театр и нейтронные звёзды

у тэхена птичьи движения и кости тоже птичьи, кокаином измельчённые в крошево. у чонгука зрачки как нейтронные звёзды, не единожды взорванные. у них обоих хмельной памятью в телефоне выжжены номера лучших сценаристов, но сценария лучше, чем бездарно трахаться в гримёрке, почему-то не находится. тэхен выдыхает снежными хлопьями, птичьим пухом, и бордовая окантовка на нём напоминает рваный клочок ваты у насмешливо-схожей рваной раны. чонгук физически ощущает реакцию зрителей на себя, аплодисменты поглощает белым шумом, радиопомехами, кислотными дождями, ядовитым 'да, льстит'. тэхен этого не выносит – поднимает глаза, не поднимая лица, пятнает ресницы белой тушью, завязывает пуанты. чонгуку чудится шелест крыльев – воробьиных, лебединых, вороньих? – и приторная патока неуклюжей попытки подсластить лекарства. тэхен улыбается тонко, будто режет бумагу. его лекарства не сладкие. его лекарства цветные и дикие, его лекарство – хаос, не пытайся отобрать то, что и сам не удержишь, шепчет сладко-сладко, когда не остаётся сил на попытки оправдаться. чонгук закрывает глаза. люди искусства либо успешны, либо сторчатся к двадцати пяти, и он, обласканный немыслимыми благами, так нежно, почти лелея, пытается отобрать белую смерть у того, чей счётчик блюет юностью и едва приближается к юбилею. иногда тэхен думает, доживёт ли. четвертует мысль, выжимает из неё максимум, до тех пор, пока чонгук не произнесёт насмешливо 'у меня главная роль. снова. я купил тебе билет.'. и тэхен, конечно, умер бы, но главная роль хлестко бьёт по щекам – не беги, это не конец, это всего лишь антракт. тэхен отбивает руки, на запястьях вянут синяки и укусы, чонгук зовёт его, беспрекословного и послушного. афтепати заканчивается одинаково: 'раздражает. идём?' и влажными поцелуями после, и иногда – иногда, обычно, когда чонгук немного выпивает, – вкрадчивым 'как ты? не болит?'. и тэхэну от этого вопроса – жгуче и гадко, как издевательское 'я помню, что ты тоже артист', как изрезанная кем-то балетная пачка, как выжженная тишина зала. иногда хочется кричать, иногда – уйти. танцевать не хочется никогда, тэхен поджимает под себя ноги и отрешённо считает созвездия, будто забыл, чьим именем они созданы, чьим светом доступны взору. забыл? а чонгук помнит. чонгук каждое слово помнит, и каждую реплику помнит, скрупулёзно, маниакально, с точностью до секунды. чонгук тэхэна бережёт как умеет, как уличную ласточку, как детскую грамоту, как обжигающе-яркого лебедя из дешёвого стекла. тэхен – птица, и чонгук смотрит на это со скепсисом. в его постановках хореография совершенно другая и телу не так больно, а ещё – ему аплодируют. его любят. тэхен – тот, кто аплодирует и любит, а потому соткан из тени и чернил, а потому в мясо раздирает губы, когда картины в галерее подписаны не именем художника, а 'последователь *великого*', и фыркает гордо – чонгук слышит, что униженно, – и выдыхает рвано, и замечает язвительно, что работы принадлежат другому направлению и сравнивать их с *великим* как минимум абсурдно. чонгук шепчет 'не сердись, пташка' и пятнает алебастр синим и алым, тяжёлым, влажным, горячим. тэхен тает в руках как дешёвый пластик, и чонгук вспоминает, что нужно дать ему денег на дозу, потому что 'по-видимому, балет здесь не жалуют' и 'ты же хочешь, чтобы я был послушным?'. тэхен чувствует, как по телу скользит чешуя и понимает, что всё ещё не может привыкнуть к чужим рукам. у него в глазах темно-темно, отчаяние и примесь безымянных наркотиков. он клянётся что не принимает, но тэхен достаточно чувствителен и недостаточно доверчив. иногда его хвалят за это, и глотку осточертело раздирает ирония. 'не смешно' – крикнуть. 'ненавижу.' – завопить. 'ты гениален' – выдыхает и ластится, как умеют только собаки. чонгук выгибает бровь и напоминает о несоответствии: 'пташка, что это?'. тэхен практически уверен, что бархатистая подкладка пиджака прячет коллекцию перьев – наиболее простой способ сосчитать, как много птичьих сердец ревниво забрал себе театр. чонгук себя с ним отождествляет. тэхен его обожествляет и смеётся над этим сам, потому что чонгук ласкает взглядом безымянную актрису. 'какое-то время назад я занималась балетом. величественное, безгранично прекрасное занятие..'. чонгук щелчком прожектора заставляет глаза загореться – вовлечённо, увлечённо, участливо. тэхен чувствует тепло и понимает, что всё ещё не научился называть вещи своими именами, а ещё – что его сейчас стошнит. кто-то пытается взять его за волосы, запутать в пальцах черный шёлк, помочь, будь всё проклято, но тэхен бьёт по протянутой руке ребром ладони и заходится в кашле. 'всё отчётливее понимаю: не помогает. не помогает.' – цитирует, сплевывая мутную слюну с примесью красного. чонгук не знает, откуда эта строчка. чонгук не видит крови. чонгук руку ему протягивает только иногда, сжимает бережно-крепко, играет с ювелирными пальцами, выводит линии на онемевшей ладони. тэхен чувствует себя маленьким демиургом, держащим за руку нерожденные миры, тэхен просит – умоляет – показать ему очередной монолог. чонгук никогда не просит показать ему новые па – считает, что тэхен достаточно демонстрирует искусность своих движений в постели, а помимо этого всё пустое и бесполезное. конфронтация взглядов – не смотреть, не смотреть, не смотреть, потому что бензиновые зрачки вспыхнут от отчаянных искр напротив. тэхен прикрывает глаза и наклоняется, заполняя лёгкие снегом и пылью. чонгук насмешливо ищет вены: свою, чтобы пронзить, и чужую, чтобы сжать, угрожающе-сладко, чтобы считать удары и ударить, если реакция на него будет недостаточной. имена – хрусталь, имена – грязь, имена забываются первыми, потому шепчут и стонут что-то неразборчивое. 'мой богемный мальчик' – бросает. 'мой мальчишеский бог' – приглушённо в ответ. чонгук знает, что после смерти просто получит новую роль. тэхен знает, что смерть не случится. они оба знают, что вещества и глаза – не то, за что нужно держаться. у них обоих муза обдолбанная и больная, и глупая, и разница лишь в цене алкоголя, которым её будут отпаивать. иногда, в моменты, которым тэхен предпочитает не давать названия, им кажется, что муза одна на двоих. чонгук зовёт эти моменты катарсисом. слышит жгучее, дерзкое, испуганное, одними движениями выведенное на коже: 'откуда знать тебе, собственной жизни не имеющему?'. острие меча впивается в стенку кровати, острие меча скользит сквозь пустые глазницы театральных масок, острие меча ищет болезненно-синее, бледное, тонкое. тэхен ищет чонгука и снова зовёт танцевать. они оба ненавидят критиков, потому что те хоть и бездарны, зато честны. вино плещется в бокалах, и губы искривляются в очевидных замечаниях: 'артисты, ограниченные одной ролью, теряют цену.'. пространственный разговор – уж конечно, он не касается их, имеющих чистые птичьи сердца и карт-бланш на блядство. чонгук подходит сзади, доверчиво кладёт голову на плечо – режется о ключицы – и спрашивает, будто ответ действительно имеет значение: 'может, они правы? но все мои роли – это я сам, какие уж тут границы?'. тэхен неожиданно оборачивается и бьёт наотмашь: 'они правы. твоя роль – абсолют, а потому вовсе не имеет цены.'. чонгук переспрашивает – сквозная рана, сквозящая угроза – с расслабленным недоверием: 'бесценна, ты хотел сказать?'. у тэхена четырехкамерное сердце и холостые патроны. 'нет, не имеет цены.' – повторяет. молчание длится две зимы и неназванное количество пропущенных спектаклей. финальный акт настолько же предсказуем, насколько противен и чужд. 'сценарий ценится меньше всего, не так ли?' – спрашивает, открывая дверь. чонгук стоит с букетом – тэхен отрешённо отмечает, что это любимые цветы какой-то из его блядей – и ждёт просьбы-признания-прощения. тэхен послушно льнёт, прижимается туда, где ключиц касается скрипка, туда, где кости можно сломать одной таблеткой. предсказуемо, потому что неизбежно. неизбежно – потому что артисты, ограниченные друг другом, не имеют таланта. ..они имеют привычку обдалбываться перед выступлениями, нейтронные звёзды в тяжёлых глазах, птичьи повадки, тошноту, и, конечно, искусственный симулякр искусства. аплодисменты означают конец, и они рукоплещут друг другу до тех пор, пока стёртые ладони не сменяются обнажёнными птичьими костями. они всё же танцуют – тэхен, задыхаясь порошком, предлагает назвать танец белым. чонгук, считающий гамлета пошлостью, а его монолог – клише, предлагает острое слово 'макабр'. так или иначе, они танцуют.