Челюсти

На трёхсот тридцати трёх счёт должен остановиться. Три, три, снова три — ровно полдьявола и почти что полбога. Всего три единицы меж "вознестись" и спиться, Чтоб вверх — то досчитывать, а вниз — прилепи два рога. И вот, бестолково, на ста пятидесяти восьми, Ты ломаешь язык о грань тетраграмматона. Тетраграмматон — ещё выговори, чёрт возьми, И на каждой шестёрке боязливо подходишь к семи Будто спустится ангел (многоглазое чудище с крыльями), Глазным полчищем взглянет на козлиную морду-пентакль, И воздух взрезая перьями, как испанки, смеясь, мантильями, Заведёт очень страшный-престрашный спектакль. Ты будешь панически на двухста двадцати двух Очи горе воздевать и слышать хлопки перепончато-перьевые, И в секунду, когда рубеж исчисления наступит тебе на слух, Ты резко поймёшь, что в серебряных гильзах твоих — холостые, А значит никто тебя не спасёт, и неплохо бы к трём нулям, Но это всё равно что просить свою голову из корзинки под эшафотом. Вообрази себе Христа с навязчивой манией к гвоздям, И как засмеёшься, найди себя печально-безумным, смешным идиотом. Ты задохнёшься, когда последняя тройка застрянет на языке, И когда три-три-два станут молить перепрыгнуть к четвёрке, Продолжить считать, и где-то на три-три-пять в сломанном голоске Вопрошать: неисповедимы пути иль Цербер — трио собачье в сворке? На трёхсот тридцати трёх счёт должен остановиться. Но там, где бёдра лебедя-двойки ломаются в кошачью губу, Страшнее всего тормоза хлипенького своего лишиться, Застрять сразу в Лимбе, где бродят висельники и аисты-марабу. Между верхом и низом оставили жалких три единицы, И вот, ровно полдьявола и почти что полбога спустя, Три-три-три, как бьющие прям под зрачком зарницы: Шестёрки под землю, а семь облакам. Людское-то что, дитя? Возможно, людское, всё-таки, на ста пятидесяти восьми, Не доползая до дьявола и случайно пересекая Бога. И как ни моли о разуме, так и жгутом стигматы не жми, счёт должен остановиться не позже лишь нулевого.