не ругают, потому что он, в общем-то, не ошибается, но и не хвалят, привычное удовольствие от танцев так и не приходит, отравленное досадой и тупой злостью из-за потерянного где-то телефона.       В конце, уже после общего разбора полётов, Джебом достигает точки кипения. Что-то внутри него срывается. Едва дождавшись пока за преподавателем закроется дверь, он снова включает музыку и танцует так, как привык: без оглядки на чужое мнение, без правил. Стиль брейк-данса вообще не предусматривает каких-то правил. В нём только настоящие чувства, настоящий хип-хоп. Настоящая свобода.       Когда трек заканчивается, Джебом не очень грациозно выходит из кручения на руках и без сил бухается на паркет. Голова наконец пустая, а мышцы сладко ноют, кто-то на фоне смеётся, по полу проходится сквозняк из-за открытой двери и остужает разгорячённое тело. Хо-ро-шо.       — Би-бой кинг! Эй, Би-бой кинг! — раздаётся со стороны входа.       Джебом не реагирует, продолжая лежать в позе морской звезды в центре зала, и недовольно приоткрывает один глаз, только когда Джинён небрежно пинает его в лодыжку и буркает насмешливо «К тебе фанат». Мир видится вверх тормашками, и первое на что натыкается взгляд Джебома — уже знакомые чёрные кроссовки с ногами, уходящими в широкие шорты. Дальше — белая майка и макушка, упрятанная теперь под надетую козырьком назад кепку. Нависшее сверху лицо лучится доброжелательностью.       Джебом разглядывает его немного, отмечая крупные глаза, широкий прямой нос, красные пятна прыщей на высоком лбу и криво заклеенный пластырем порез от бритвы на подбородке, и приходит к выводу, что они с этим лицом действительно встретились сегодня впервые. Наверное, его обладатель прошёл прослушивание и пополнил ряды стажёров совсем недавно.       — Привет, — говорит, наконец, Джебом и поднимается на чуть дрожащие ноги.       — Привет, — отвечают ему хрипло и словно просвечивают рентгеном. Джебом непроизвольно передергивает плечами. Ему становится неловко из-за беспорядка на голове и пятна на футболке, и он скрещивает руки на груди, стараясь его прикрыть. — Я — Джексон из Гонконга. Ты меня уронил. Там.       Кто-то хихикает, и Джебом тоже не может удержаться от улыбки. «Я — Джексон из Гонконга» звучит точно как на записях к урокам по корейскому, которые, готовясь к занятиям, слушает вечерами приехавший в прошлом году из Америки Марк. А вот продолжение — явно творчество уже самого Джексона, словарный запас которого скорее всего ограничен стандартным набором фраз.       — Извини, — Джебом трёт нос костяшками пальцев, пытаясь перебить желание рассмеяться, — я не хотел тебя… Уронить. Просто опаздывал и не смотрел по сторонам. Ты не ушибся?       Лицо у Джексона становится очень сложным, направленный куда-то Джебому в переносицу взгляд стекленеет. Джексон неуверенно открывает рот и тут же его захлопывает. Джебом с запозданием соображает, что он, должно быть, либо не всё понял, либо просто не знает, как ответить. Чувство неловкости становится сильнее, Джебом перекатывается с пятки на носок, не зная, как помочь, а Джексон вдруг оживает и произносит:       — Всё окей.       — Окей, — машинально копирует его Джебом и этим простым «Окей» запускает оружие массового поражения.       Слова вылетают из Джексона пулемётной очередью и расстреливают беззащитного Джебома на месте. Из этого огневого залпа мало что понятно, перегруженный мозг фиксирует только, что голос Джексона способен на какие-то безумные высокие ноты, когда тот восторженно хихикает над только ему одному понятной шуткой. Теперь уже Джебом стоит с распахнутым ртом и не знает, как ему ответить. Как остановить эту неожиданную атаку. Но тут у Джексона заканчивается воздух, он умолкает на миг, потом глубоко вдыхает и, вытащив что-то из кармана, торжественно говорит:       — Твой телефон.       Джебом на автомате забирает свой потрёпанный мобильник, скребёт ногтем по корпусу рядом со стеклом, где появилась новая трещина, и, спохватившись, быстро выпаливает:       — Спасибо! Уж думал, потерял с концами… — А потом, воспользовавшись тем, что Джексон, наконец, замолчал, добавляет, смутившись:       — Я не говорю по-английски. Извини.       Джексон тяжело вздыхает и морщит нос, дёрганно снимает свою кепку, лохматит волосы ещё сильнее, и нахлобучивает её обратно. Криво. По щекам его расползается румянец. Ему, наверное, становится стыдно.       — А, — выдавливает он из себя и ещё раз повторяет хрипло, — всё окей.       Повисает долгая пауза. Джебом крутит в пальцах телефон, Джексон с преувеличенным вниманием разглядывает зал. Его взгляд прыгает с музыкальных колонок на ряд стульев у стены, на долю секунды возвращается обратно к Джебому, потом скачет дальше. И так по кругу до тех пор, пока в приоткрытую дверь не просовывает макушку Марк. Он произносит многозначительное «О! Нашёл!» и обезоруживающе улыбается обернувшемуся к нему Джексону. Тот вроде выдыхает с облегчением. Прежде чем уйти за что-то тихо бубнящим по-английски Марком, Джексон рассеянно обхватывает ладонь Джебома и сильно сжимает.       — Классно танцуешь.       Касание длится всего миг, Джексон отнимает руку и шумно топает за Марком следом. Ощущение его рукопожатия медленно исчезает, оставляя после себя приятное тепло. А ещё, кажется, у Джексона на подушечках пальцев старые шершавые мозоли. Джебом ловит себя на мысли, что ему хочется проверить.       Высокий смех эхом разносится по всему пустому коридору, Джебом слепо бежит на звук и тормозит у лестницы. Сверху ему видны только руки, держащиеся за перила, и мелькающий край безразмерной красной футболки Марка.       — Джексон! — Кричит Джебом и перегибается через перила. Чужие шаги замедляются, а потом и вовсе затихают.       — Джебома? — неуверенно откликается Марк и высовывается в просвет между пролётами. — Чего ты?..       Джексон тоже выглядывает и задирает голову вверх, он близоруко щурится, силясь разглядеть Джебома, а потом неуверенно уточняет:       — Би-бой кинг?       — Меня зовут Им Джебом. Спасибо ещё раз, что вернул телефон. — Щёки покалывает от резко прилившей к ним крови, Джебом сам не знает отчего вдруг смущается. Он закусывает губу, глубоко вдыхает, как перед прыжком в воду, и спрашивает быстро, пока не передумал:       — Кофе хочешь?