Love.

Don't leave me, loving you Whatever you do Don't leave me, loving you If you tip toe out in the morning, I need a warning If you don't feel it, too But whatever you do Don't leave me, loving you If you're out of this when I'm all in, I need a warning Jackson Wang — LMLY Next to your body save a place for me Lost in the moment waited patiently Next to your body save a place for me Don’t lose the beat of the tempo Don’t fall too deep in your mental Start off slow hands and then it’s fast pace Say I’m your number one I don’t do last place Jackson Wang — The Moment

Джебом приезжает к нему из своей студии уже поздно вечером. Очевидно измотанный, но при этом чересчур импульсивный, перевозбуждённый. Едва не опрокинувшись через оставленный раскрытый чемодан в прихожей, он сразу бросается в ванную и проводит там почти час, подставив затылок под прохладную воду. Заглянув к нему, Джексон ничего не спрашивает, а только оставляет для него полотенце и сменную одежду на краю раковины и выходит. Он видел ночью в его соцсетях пост про головную боль, какие уж тут могут быть ещё вопросы. — Как продвигаются сборы? — спрашивает Джебом, выйдя из ванной и оглядывая окружающий бардак. У него в руках измятая майка, которую он не стал надевать, в глазах — вселенская тоска. — Судя по всё ещё пустому чемодану в прихожей: не очень успешно. Вещи Джексона валяются по всей квартире уже неделю. Все эти семь дней он пытается начать собираться для отъезда, но никак не может заставить себя. Когда он впервые прилетел в Сеул, у него с собой были поездившая по миру спортивная сумка и три чемодана. В тех трёх заботливо сложенных мамой чемоданах тогда помещалась вся его семнадцатилетняя жизнь, состоящая в основном из кучи кроссовок, кепок, счастливых трусов и семейного фото в рамке. Теперь, через десять лет, когда он, наконец, возвращается действительно надолго, Джексон не знает, что ему следует забрать с собой. Ему, на самом деле, ничего и не нужно: он летит домой. К семье, к друзьям, к своей команде. У него там и так есть всё, что делает его по-настоящему счастливым. — Представления не имею, как Марку удалось вывезти всю свою огромную квартиру за три дня. Это просто нереально, — Джексон стаскивает с кровати покрывало вместе с разложенными поверх любимыми футболками и влезает на постель, возится с подушками. — Как голова? Ляжешь? — Марка вывозила компания для переездов. Та же, что перевозила Бэмбэма из общаги, помнишь? — Джебом бросает свою майку на кресло, аккуратно садится на постель, а потом придвигается к Джексону ближе, осторожно уперевшись ему голой спиной в грудь. — Бедные ребята, они, наверное, и не думали, что можно вместить столько барахла в одну комнату. — Не помню, — выдыхает ему в мокрую после ванной макушку Джексон и целует в висок. Он нихрена не помнит, потому что те полгода 2017 года предпочёл забыть, как страшный сон. — Так как твоя голова? У меня точно что-то было в аптечке… — Всё в порядке. Наверное, я бы даже выпил с тобою чего-нибудь покрепче. Прямо в кровати они пьют обжигающий горло виски, лениво болтают о какой-то ерунде, нарочно избегая бесед об уходе из агентства, непонятном будущем и субботнем рейсе Сеул-Пекин, пытаются в третий раз посмотреть посоветованный Джинёном фильм и в третий раз сдаются на двадцатой минуте. Этот меланхоличный артхаус оказывается слишком артхаусным даже для любящего глубокомысленную тягомотину Джебома. После второго стакана Джексон решается включить свои новые демо-записи, хотя раньше никогда этого не делал. За столько лет он, если быть честным, так и не научился принимать критику, а Джебом с его патологической честностью так и не научился никого щадить. Он молчаливо слушает его последние музыкальные скетчи и сомнамбулически отстукивает ритм мелодии по колену. Взгляд у него в этот момент остекленевший и направлен не в мигающий экран немого телевизора на противоположной стене, а куда-то внутрь себя. Можно подумать, что Джебом уже просто порядочно пьян, но Джексон знает сколько тому нужно, чтобы по-настоящему напиться. Помнит он ещё их с Джинёном долгую дорогу с едва ворочающим языком Джебомом на руках. Это теперь о ней смешно вспоминать, а тогда им, заблудившимся среди ночи в незнакомом районе, было вовсе не до смеха. Музыкальные дорожки заканчиваются, а так и молчащий всё это время Джебом отмирает. Он отставляет свой стакан с почти нетронутым виски на прикроватную тумбочку и тянется к Джексону, целует его так, как они всегда целуются на прощание — медленно и долго, а потом, глядя на него прямо, произносит тихо: — Думаю, нам стоит расстаться. Его слова повисают в воздухе и тут же обрушиваются тяжёлыми глыбами вниз, оглушая своим грохотом. — Думаю, ты слишком много думаешь, — враз севшим голосом парирует Джексон. — От того у тебя и голова часто болит. Он пытается отшутиться, но сам себя не слышит. Потому что когда разбивается сердце, уши наполняет звон. — Ты уедешь… — Джебом прикрывает глаза устало. Кажется, что он был в этом моменте уже тысячи раз и смертельно устал от этого разговора ещё где-то на первой сотне. — И меня больше не будет в твоём расписании. Джексон кладёт ему ладонь на грудь, чувствуя, как бьется его сердце. Пульс спокойный, дыхание ровное. Джебом перед ним сдавшийся и уже смирившийся. — А если я — против? — Буду просить тебя, пока не согласишься, — Джебом гладит его по щеке так осторожно, словно прикосновение может ранить. — Джексон, я… Не хочу больше расставаться по телефону. Ауч. Его слова ощущаются хлёсткой пощёчиной; она не отрезвляет, а вышибает напрочь дух. Надавив Джебому на плечо, Джексон опрокидывает его на спину, нависает сверху. Сгорая от стыда за себя прошлого, он лихорадочно ищет слова, которые сейчас всё исправят, но у него выходит только безнадёжное: — Ты же собирался за нас бороться! — Я не смогу бороться ещё и за нас, — Джебом морщится из-за его крика и прячется за предплечьем. — На всё разом меня просто не хватит. — Посмотри на меня. Джексон боится, что будет звучать жалко, но выходит ещё хуже: просьба походит больше на грубый приказ. Джебом медленно убирает руку и смотрит на него снизу вверх. Его взгляд просто умоляет сдаться, умоляет отпустить его без боя. Потому что на всё разом его не хватит. Джексон смотрит ему в глаза и не может дышать. Он знает, насколько Джебом сильный, ему всегда так просто довериться, так легко подчиниться, отдаться. Он так привык видеть этот его созданный несгибаемый образ, что совсем позабыл, насколько Джебом на самом деле уязвимый, нуждающийся в заботе. В заботе, которую Джексон не сможет ему дать. Они сумасшедше целуются, пока хватает дыхания. Джексон злится на мешающиеся им подушки и подвернувшееся под ногу одеяло, с силой стискивает Джебому бока и напряжённые бёдра, сцеловывает его стоны и стонет сам ему в губы «Хочу тебя». Вместо ответа Джебом принимается стаскивать с него футболку, прижимается голой кожей к коже и подставляет доверчиво солёную шею. Он принимает Джексона всего: его жадные губы, горячие руки, пальцы. Не отталкивает, когда он делает ему по-настоящему больно. Обнимает подрагивающими руками, зарывается пальцами в волосы и подаётся навстречу. В каждом их движении, в каждом поцелуе — привкус отчаяния, горький привкус неотвратимой разлуки. Они держатся друг за друга до самого конца и после ещё долго не могут расцепиться, надышаться друг другом. Немного остыв, Джексон меняет их местами, позволяя липкому от пота Джебому лечь себе на грудь. Он тяжёлый, а взгляд, которым он на него смотрит, ещё тяжелее. Джексон гладит расслабленного Джебома по влажной от испарины спине, считает его родинки, сбивается, и начинает всё заново, боится заснуть раньше, чем уснёт он. Боится проснуться уже без него. Джебом, должно быть, слышит его мысли, потому что, чуть приподнявшись на локте, говорит сипло: — Спи. Я никуда не уйду. Поверив ему, Джексон прикрывает веки и моментально засыпает.

***

Укрытый одеялом Джексон просыпается среди ночи. В спальне темно и тихо, телевизор выключен, балконная дверь чуть сдвинута в сторону, и из-за этого в комнате ощутимо прохладно. Джебому, видно, опять нечем дышать. Перевернувшись на бок, он натыкается взглядом на пустоту и кладёт ладонь на свободное место рядом. Постель уже остыла, но всё ещё пахнет Джебомом. Всё-таки ушёл. Спихнув одеяло с кровати, Джексон садится, вслепую находит на прикроватной тумбочке стакан с плещущимся внутри чужим виски и залпом его осушает, каменея от вселенской тоски. В левой части груди болит так, словно оттуда вырезали что-то тупым ножом. Хочется напиться. Так напиться, чтобы отключиться, а на утро страдать от похмелья и не чувствовать ничего, кроме головной боли и выворачивающей наизнанку тошноты. Еле передвигая ноги, он тащится до гостиной, где в импровизированном баре у него всё ещё есть, что может помочь ему сегодня забыться. Из гостевой ванной доносится звук льющейся воды, а под неплотно прикрытой дверью сияет полоса света. Джексон осторожно открывает дверь и шумно выдыхает от облегчения. Потому что Джебом никуда не ушёл, а просто решил устроить ему второй сердечный приступ за одни сутки. Его дико хочется ударить, но вместо этого Джексон втискивается к нему в душевую кабину и тесно прижимается со спины. Чуть тёплая вода бьёт по макушке, попадает в нос и рот, но Джексон скорее захлебнётся, чем разомкнёт объятие. Джебом убавляет напор и, даже не обернувшись, непонятно как считывает всё, что Джексон хотел бы ему сказать, но никогда не скажет, чтобы не выглядеть в его глазах ещё большим идиотом, чем он, должно быть, и так его видит. — Не хотел тебя разбудить шумом воды, — объясняется он спокойно, тянется за мочалкой на полочке и, замерев в нерешительности на миг, всё-таки бубнит смущённо: — Думаю, вдвоём нам тут будет неудобно. Джексон кивает и утыкается ему лбом в затылок, стоит так немного, зажмурившись, и после нехотя шагает из душевой кабины на залитый водой холодный пол. Обтирается наспех, обматывает полотенце вокруг бёдер и выходит из ванной. Сидя под дверью и слушая грохот воды, он думает, что надо было чаще спать с Джебомом рядом, чтобы его голова лежала у него на груди, целовать его сонного, чаще обнимать, пока он позволял себя обнимать. Все их прошлые ссоры теперь видятся нелепыми и пустыми. Какой от них толк, если можно было просто провести всё то время вместе. — Сыни, ты забрал моё полотенце! — Я… Я сейчас, — отзывается Джексон, вздрогнув, и растирает лицо. — Сейчас вернусь. Среди горы постиранных вещей он находит другое полотенце и влезает в первые попавшиеся под руку в гардеробной майку и штаны. С волос противно течет по шее, майка тут же промокает у ворота, но Джексон не обращает на это внимания. В ванной он накидывает полотенце Джебому на голову, лохматит ему волосы, пока тот не начинает в шутку отбиваться, и после упирается лбом ему в плечо. Джебом пахнет местным гелем для душа — приторно-сладко, и становится тоскливо от того, что пахнет он не своей странной ёлкой, запаха которой Джексону так всегда не хватает дома. Свет в этой ванной не очень удачный, из-за него Джексон кажется себе в отражении зеркала ещё более уставшим, чем есть на самом деле. Джебом из зазеркалья тоже замученный: с тёмными кругами под глазами, как-то незаметно снова сильно похудевший и поэтому скуластый, с обозначившимся рельефом мышц на животе. У него сейчас одна за другой съёмки для журналов и бесконечные интервью, в которых с присущей ему честностью он рассказывает о всех принятых ими почти единогласно решениях и с выученной годами скрытностью умалчивает о будущих планах. На шее, у ключиц, на рёбрах у него заметно краснеют пятна. Джексон осторожно проводит по этим завтрашним синякам пальцами и досадливо цыкает: — Вот дерьмо… И сразу: — Прости меня. Джебом глядит на него сквозь зеркало и накрывает его лежащие поверх живота руки своими, дёргает красную нитку у Джексона на запястье и переплетает их пальцы. Такой расслабленный и сонный, абсолютно обнажённый перед ним. Безумно красивый. Заслуживающий чего-то большего, чем короткие редкие звонки среди ночи, заслуживающий понятного будущего. Свободы. Джексон целует его в шею и за ухом, дышит им напоследок, старается запомнить вкус его кожи. В горле стоит ком, а солнечное сплетение болит так, будто на грудь упала бетонная плита. Очень хочется спросить, будет ли Джебом звонить ему, будет ли ждать его теперь, когда между ними не просто километры, а обдуманное решение идти разными дорогами. Будет ли требовать опять звать его «Хён». Но Джексону страшно услышать не то, что желает, и он только сипит тихо: — Это конец? — Думаю, это возможность для каждого из нас начать всё заново.