Займемся историей?

      Трудности, связанные с повреждениями Хенджина только начинались. Парень был сильно ограничен в движениях из-за болей, сопровождавших почти любые действия и риска расхода швов, поэтому ему очень сильно приходилось полагаться на Феликса. Он мог сам поесть, но вот снять одежду для него уже было довольно проблематично. Да и писать и рисовать долго он не мог.       Феликс стал часто задерживать свой взгляд на бинтах, покоившихся на руках брюнета. Они вновь и вновь напоминали ему о том, что он чуть не лишился любимого человека. Даже зная, что все позади, парень каждый раз невольно вздрагивал от мысли о том, что могло бы быть. Когда пришел день, когда Хенджину нужно было в первый раз поменять бинты, он попросил Феликса помочь, тот, конечно, без раздумий согласился. Парень старался делать все максимально аккуратно, чтобы не причинить брюнету боль и не повредить швы. Когда он до конца размотал повязки его взору предстали длинные тонкие горизонтальные линии швов, что отливали железом, а под ними скрывались красноватые полосы будущих шрамов, оставленные лезвием. Картина, конечно, жутковатая. Ликс поинтересовался, нужно ли их мыть, на что Хенджин ответил положительно и сказал, что может справиться с этим и сам, но Феликс настоял на помощи. Парень серьезно думал, что блондин будет просто стоять и смотреть на его попытки что-то сделать? Естественно, нет. Феликс и не думал делать все за Хенджина, просто понимал, что сейчас у того вряд ли что-то получится, тем более если действия будут сопровождаться болью. И к тому же, он просто хотел помочь. Итак, Хенджин объяснил, как надо мыть швы и, Феликс приступил к делу. Как он ни старался делать все максимально аккуратно, по возможности стараясь не задевать швы и тем более шрамы, он все же пару раз услышал от Хенджина тихое шипение, означавшее, что тому все же больно. Ликс извинялся, на что парень говорил, что все нормально и ничего страшного. Успешно закончив с мытьем, Феликс также вполне успешно перевязал швы. Отлично, дело сделано. Парень явно еще не один раз проделает подобные действия в будущем, но блондин был не против. Ему хотелось, чтобы Хенджин скорее поправился.       Брюнет был бесконечно благодарен парню за помощь, без него весь этот процесс был бы намного дольше и болезненнее, а благодаря Феликсу все прошло быстро. Брюнет направился за Ликсом в комнату, и когда тот лег на кровати, пристроился рядом. Блондин читал какую-то книгу, но, поскольку Хенджину было скучно просто лежать, а доставать парня не особо хотелось, то он тоже присоединился к занятию Феликса. — Ликс, — позвал Хенджин. Ему вновь стало скучно просто лежать и читать, тем более, он хотел поговорить или просто подурачиться. — М? — спросил тот, не отрываясь от книги. — Я тебя люблю, — произнес брюнет. Ему почему-то вдруг захотелось, чтобы Феликс непременно об этом узнал. После сказанного, парень аккуратно взял руку блондина, переплетая их пальцы, за чем последний внимательно наблюдал. — Я тоже тебя люблю, Джинни, — наконец ответил Феликс, когда их пальцы сцепились друг с другом.       А после этого последовал поцелуй, первый за долгие дни, настоящий и такой живой. В нем смешались и переживания, и тревоги, и тоска, и радость встречи, и чувство того, что тот, кого ты любишь наконец-то рядом. Он жив, с ним все хорошо и он по-прежнему любит тебя, а ты его. Их губы касались друг друга нежно, будто боясь спугнуть, оттолкнуть. Нежно будто это и не губы вовсе, а самый драгоценный камень, что существует в этом мире, и одно неверное движение может обратить его в прах. Они касались друг друга нежно, боясь ранить, причинить боль, напугать. Страстно будто не виделись целую вечность и наконец момент долгожданной встречи настал, и они не могли насытиться друг другом. Им было мало. Вновь стало мало, катастрофически мало друг друга. Расстояния между ними тоже было так мало, что дышать становилось трудно. И вновь хотелось большего. Хотелось отдаться без остатка, раствориться друг в друге, без жалости растерзать себя и вручить партнеру. Но о большем можно было пока только мечтать, валяясь без сна в ночи. Иначе у Хенджина, опять же, могут разойтись швы и тогда уже будет не до чего-то большего. Как только их поцелуи стали набирать обороты, Феликс слез с брюнета и вновь устроился рядом, задавая все тот же ленивый темп, который был у них в начале. Так хочется большего, но нельзя. Пока нельзя.       Вечер пролетел незаметно, а за ним наступила ночь. Как хорошо, что завтра выходные и Хенджину не придется просыпаться в одиночестве. Так приятно открывать глаза, зная, что рядом кто-то есть. Парень долго не мог уснуть. Он старался не думать о произошедшем недавно, но именно ночью эти мысли обретали силу, становились более выраженными, без спроса залезали в голову, оставаясь там. Он чувствовал вину за то, что сделал. Стыд. Даже, порой, отвращение. Коктейль неприятных эмоций бурлил внутри, заставляя давать самым нелестным мыслям власть. Стыд. Стыд. Стыд. Перед Феликсом. Парень ведь так дорожит им, а Хенджин берет и делает такое. Разве это уважение, разве это любовь? Как можно любить его, Хенджина, после такого? Но Ликс же любил... Казалось, любил даже сильнее, чем до этого. Казалось, с каждым днем любил все больше. Брюнету тысячу раз хотелось извиниться перед парнем, хотя, даже этой тысячи было бы мало. Да что там, миллион бы тоже считался ничтожным. Отвратительное чувство. Эти мысли бы так и сожрали бы Хенджина живьем и делали бы это каждую ночь, если бы не тихо посапывающий рядом Феликс, который являлся опровержением всех гнустных страхов парня. Он лишь своим тихим дыханием успокаивал ненасытных демонов, имя которым «Вина», «Тревога» и «Стыд». Он давал надежду, что все будет, действительно будет хорошо. И рядом с ним, несмотря на все свои переживания, Хенджин все же вскоре засыпал, проваливаясь в блаженный сон без сновидений.       А вот для Феликса такая роскошь стала лишь мечтой. Парню почти каждую ночь снились кошмары, и центром этих кошмаров был один человек — Хенджин и его смерть. Каждую ночь он теперь просыпался в холодном поту, напуганный тем, что ему снилось. В каждом таком сне он видел, он чувствовал, как Хенджин умирает прямо у него на руках, не дотянув до прихода врачей всего пару мгновений. И каждый раз блондин просыпался и видел рядом живого Хенджина и с трудом успокаивался, осознавая, что только что увиденное было лишь сном, а с брюнетом все хорошо, вот же он, спит рядом.       Утром Феликс, как обычно помог Хенджину сменить бинты, а затем попрощался с ним и настоятельно попросил писать или звонить, если вдруг что-то случится, и ушел гулять с Бан Чаном. Брюнет же еще долго лежал на кровати, размышляя о чем-то. Главным предметом его мыслей был Чанбин, и то, что парни уже очень давно не общались. Хенджина тяготила мысль о том, что ему приходится скрывать что-то от близкого человека, ведь делать этого так не хотелось, и, в конце концов, парнем было принято решение поговорить с Чанбином обо всем, что произошло в его жизни. Ведь тот даже не знал причины, по которой брюнет не ходит в школу последние дни. Парень открыл Телегу и написал: «Слушай, надо встретиться, поговорить. Давно не виделись». «Согласен, го. Надо же обкашлять все наконец. Через час?» — пришло в ответ. «Да, давай», — согласился Хенджин, и, какое-то время полежав, встал с кровати. Предстоит одеться самому так, чтобы ничего себе не повредить. Задача, отнюдь, не простая, но не может же брюнет вечно полагаться на Феликса.       Парню нужно было лишь накинуть на себя куртку и запрыгнуть в ботинки. С обуванием особых проблем не возникло, спасибо ложке для обуви. А вот с курткой пришлось попотеть. Он аккуратно и медленно просовывал руки с рукава, стараясь почти не сгибать их. Получалось плоховато, но, хотя бы, получалось. Через минут пять неимоверных усилий, у Хенджина получилось надеть на себя верхнюю одежду, и, теперь можно было смело выходить. Парень начал немного нервничать, направляясь к месту встречи. Все-таки рассказывать то, что он собрался будет тяжело... Они всегда встречались в одном и том же дворе через пару кварталов от школы, не сговариваясь, просто знали, что если назначена встреча, то искать друг друга нужно именно там. — Привет, — радостно произнес Чанбин. Он явно был рад встрече. Парень протнул руку, дабы пожать ее Хенджину, но тот не стал этого делать, чему парень очень удивился, — Что с тобой стряслось-то? Даже руки пожать не хочешь... — Да я бы с радостью, — ответил Хенджин, — Только вот для меня это будет немного болезненно, — его встретил непонимающий взгляд, на что брюнет закатал рукав куртки и показал бинты, — Вот по этой причине. — Что случилось-то? — удивленно поинтересовался Чанбин. — Вот об этом и о кое-чем еще я и хотел с тобой поговорить. — Что ж, слушаю. — В общем это, — он взглядом указал на руки, — Это... Попытка суицида, — а это было сложнее, чем брюнет ожидал. Произнести это вслух как-то даже страшно. — Чего? — не понял Чанбин, — Ты когда успел? И... Из-за чего?... — парень явно был в шоке, не ожидая услышать такого от друга. — Помнишь, мы пробник писали по истории? Ну, ты не писал, это да. Но мне-то надо было. Я к нему долго готовился, не спал ночами и на самом пробнике в обморок упал. — Нихуя себе ты... И ради чего так убиваться было? — О результатах сообщали родителям. — А, ну тогда все понятно, но все равно жесть. Не помню, чтобы ты хоть когда-нибудь так старался, как ты говоришь. И как? — Шестьдесят четыре балла, — произнес Хенджин и внутри себя вновь усмехнулся и одновременно поругал себя за такое нещадное отношение к себе из-за этих несчастных баллов, — Ну и как ты можешь понять, ей это не понравилось. Как обычно, крики, скандалы. Но в этот раз она мне прямым текстом сказала валить куда подальше. А я это слишком сильно воспринял, но ушел к Ликсу. — Так, погоди, а Феликс тут причем? — И про это тоже нужно сказать, но чуть позже, — Чанбин кивнул, ожидая объяснений, — Но в тот момент у Ликса я поддержки не нашел, наоборот, мне показалось, будто он меня предал. И я вернулся домой, мать ушла. А там уже переклинило окончательно и потом, как мне Ликс говорил: скорая, больница, неотложка. Как-то так. — Это, конечно, пиздец, бро. Навалилось на тебя знатно. Сейчас-то получше? — Ага. — Это ты из-за рук в школу не ходишь? — Да, тяжело и больно долго писать и делать что-либо, да и швы еще не сняли. — Жесть, в общем, я так понимаю, — подытожил Чанбин, — Что ж ты не рассказывал-то? — справедливо обиженным голосом спросил он, — И при чем тут Феликс? Вы вроде с ним только историей занимаетесь. — Прости, думал, ты не поймешь... — Что значит «не поймешь»? Хенджин, тебя походу реально переклинило раз ты на полном серьезе думал так, — вынес вердикт парень, — Мы же друзья, я всегда пойму тебя и приму. Всегда. Но вот за то, что ты ничего не говорил, мне, конечно, обидно. — Извини, Чанбин, еще раз, извини. — Ну, ладно, прощу, если ты наконец расскажешь, что во всей этой истории делает Феликс, — смягчился тот, — Я вот этого не понимаю. — Тут такое дело, — об этом сказать было даже тяжелее, чем о том, что он пытался покончить с собой. Слишком уж страшна неизвестность, — Мы с Ликсом... Как сказать-то... В общем... Вместе, — и брюнет неосознанно отвел взгляд, лишь бы не видеть лицо Чанбина сейчас. В молчании прошло много времени, бесконечность, наполненная звенящей и давящей тишиной, как показалось Хенджину, когда его друг наконец спросил: — И... Давно вы?... Вместе... — он явно еще был в шоке от услышанного, но раз не проявлял агрессии по отношению к этой теме, значит можно было надеяться на лучшее?... — С того момента, как я от тебя отсел, — ответил Хенджин, — Прости, что не говорил раньше, мне было страшно признаться в этом... — Так и вы типа целуетесь, там, все такое? — недоуменно спросил Чанбин. — Типа того. — Ого, — задумчиво протянул парень, — Мне трудно это понять. Что это такое и как это, но... Ты ведь рад? — Да, безумно. — Тогда я постараюсь тоже радоваться за тебя, — у Хенджина камень с души свалился. И тут же он подумал про себя, как он мог сомневаться в Чанбине?... — Для меня это, конечно, очень непривычно и непонятно, и странно. Ну, ты понимаешь, да? — брюнет кивнул, — Но мы ведь друзья, а значит должны друг друга поддерживать, поэтому дай мне время и я привыкну. — Спасибо, Чанбин, — выдохнул Хенджин, — Правда, спасибо. — За что? — поинтересовался тот. — За то, что ты мой друг. — О, ну, не стоит благодарности, — театрально произнес Чанбин, и парни рассмеялись. Напряжение, вызванное их разговором спало.       Немного погодя, Хенджин рассказал и про смерть отчима и сопутствующие этому обстоятельства, на что Чанбин пособолезновал. Долго мусолить эту тему они не стали, так как им не хотелось больше говорить о грустном. После этого они еще долго разговаривали уже обо всем, что придет в голову и постоянно смеялись с шуток, которые сами же и придумывали прямо на ходу. Все стало, как обычно. Как было всегда. Как и должно быть. Когда просто сидеть стало холодно, парни принялись ходить по району, чтобы согреваться, зима же, как никак. В очередной раз, как они смеялись из-за чего-то, у Хенджина зазвонил телефон. Парень тут же подумал, что это, наверное, Феликс звонит поинтересоваться, куда ушел брюнет, но нет, это была мать. Что ей вдруг понадобилось? Парень с неохотой поднял трубку. — Послезавтра сорок дней, — она не дала ему даже сказать банальное «алло», сразу вывалила то, что хотела, — Ты придешь? — Не знаю, — Хенджин действительно был не уверен, что ему стоит идти, ведь после того, как он попал в больницу мать ни разу даже позвонила с криками. Она будто делала вид, что у нее нет сына, — Мне швы нужно в этот день снимать, — хорошо, если бы это было просто отмазкой, но это было правдой. В этот день швам будет десять дней и это максимальный срок их ношения, поэтому тянуть нельзя. Да, и к тому же, день снятия назначает врач, а не пациент. — Лучше тебе, конечно, прийти. — Почему? — услышать это было для брюнета шоком. Зачем он вдруг там понадобился? Неужели?... — Я отдам тебе карточку с накоплениями, которую он тебе оставил. А потом можешь не приходить, — ну, конечно, что еще было ожидать? Реально, стоило разве надеяться на то, что этот человек изменится? Пф, можно было придумать анекдот получше. — А, понятно, — только и смог ответить Хенджин, — Постараюсь быть вовремя.        Даже не попрощавшись, мать скинула звонок. Брюнет еще какое-то время стоял и не особо понимал, что произошло. Из потока мыслей его вырвал Чанбин: — Зачем она позвонила-то? — Послезавтра сорок дней, а мне швы в этот день снимать. Она сказала, что отдаст мне карту его. — Про карту ты ничего не говорил. — А, бля. Ну, в общем, там деньги, которые он мне оставил на образование, — его встретило ошеломленное лицо Чанбина, — Да, я сам в ахуе был, когда узнал. — Это же охуенно. — Да, — согласился Хенджин, — Справедливая плата за мои страдания. — Хм... Вполне, если рассуждать с этой точки зрения. — Только знаешь, — задумчиво произнес брюнет, — Она говорила это так, будто когда она отдаст мне карточку, то я ей больше не сын. Или мне так показалось... Не знаю... — Да нужна тебе такая мать, что отказывается от тебя при первой же возможности? — Но все равно как-то грустно. Быть сиротой при живой матери. — Согласен, — сказал Чанбин, — Но может оно и к лучшему? — Может...       Они еще какое-то время погуляли, но затем пришло время идти по домам. Феликс уже написал парню, интересуясь, где он, на что брюнет ответил, что уже направляется домой. Хенджин шел в подавленном состоянии. Осознавать, что мать от него окончательно отреклась было сложно. Он привык, что она хоть и постоянно злится, орет, кричит, бьет его, но она есть. Где-то там в старой, пропитанной алкогольным запахом квартире, она есть и она вроде как иногда ждет Хенджина домой. Но теперь это будто исчезло, ускользнуло из рук, рассыпалось, словно песочный замок, смытый волной. Это тяжело, отрывать от себя эту часть, несмотря на то, что она словно опухоль, все равно тяжело. Ведь на месте этой опухоли образуется рана, кровоточащая рана, что будет долго заживать. Кажется, именно это и происходило с Хенджином.       Дома это не укрылось от Феликса. Парень заметил, что брюнет как-то слишком уж молчалив. Это, как показала практика, всегда признак того, что с ним что-то произошло. Парень сидел на кровати и пытался рисовать, но выходило это с трудом. Блондин устроился рядом и, переведя внимание Хенджина на себя, спросил: — Джинни, что случилось? Ты какой-то подавленный. — Мать позвонила, — произнес тот, — Послезавтра сорок дней. И швы надо снимать тоже послезавтра. — Ты хотел пойти? — Да не то, чтобы, но она сказала, что отдаст мне тогда карту с деньгами, помнишь, я говорил? — Да, помню. И что ты думаешь? — Надо сходить, — ответил Хенджин и вновь замолчал. — Тебя что-то еще беспокоит, — не вопрос, а утверждение. От Феликса ничего не скроется, — Поделишься? — Ликс... Я не знаю... Она говорила так, будто отказывается от меня. И даже несмотря на то, что она меня не любила, все равно больно... — Джинни... Я тебя прекрасно понимаю, — произнес Феликс. Он ведь действительно отлично знал какого́ это, когда родная мать не любит тебя, — Это тяжело, но это нужно принять. Я знаю, тебе так хочется, чтобы это было неправдой, чтобы пустота внутри не болела, но, к сожалению этого не будет, — каждым своим словом Феликс то успокаивал, то резал самым острым ножом по больному. Но он был прав, он понимал, что переживает Хенджин, — И ты имеешь право обижаться, злиться и грустить. Это нормально. Только не закрывайся, хорошо? — Хорошо, — согласился парень и послушно упал в раскрытые специально для него объятия. Так тепло, так хорошо. Кажется, с Феликсом в любой точке мира, не важно где, будешь чувствовать себя дома, стоит ему лишь появиться рядом. В его объятиях спокойно, тепло, от них веет доверием и любовью. Все то, чего Хенджину так не хватало. Все, что ему так нужно. Слово «дом» у него стало ассоциироваться не с каким-то местом, а с человеком, в котором он его и нашел. И этот человек — Феликс. Феликс, который любит историю, который любит смотреть сериалы, который отлично готовит, который восхищается каждым рисунком брюнета, который любит Хенджина, безумно любит, до сумасшествия. Соглашаясь не замыкаться, парень обещал не только Феликсу, но и самому себе. Это, наверное, было самым важным.       Эти пара дней прошли незаметно, наступил момент, когда нужно было снимать швы. Хенджин немного нервничал, так как процедура могла быть болезненной, но Феликс, бывший рядом, успокаивал его, говоря, что тут наверняка нечего бояться. Они приехали в больницу, на стойке регистрации им сказали, что нужно будет подождать какое-то время, пока врач не позовет брюнета. Когда они уже сидели напротив двери кабинета, парня охватила паника, он даже сам не особо понимал почему. Это не скрылось от Феликса и он взял Хенджина за руку, начав поглаживать ее большим пальцем. Кажется, это, хоть немного, но успокоило парня. Наконец врач позвал его.       На удивление, все прошло быстро и довольно безболезненно. Хенджина попросили закатать рукава, с чем тот успешно справился, ведь это больше не приносило мучительной боли. Врач размотал бинты, осмотрел швы, а затем объявил, что сейчас снимет их. Хенджин хотел было зажмуриться, чтобы не видеть этого, но решил все же пересились себя и смотреть. В самом деле, ничего страшного не было, какое-то время, пока нить вытаскивали из кожи было неприятно, но терпимо. После снятия парню помоги обратно забинтовать руки и объяснили, как нужно ухаживать за ранами, как их мыть, чем обрабатывать. Брюнет все внимательно прослушал, даже записал некоторые моменты в телефоне и после этого был свободен. Они с Феликсом поехали домой. К Хенджину домой.       Одна неприятная процедура была позади, но теперь предстоялая встреча и не с кем-нибудь, а с матерью брюнета. Он немного переживал, так как, все же, не знал, что она может сказать или сделать, но, в целом, был спокоен. Парень был уверен, что это ненадолго, потому сказал Феликсу, чтобы тот шел домой. Какое-то время они поспорили о том, действительно ли стоит Ликсу идти домой, но в итоге Хенджин победил. Итак, брюнет зашел в дом, что когда-то называл своим. Он больше не чувствовал того, что это его дом. Это место было чужим, холодным, от него веяло опасностью, грустью, болью и отчаянием. Так не веет от дома, ведь дом — это тепло, радость, любовь, спокойствие и умиротворенность. Хенджин невольно мысленно возвратился к тем временам, к тем, казалось бы, таким далеким временам, когда они с Феликсом не то, что бы были врагами, но взаимно друг друга ненавидели. Брюнету было чудно́, как он мог так поступать с Ликсом. Будто это и не он был вовсе... Его голову также посетила мысль, что только с появлением блондина в его жизни, он обрел дом, настоящий дом. Это так странно, что, кажется, он всю жизнь будто провел в слепоте и только сейчас прозрел. От собственных мыслей его отвлек голос матери: — Держи, — сказала она и протянула Хенджину карточку, — Можешь идти. — Сразу выгоняешь? — поинтересовался парень. Такое холодное отношение было слишком даже для нее. — Не хочу иметь ничего общего с больным суицидником, — произнесла она и у брюнета внутри что-то с хрустом надломилось, — Делай, что хочешь, но ко мне не обращайся, понял? — М, — выдавил из себя Хенджин и поспешно ретировался.       Он чувствовал нарастающую боль, что крепко засела где-то внутри, рядом с сердцем. Или это есть его сердце, разбившееся на миллионы кусочков? Или там уже пусто? Ведь мать вырвала его живьем, не моргнув и глазом. Ее слова эхом отдавались в ушах и бешенным болезненным стуком в висках. Дышать вдруг стало невыносимо больно, будто он вдыхал огненное пламя, что сжигало его изнутри, а не прохладный морозный воздух. Своими словами мать буквально выбила землю из-под ног парня, лишив того душевного спокойствия, пускай даже и хрупкого и шаткого. Больно. Больно. Больно. Невыносимо больно. Неприятно. Обидно. Чертовски обидно. Что, что он такого сделал, чтобы заслужить подобное отношение к себе, что? Разве он не старался быть лучше, не старался воплотить ее мечты в реальность? Ее мечты... Ее. Мечты. Не его.       Это значит, что история и общага ему больше не нужны? Они ведь не имеют смысла, если он не будет исполнять мечту матери о его поступлении в ВУЗ. А что тогда делать? Уже ведь зима, изменить предметы по выбору нельзя, да и как подготовиться к новым за такой короткий срок? Это вообще возможно? По крайней мере, оно таким не кажется... И что теперь делать? Что? Идти по накатанной, как было до этого? Поступить в тот ВУЗ, отучиться и Бог с ним? Или начать все с чистого листа с минимальными шансами на успех? Идти по протопанной тропинке или упасть в пропасть? Как быть?... Непонимание. Растерянность. Страх. Коктейль из этих эмоций захлестнул Хенджина с головой, он будто разом потерял все ориентиры в жизни, потерял все. И как ему теперь жить? До этого у него был план, не важно, что составлен он был матерью, но хотя бы был. Теперь же в голове и в сердце пустота, пожирающая пустота. Хочется просто лечь в зарыться в одеяло, чтобы никогда больше не сталкиваться с этим бренным и жестким миром. — Джинни. Джинни! — наконец Феликсу удалось до него дозваться, и парень посмотрел на него, — Ты очень странно себя ведешь. Что случилось? — Прости, — рассеянно сказал Хенджин, — Мать сказала, что я волен делать, что хочу, — немного погодя, он добавил, — А еще, что она не хочет иметь ничего общего «с больным суицидником», — он показал пальцами кавычки. — Боже, блять, — выдохнул Феликс, — Да как так можно со своим ребенком обращаться? Я не понимаю. — Я тоже, Ликс, я тоже, — согласился брюнет. — По тебе это сильно ударило, — не то вопрос, не то утверждение. — Возможно, — уклончиво ответил парень. Он не мог признаться, что его мир рассыпался на мелкие кусочки. — Джинни, давай без вот этих уклонений от ответов, хорошо? Я за тебя беспокоюсь. — Ничего-то от тебя не скроешь, — констатировал Хенджин. — Да, — подтвердил блондин, — Пора бы тебе уже привыкнуть, между прочим, — после этих слов он заключил парня в объятия, — Как ты? — Плохо, — будучи так близко к Феликсу, будучи обнимаемым им, Хенджин просто не мог недоговаривать, тем более врать. Про себя он прозвал этот прием, иногда используемый Ликсом «игрой в честность». Ведь всегда, когда парень так делал, брюнет начинал говорить правду. Фишка заключалась в том, что он не видел Феликса, но чувствовал его присутствие рядом, его поддержку, и от того мог выговориться. Это действительно помогало, — Ликс, мне так хуево, честно. У меня будто мир вновь разрушился, я не знаю... Я ничего больше не знаю... Мне, по сути, больше нет смысла заниматься ни общагой, ни историей. Но что делать в том случае, если я ими не занимаюсь? А если занимаюсь, то для чего? Зачем мне это? Зачем нужна история? Зачем — общага? Для чего? Я не знаю, что меня ждет в будущем, я его просто теперь не вижу... — Джинни... Слушай, я в любом случае буду рядом, что бы ни случилось. Но я правда не знаю, как тебе нормально помочь, и мне немного хуево от этого... Может стоит продолжить готовиться к этим двум предметам? Сдать их и поступить с ними на какое-нибудь другое направление? А потом уже решить? Осталось слишком мало времени, чтобы успеть подготовиться к чему-то другому. — Спасибо, Ликс... Я ценю это, правда, — поблагодарил он парня. В такие моменты Хенджин начинал ценить Феликса еще больше за его бесконечную преданность и любовь, — Пока не знаю, честно. Наверное, мне все-таки стоит подумать... Но твое предложение выглядит весьма... Логичным. Но... Не знаю. — Я на тебя не давлю, подумай конечно. — Спасибо, Ликс... — Скажи, — Феликс старался преподнести этот вопрос как можно аккуратнее, — Как ты себя чувствуешь, в плане ситуации с матерью?... — Тоже самое. Все будто разрушилось. Внутри будто дыра и я не знаю почему. Так больно... Я правда не понимаю... Почему так... И от этого тоже как-то плохо... В голове вопрос: за что? И почему? И ответов нет. Наверное, никогда и не будет... И это... Тоже больно, — мысли Хенджина были сумбурны, одна пересекалась с другой, быстро заменяя предыдущую. Словно горная река, они с бешенным темпом текли, не давая зацепиться за них, подумать, — Я знаю, что ты хочешь, Ликс, — предотвратил он попытки блондина что-либо сказать, — Но признай, ты ведь тоже не супермен, и у тебя нет решения этой проблемы, как и у меня. Так? — Хенджин перевернулся в объятиях Феликса, чтобы посмотреть на того. Парень кивнул, — Так что, можешь просто быть рядом? Пока этого будет достаточно.       Брюнет лег на грудь блондина, аккуратно обвив того руками. Он чувствовал, как бьется сердце парня, а билось оно сильно, наверняка из-за переживаний. Да и свое собственное сердце Хенджин тоже слышал, оно эхом отдавалось в ушах. Руки Феликса, покоившиеся на его спине, успокаивали и, будто даже давали надежду. Надежду на то, что все наладится и будет хорошо. Рядом с парнем все проблемы казались решаемыми и не такими уж значительными, рядом с ним была какая-то уверенность в завтрашнем дне. Рядом с ним было спокойно. Рядом с ним не было этой тревоги и прочего негатива. Рядом с ним, с Феликсом, было хорошо. И как же хотелось бы, чтобы это «хорошо» длилось вечно, но, к сожалению, это реальная жизнь и так не бывает, но можно растянуть это «хорошо» хотя бы до утра, когда придется решать свалившиеся на голову проблемы. Но не сейчас. Сейчас все, чего хотелось Хенджину это покрепче обнять Феликса и уснуть рядом, будучи окутанным его заботливыми руками, и эту маленькую мечту можно было осуществить.