Love.

Lean comfortably and rest on me It’s alright if you fall asleep If you are having a tiring day I will put a blanket around you And I will become your rocking chair Jay B — Rocking Chair Oh hell, you know me better than myself I don't wanna go home, no way without you Ain't gonna be good for my health And every roadmap leads straight to your heart So I can't leave you tonight No, not tonight Cause who's gonna drive you home When you've had a crazy day? Who's gonna dry your eyes When your tears fall like the rain? Jackson Wang — Drive you home

05:05 pm Новое сообщение будит его в начале шестого вечера. Не спавший толком ночью из-за смены на радио Джебом игнорирует навязчивый звук телефона и зарывается в подушку глубже, но проснувшихся голодных кошек так просто не проигнорируешь: забравшаяся на него сверху Нора с немым укором пускает ему когти в спину, а Кейк жалобно ноет, глядя грустными глазами с полки кошачьего домика. Совесть и ответственность мучают Джебома сильнее недосыпа, и со страдальческим кряхтением он всё же соскребает себя с постели, завязывает лезущие в глаза волосы розовой резинкой и поднимает шуршащие жалюзи. За окном день уже движется к своему завершению, небо начинает понемногу рыжеть. Вряд ли сегодняшний закат будет красивее тех, что были на Чеджу всю прошлую неделю, но Джебом всё равно надеется его не пропустить. Трагично зевая, он заторможенно раскладывает по мискам (и на пол рядом) корм из разных банок. Для Норы — паштет для старушек, для пухлой Кейк — смесь для кошек на диете. Вечно голодный Белль лезет под руки своей жадной мордашкой во все миски сразу, мешается, и сегодня эта его привычка раздражает как никогда. Чтобы им было не скучно, Джебом включает телевизор, а сам, гулко бухая голыми пятками, уходит в ванную умыться. Доспать уже наверняка не выйдет, да и нет смысла, проще теперь будет занять себя чем-то до полуночи и проснуться уже завтра утром нормально функционирующим человеком. Брошенный на кровати телефон продолжает пиликать с интервалом раз в две минуты всё время, что Джебом пытается смыть с лица следы хронического недосыпа над раковиной. Во всём мире есть только один человек, который может вот так вежливо и в то же время назойливо требовать внимания. Давно он не писал ничего ему лично. Джебом заинтригованно снимает блокировку с телефона и хмурится: с экрана на него агрессивно мигает миллион восклицательных знаков и требовательное «ПОЗВОНИ МНЕ». Трубку снимают почти сразу — гудок на второй, и в ухо Джебома ударяет напряжённый низкий голос: — Хён, ты один? — И тебе привет, Джинёна, — тянет он и зевает так, что в челюсти что-то хрустит. — Ты меня разбудил. — Так ты один? — Да, один, — буркает Джебом и валится на разобранную постель. — Что стряслось? — Джексон. — Джинён на той стороне выдыхает вроде с облегчением. — Он едет к тебе. Если где-нибудь не заблудится опять по дороге, то доберётся примерно часа через полтора. Джебом резко садится, в глазах из-за этого на секунду темнеет, а в ушах шумит. — Хён? — Обеспокоенно. — Ты точно один? — Точно, — хрипит Джебом и прокашливается. — Его карантин закончился уже? — Джинён где-то там далеко фырчит, выражая всё, что думает о его сообразительности. — Идиотский вопрос, ты прав. — Он вытащил меня в баню средь бела дня, наврал с три короба, а потом без объяснений вдруг сорвался к тебе. Я сперва решил, что вы договорились встретиться, но подумал, вряд ли ты стал бы звать его к себе… Конечно не стал бы звать к себе. Кроме живущего по соседству Санхёна в этой квартире почти никто не бывает, а Джинён с Джексоном были здесь всего однажды по досадной случайности, которую будут до гробовой доски ему припоминать. Если так подумать, с тех пор прошло много времени, своим ходом Джексон сюда может и не доехать. Лишь бы не пришлось искать его потом где-нибудь в соседнем районе. — Хён? — Опять зовёт его Джинён тревожно. — Я пытался не пустить его, но ты же знаешь: проще русло реки повернуть в другую сторону, чем его переубедить. — Знаю, — Джебом улыбается и чешет нос там, где раньше был пирсинг. Серёжки давно нет, да и прокол уже затянулся, но почему-то это место постоянно зудит. — Всё в порядке. Спасибо, Джинён. Раздаётся многозначительное мычание и шуршание какого-то фантика. — Скажи ему, ладно? Тишина давит на уши и затылок. — Джинён… — Скажи. Не наступай на те же грабли, — с нажимом повторяет он. В его голосе угадывается тщательно контролируемое раздражение. — Хочешь, чтобы он узнал из новостей? — Я надеюсь, что никто не узнает об этом из новостей, — Джебом морщится от резкой боли, в висок словно ввинчивается ржавый гвоздь. — И, думаю, это всё-таки моё личное дело. — Твоё. Ты прав, прости, — вздыхает Джинён после осуждающего молчания. — Но помяни мои слова: это кончится плохо. — Он вновь ненадолго умолкает и продолжает уже менторским тоном, — оставь Джексона у себя на ночь, хорошо? Не гоняй его по темноте за рулём, выглядит он, если честно, хуже, чем обычно. Мне удалось впихнуть в него обед, но, что-то мне подсказывает: заставить его поспать у тебя больше шансов. — Я постараюсь. Джебом кладёт трубку. Абсолютно выбитый из колеи и взбудораженный новостями. Чтобы хоть чем-то отвлечь себя от тревожного ожидания, он максимально аккуратно заправляет постель, моет полы в гостиной рядом с кошачьими мисками, протирает запылившиеся стаканы для виски — он давно уже не пьёт ничего крепче пива. Простая работа руками всегда его успокаивает, но сегодня «лекарство» не срабатывает, как его старые таблетки от бессонницы, внутри так и скручивает всё в тугой узел. Джебом злится на себя за это глупое волнение, но справиться с ним никак не может, его так и потряхивает от каждого шороха и сигнала уведомления на телефоне. Человеческая голова — сложный механизм. Можно понимать, что эмоции бесполезны, но всё равно ничего не мочь с ними сделать. Устав нарезать круги по квартире, Джебом обессиленно опускается на пол прямо напротив входной двери и машинально перебирает пальцами неровные бусины надетого на него нежной рукой ожерелья. В тот момент, когда перламутровая нить впервые ложится ему на шею, он очень осторожно думает, что, наверное, снова счастлив, и в этот раз всё будет совсем по-другому. И в этот раз всё действительно иначе: просто и понятно, нисколько не похоже на их с Джексоном американские горки длиною в жизнь. Джебом ищет хитрую застёжку, аккуратно снимает ожерелье с шеи и убирает его бережно в карман. Он не заметает следы, как провинившийся школьник, просто защищает то хрупкое, что им с Джексоном удалось выстроить за двенадцать месяцев порознь. Мягко ступая лапками по ламинату, к нему подбирается Нора, она долго глядит горящими в полумраке прихожей глазами, а потом, сделав ему одолжение, залезает на колени, мурчит скрипуче куда-то в живот и вроде ободряющие толкается своим твёрдым лбом под ладонь. Джебом мурчит ей в ответ и гладит между подрагивающими ушами. Нора — их с Джексоном старая верная подруга; никого она так больше не любила, никого не встречала вечерами. Интересно, помнит ли она ещё его? Ведь Джексон всегда пахнет по-разному. Думает по-разному. Говорит по-иному. Раздаётся короткий звонок, Джебом стремительно поднимается с места и жмёт на «Открыть», даже не глядя на экран: у всех, кто знает, как его найти, есть пароли, им не нужно просить разрешения войти. Он стоит, уткнувшись лбом в дверь, прислушивается к чуть слышному урчанию лифта и приближающимся шагам, глубоко вдыхает и, прежде чем раздастся трель звонка, отпирает замок чуть дрожащими пальцами. 06:32 pm Джексон, хоть и уставший после почти суток, проведённых в танцевальном зале со своими ребятами, всё равно чувствует себя на взводе, перевозбуждённым и натянутым, как тетива. Всю дорогу он ругается с тупым корейским навигатором на всех языках разом, едва не проезжает на красный на перекрёстке и опять долго не может найти этот проклятый жилой комплекс. Объехав район раз семь, он, если честно, почти готов покориться судьбе, развернуться и ехать обратно в город. Джексон потому и не звонит заранее, потому что не уверен, что доедет. Не уверен, что Джебом не развернёт на полпути. Весь прошлый год они держат необходимую им дистанцию, заботятся друг о друге единственным доступным теперь способом, молчат каждый о своём, а говорят о ком-то третьем. Дверь открывается быстрее, чем Джексон успевает к этому подготовиться. Стоящий в тёмном проходе Джебом щурится от яркого холодного света из коридора. Он с дурацким хвостиком на макушке, в растянутой застиранной майке и с каким-то перепуганным выражением лица. Джексон судорожно стискивает ручку сумки и думает, что, наверное, выглядит таким же ошалевшим. Нужно что-то сказать, а не пялиться на его подбородок, но горло перехватывает так, что не получается сразу даже просто вдохнуть. Не надо было приезжать сегодня, запоздало понимает он, следовало дождаться дня, когда они соберутся все вместе, чтобы можно было затеряться в общей суматохе и атмосфере весёлого безумия, чтобы можно было заново привыкнуть к нему рядом. — Хён, ты что, ждал меня под дверью?.. — Может всё-таки зайдёшь? Простреливает странным чувством дежавю. Такое уже вроде было, но Джексон никак не может вспомнить, хотя, скорее, просто не хочет вспоминать. Он, по правде, много что не хочет вспоминать. — Зайду, — хрипит Джексон сухим горлом в ответ и шагает в темноту, дверь за ним с грохотом захлопывается из-за сквозняка. Глаза долго не могут привыкнуть к полумраку прихожей, и Джексон, разуваясь практически вслепую, сбивает неловко что-то, что стояло у самого порога. Ложку для обуви? Следом за металлическим звоном раздаётся шуршание коготков и всполошённый топот лапок по полу. Джебом немного нервно смеётся, глядя вслед уносящим свои хвосты кошкам (Джексон не помнит имя ни одной, кроме Норы, но её точно нет в команде беглецов), и тянется к обувному шкафу. На верхних полках — аккуратно расставленные кеды и кроссовки, на нижних — тапки. Они в основном все одинаково тёмные, большого размера, но, прежде чем створка шкафа встанет на место, Джексон всё равно успевает заметить пару ярко-розовых миниатюрных тапочек в самом углу и быстро отводит взгляд. Он не хочет видеть то, что не должен. Стоя в стороне, Джебом мнёт нервно низ своей футболки, а Джексон тянет время, мучительно медленно переобуваясь и снимая куртку. Неловкость практически осязаема, она стоит между ними стеной и не позволяет подойти ближе. Всё-таки не следовало приезжать без приглашения, Джинён так настойчиво не пускал его, а он не послушал. Опять повёл себя, как чёртов эгоист, ни секунды не подумав, что теперь может мешать Джебому жить его новую жизнь без него. К ноге вдруг прижимаются тёплым боком, Джексон вздрагивает и едва не отдавливает трущейся о него Норе лапу. — Привет, принцесс, как твои дела? — Выдыхает он и присаживается на корточки, — а ну-ка, иди к папочке… Нора, конечно, не даётся ему в руки так сразу, сначала прижимается к полу, избегая его ласкающей ладони, кусает легко за палец, словно в наказание за долгое отсутствие, и только потом уже позволяет себя погладить. Он помнит, будто это было вчера, как она, будучи ещё маленьким пищащим комочком, разодрала ему в кровь руки в питомнике, и кажется чем-то безумным, что с тех пор прошло уже почти десять лет. Кажется чем-то безумным, что с тех пор, как Джебом сбил его с ног перед старым зданием ДжиВайПи, прошло уже больше, чем десять лет. То здание теперь принадлежит кому-то другому, все они, как группа, принадлежат самим себе, а Джексон с Джебомом всё ещё есть друг у друга. В не совсем понятном для Джексона теперь статусе не то друзей, не то коллег, но всё ещё есть. — Тоже мне папочка нашёлся… — Фыркает Джебом по-доброму и первым делает тот необходимый сейчас Джексону шаг навстречу. Скользит руками ему по плечам, словно проверяя, что он правда здесь, и несмело прижимает к себе. Он почему-то дрожит. — Как добрался? Не заблудился? Джексон глубоко вдыхает знакомый запах хвои и цепенеет, чувствуя прохладную ладонь поверх своей шеи, не совсем верит в реальность происходящего. Он был уверен, что никогда уже вот так запросто они не обнимутся. Год назад Джебом даже не приезжает в аэропорт его проводить — отделывается скомканным прощанием по телефону, и после долго ещё не пишет и не звонит. И с каждым днём их молчания Джексон только убеждается, что это всё-таки конец, а никакой не новый старт. В голове пусто, а тело так и вовсе работает на автопилоте: дышит, гоняет кровь по венам, обнимает в ответ. Так же робко. И этого неловкого объятия вполне достаточно, чтобы Джексону почувствовать себя по-настоящему живым и счастливым впервые за долгое время. Чтобы почувствовать себя так, словно он — дома. Теперь, спустя год, он точно знает, что хотел бы забрать с собой из Сеула. — Навигатор в машине пытался сбить меня с пути, — произносит Джексон, опомнившись, — но я-то лучше знаю, как тебя найти. — Здесь немного сложная дорожная развязка. Сонгю-хён — мой новый менеджер — в какой-то момент отчаялся, и теперь я просто приезжаю к месту встречи сам, — Джебом смеётся тепло, хлопая пару раз Джексона по спине, и отпускает его. — Идём, поищем во что тебе переодеться, — он скептически оглядывает Джексона с ног до головы, — не уверен, правда, что ты не выпадешь из моих штанов… — Я ненадолго, — отпирается Джексон и, спохватившись, отдаёт Джебому сумку, с которой приехал, — вот, это тебе. Тот мой мерч с пальмами, помнишь? Всё быстро разлетелось, но у меня остались образцы… Джебом тянется, но не за сумкой, а чтобы взять его за руку. Ладонь у него всё такая же мягкая и приятно прохладная. Джексон уверен, что узнаёт её наощупь даже с завязанными глазами. — Останься, — просит Джебом с таким странным выражением лица, будто изо всех сил старается не показать, как ему больно. — Ты же едва на ногах держишься. Выспись у меня, а утром съездим куда-нибудь позавтракать, заберём Марка и двинемся в студию. Все вместе. — Но… — Если я тебя пущу сейчас за руль, Джинён открутит мне голову, — Джебом кривится. Он явно не хотел прибегать к крайним мерам. — Ты же не спал сегодня. Не спал же? Джексон повинно кивает. Джинён, значит, всё-таки успел его сдать. Оттого Джебом и ждал его: потому что Джинён велел ему его ждать. Джексон колеблется, он хочет остаться и не хочет одновременно, ему кажется, что это обычный акт вежливости, и, откажись он, Джебом на самом деле вздохнет с облегчением, но тот сильнее сжимает его ладонь и упрямо повторяет: — Останься у меня. Джексон почти уверен, что ему лучше уехать, но он остаётся. 06:59 pm В гардеробной, при ярком свете ламп, Джебом украдкой разглядывает Джексона, меняющего свою жутко модную рубашку на футболку, в которую сам Джебом уже вряд ли когда-нибудь влезет. Джексон снова изменился. И дело не только в прическе и ещё сильнее выпирающих рёбрах. Внешнее — это всё мелочи, дань глупой моде, часть работы. Главное — то сияние, что он обычно излучает, теперь погасло. Раньше в нём всегда бурлила энергия; внутренний свет, страсть рвались из него наружу смехом и широкими жестами. Но в очередной раз перекроивший себя Джексон выглядит так, словно кто-то подкрался сзади и выключил его из розетки. Он больше не улыбается. Штаны с Джексона не спадают только потому, что он затягивает шнурки на резинке до упора. Он танцует, поддерживая длинноватые ему штанины, и смеётся сам над собой, становясь чуть похожим на себя прежнего. Но глаза у него больные и пустые. На него такого тяжело смотреть, и Джебом отворачивается. Быстро развешивает одежду по вешалкам и, распаковав миллион шуршащих пакетиков, влезает на пробу в привезённые ему презенты. Чёрные футболка и рубашка с логотипом Тим Ван и пальмами оказываются чуть маловаты, и следящий пристально за примеркой Джексон заметно смурнеет. — Я похудею, — обещает ему Джебом, смущённо улыбнувшись, и треплет себя по волосам. — Давно пора… А то на фоне всех выгляжу толстым. — Ты выглядишь здоровым, — Джексон качает головой и заглядывает за штору на узком окне. — Как человек, собравшийся жить долго и счастливо. — А ты, значит, собрался жить жизнь короткую и несчастную? Джексон вздрагивает, и, пусть он и стоит спиной, Джебом всё равно угадывает его поджатые губы. Кажется, он случайно ткнул его в сильно кровоточащую болячку. — Я… Я не знаю, — произносит Джексон сипло и скрещивает руки на груди, закрываясь. — Просто хочу прожить её не зря. Кажется, что они оба вот-вот увязнут в этой беседе, будто в болоте, и ни у одного из них нет сил ступать в эти топи сейчас. Может когда-нибудь потом они вернутся на этот опасный берег, и будут готовы спасать и спасаться. Когда-нибудь потом. — Ты всё ещё любишь закаты? — Сворачивает он с темы и встаёт с Джексоном рядом, закидывая руку ему на плечо. Солнце за окном уже на треть спряталось за склонами гор на горизонте. — Не обещаю тебе такой же фантастический вид, какой был виден с балкона нашей первой общаги, но здесь тоже очень красиво. Джексон поворачивается к нему, свет закатного солнца золотит радужку его глаз, и кажется, будто где-то там глубоко горит всё-таки пламя. Он шарит жадным взглядом Джебому по лицу, осторожно стаскивает с его волос розовую резинку и убирает ему спутавшиеся пряди за ухо, дотрагивается вроде случайно скулы кончиками пальцев и говорит тихо: — Всё ещё люблю. 07:20 pm Джебом что-то спрашивает из глубины гостиной. Здесь, на балконе, его почти не слышно из-за шума поднявшегося ветра, и Джексон, приподняв вопросительно брови, заглядывает в комнату. — Я спросил: выпьешь? — Повторяет Джебом и демонстрирует запечатанную бутылку виски и два стакана. — Не Хеннесси, конечно, но тоже неплохо. Джексон нервно облизывает губы, во рту сам собой разливается пряно-терпкий вкус, а мышцы будто только от одного вида алкоголя расслабляются. По правде, весь прошлый год он пьёт каждый день. Пьёт, как проклятый, потому что только так может забыться и уснуть. Но сегодня он не хочет забывать, сегодня он хочет запомнить так ясно, как это только возможно. — Я — пас, — отказывается он и, зябко поёжившись, просит, — возьми плед, ладно? Чертовски холодно. Вид с этого балкона и правда хорош: огромная парковая зона рядом, горы на горизонте, высокое небо, не заслонённое одинаковыми жилыми высотками и вычурными развлекательными центрами. Дышится здесь гораздо легче, чем в городе. Наверное, ради того, чтобы иметь возможность дышать вот так свободно, можно и потерпеть долгую запутанную дорогу. Джебом завороженно следит за тем, как солнце быстро опускается за горизонт, как небо окрашивается в миллионы оттенков красного, а Джексон следит за Джебомом. Если так подумать, только из-за него Джексон так любит закаты. Будучи стажёром, все свои свободные вечера он, как и сейчас, проводит с Джебом на балконе плечом к плечу, завернувшись в одно на двоих одеяло. Они тогда болтают или просто молчат, целуются, пока никто не видит, или вполголоса переругиваются, пока никто не слышит. Каждый закат прекрасен по-своему, но только те, что они встречают вместе, для Джексона — самые красивые. — Ты, наконец, улыбнулся, — говорит Джебом. Он оказывается, давно уже смотрит на него, а не вдаль. — Это всё потому, что сегодня рядом со мною человек, который может заставить меня улыбнуться, — перепевает Джексон на свой лад их новую песню и пихает заметно смутившегося Джебома локтем под локоть. — Обещаю: во время выступлений буду улыбаться. — Лучше пообещай, что будешь улыбаться всегда. Лучше пообещай, что всегда будешь рядом. 09:40 pm Они сидят совсем рядом, касаются друг друга коленями и локтями, делятся последними новостями, смеются над прошлым и совсем не следят за мелькающими кадрами случайного фильма. Джексон откровенно клюёт носом, но спать упрямо не уходит, прячет в темноте свои красные от усталости глаза и находит всё новые поводы не расходиться. Несколько раз ему кто-то звонит, но он не отвечает — вспыхивает сухой спичкой, бранится безобразно и, в конце концов, отключает на телефоне звук. Джебом не помнит, чтобы хоть раз видел его настолько вымотанным. Джебом не помнит, чтобы хоть раз скучал по нему так сильно. Рухнув мешком обратно на диван, Джексон случайно наваливается на Джебома слишком сильно и тут же стыдливо пытается отодвинуться, чуть не скатываясь на пол. Такой растерянный и, наверное, впервые в жизни неуверенный в том, что делает. Джебом силой укладывает его спиной себе на грудь, чувствует, насколько он подрагивающий от внутреннего напряжения, совсем неспокойный. И замёрзший. Дотянувшись до брошенного пледа, Джебом накрывается им кое-как и, помедлив, обхватывает непоседливо ёрзающего Джексона поперёк груди. Сидеть с ним вот так — смущает, Джебом вообще не уверен, что теперь имеет на это право, но это единственный известный ему способ заставить его замедлиться. — Как думаешь, она меня помнит? — Спрашивает вдруг Джексон и кивает туда, где, свернувшись клубком, дремлют сытые кошки. — Нора. — Не знаю, столько лет прошло с вашей последней встречи, — честно отвечает ему Джебом. — Но можно попробовать сегодня оставить дверь в твою спальню приоткрытой. Джексон тихо смеётся, и его смех щекоткой отдается у Джебома внутри. Приятно. — Признайся хотя бы теперь: когда она приходила спать ко мне, ты забирал её из ревности, а не потому, что она грызла все провода, что находила. — Ты бы так не считал, если видел, как Марк тогда орал и кидался в меня нерабочими наушниками, — не сознаётся Джебом. Он действительно не ревновал, ему просто нравилось в то время сидеть с ним спящим рядом, и шкодящая Нора была простым и понятным предлогом. — И я всегда говорил, что Нора — наша общая кошка. Зачем мне её у тебя было забирать? — И поэтому держал её запертой в комнате, в которую нельзя было попасть. Джебом смешливо фыркает Джексону в макушку, и легко раскачивает его из стороны в сторону. — Мы не виделись год, и первое, что делаем — ругаемся без повода. Такая стабильность очень успокаивает, не находишь? — Это ещё что. Джинён за обедом опять мне припомнил, как мы с Бэмбэмом ходили есть мясо без него, — бормочет Джексон сонно, подтягивая плед выше. Голос его почти не слышно. — Если ты не прекратишь меня укачивать, я усну. — Это и есть мой план. Чтобы ты поспал. — Неудобно же. — Тебе лежать неудобно? — Тебе. Тебе так никогда не нравилось. Зажмурившись, Джебом вдыхает крепкий запах парфюма, трогает сильные руки Джексона, его широкие запястья, сухие ладони с шершавыми мозолями на подушечках пальцев, и сходит с ума от тоски. От вины. Он всегда считал, что влюбленность — это просто момент, ослепляющая эмоция, которая со временем перерастает в привязанность. Думал, что любовь — это выработанная день за днём привычка. Привычка, неотвратимо умирающая от долгой разлуки. Верил, что другое сильное чувство вспыхнет только тогда, когда прошлое уже безвозвратно угаснет. Но спустя триста восемьдесят дней держа Джексона в своих объятиях, слушая биение его сердца, звук его уже мерного дыхания, Джебом понимает, что всё ещё его безусловно любит. Переносицу нестерпимо печёт, а грудь разрывает от порочной нежности, дышать становится невыносимо. — Сыни, спасибо, что вернулся, — шепчет он тихо, когда Джексон обмякает в его руках. Джебом почти уверен, что тот так и не спит — просто лежит неподвижно с закрытыми глазами, но рад сейчас обмануться. — Надеюсь, ты помнишь: как бы тяжело ни было, как бы далеко мы ни были друг от друга, чтобы ни случилось… — Он несмело переплетает их пальцы и осторожно прижимается губами к виску. — Я никуда не денусь. Всегда здесь. Жду тебя. 11:51 pm Джексон просыпается от того, что что-то давит ему на грудь. Что-то маленькое, подвижное и очень тёплое. И снова у него дежавю, только теперь он точно уверен, что это уже происходило не раз и не два. Он аккуратно придерживает мурчащую у него на груди Нору, гладит её по загривку и закусывает свою победную улыбку. Не важно — правда ли она его вспомнила, или это простое совпадение, никто не запретит ему думать, что всё — как прежде. Никто не запретит ему хоть немного побыть счастливым. Придавленный им Джебом сопит горячо ему прямо в ухо, он больше его не обнимает, но продолжает держать за руку вспотевшей уже ладонью. Ему очевидно жарко под пледом, неудобно, и скорее всего наутро у него будут болеть шея и спина. По-хорошему, его надо бы разбудить и отпустить спать в кровать, но Джексон — чёртов эгоист. Это только его момент, и он выжмет из него максимум. Спустив Нору на пол, Джексон садится на предательски срипнувшем диване и, до замершего сердца боясь Джебома разбудить, укладывает его нормально, и сам втискивается рядом. Места для двоих маловато, последний раз в такой тесноте они спали вместе ещё в то время, когда жили на пяти квадратных метрах и спорили из-за вентилятора. То были отличные дни. Жаль, что они их по-настоящему не ценили. Всполохи от так и работающего телевизора раскрашивают спящего Джебома разными цветами. Его сильно отросшие волосы спадают на лицо, и Джексон заправляет пару особо непослушных прядей ему за ухо. Он сумасшедше красивый сейчас, и только для него одного. Джексон осторожно подхватывает его под затылок и устраивает у себя на плече. Так, как им всегда нравилось лежать вместе. Что-то блестящее вываливается у Джебома из кармана. Вроде какие-то бусы. Джексон подхватывает их прежде, чем они стекут в щель между диванными подушками. В мигающем свете телевизора он рассматривает переливающийся перламутр и металлическую пластинку с выдавленным на ней сердечком, и закусывает губу. Где-то, должно быть, у этих глупых бус есть пара. Ревность и зависть вдруг накрывают волной, а потом так же резко отступают, как море при отливе. У них с Джебомом никогда не было ничего подобного. Они, если уж быть честным, даже не дарили друг другу на праздники подарки, не считая той тетради, что Джебом в итоге сжёг. Но, если так подумать, зачем? У них всегда всё было на двоих, их всегда объединяло гораздо большее, чем парные футболки или браслеты. И — так или иначе — они всегда будут друг у друга. Джексон заталкивает ожерелье Джебому обратно в карман, и понимает, что он на самом деле больше не спит, а сердце у него заполошно колотится. Джексон чувствует эти удары сквозь рёбра и ему от них больно. Конечно, от них. Он успокаивающе гладит Джебома по затылку и напряжённой спине, прижимает его к себе крепче. — Джебом, — шепчет он, целуя его в макушку, как делал сотни раз прежде. — Я тоже тебя жду. Впервые за год Джексон зовёт его просто по имени. И Джебом его не исправляет. 16 июля 2022