Челюсти

Знать не знаю, на чём прикатятся четверо всадников, Мне кажется, кони их в мыле загнаны и слегли. В театре абсурда так пусто без полыхающих задников, Но я найду свою голову тут, в копоти и в пыли. Ослепительно-белый Мор кашляет под авансценой; На чёрной галерке Голод чавкает чем-то, урчит; Война, от запала красная, видела сцену ареной; Одна только Смерть тихо в углу бледного потрошит. Знать не знаю, когда явятся всадники в этот раз: Может, их море летом выбросит на песок, Иль осень с весною выставят всадников всем напоказ, А может, всё-таки, в зиму под ёлкой найду черепок. Всадники нынче тихие: не расслышать грохот копыт, Может, взаправду конь рыжий пал на поле в бою, Сморили чёрного голодом, а белый слёг — паразит, И лишь заведомо умерший поддался, наконец, гнилью. Знать не знаю, где всадники: может, состарились и спились, А, впрочем, людское это: старость да алкоголизм. Не ищи никогда ты всадников, правда, дурак, окстись, Они приходят лишь сами, как с моря идёт катаклизм. Под ногами разверзлась сцена, под ней расслоилась земля, Я падаю с тихим хохотом, мне, Господи, так смешно! Предо мной рыже-красные всполохи на гранях конца февраля, Я кашляю в хохоте грустно, в лёгких опять черно. Знать не знаю, вдруг всадники и вовсе сошли с ума: Как старики-маразматики ходят под себя и пищат, В календарь, ослепшие, смотрят, и шепчутся: вот и зима, А значит, пора бы по коням да прочить миру закат. Я лежу калачом на диванчике и громко, безумно смеюсь, В пределах головы апокалипсис дальним цоканьем клятым. Я тут болтаю с трупами, снова в истерике бьюсь, И раз уж четыре не справились, я тогда стану пятым.