Хулиганы тоже умеют любить

С середины июля в школе начиналась практика. Туда заявлялись и Пик с Куромаку. Несмотря на то, что Абрамцеву совершенно не хотелось идти и работать, отказать Никифорову он не мог, вот и приходилось тащиться утром к учебному заведению и, ворча и хмурясь, выполнять поручения ответственных за практику учителей. Отдыхать от жары ребята заходили в здание школы. Теперь тут было совершено пусто и тихо. Просто прелесть для такого любителя тишины, как Куромаку. Куро шёл по коридору, ища Пика, ушедшего в школу раньше него. Его внимание привлёк живой, торжественный звук, извлекаемый чьими-то пальцами из клавиш пианино в классе музыки, где ещё преподавал после уроков учитель из консерватории неподалёку. Желающих научиться играть на этом инструменте нашлось немало, чему тот милый старичок в забавных круглых очках был ужасно рад. Среди тех, кто учился у консерваторского преподавателя, было пару одноклассниц Куро и Пика, и ещё один одноклассник. Некоторые из школы ходили в саму консерваторию, мечтая однажды оказаться в числе членов Академии изящных искусств или РАХ - Российской Академии Художеств. Куромаку, в общем-то, не был любителем музыки как таковой, однако классика увлекала его, погружая в чудный мир её гения, снизашедшего на велики русских композиторов. Из иностранных гениев музыки у Куро мало кто пользовался авторитетом. В отличии от человека, что сидел в классе музыки за пианино, чьё сердце смогло вместить мелодии композиторов со всего мира. А за ним сидел Пик. Он играл "Лунную сонату" Бетховена, плотно сжав в губы и с чувством склоняясь над клавиатурой. Казалось, внутри него прямо сейчас разразилась целая буря эмоций, но она сдержана, прямо как тоска, передаваемая в мелодии. Но вот он заканчивает и убирает руки, рвано выдыхая. Послушать и поглазеть пришли многие, даже учителя, услыхавшие чудную мелодию в приоткрытое окно в кабинете. Рядом с ним крутилась одна из девочек, что тоже занималась уроками фортепиано, Катенька Кретова. —А "Снегурочку" Римского-Корсакова можешь? - спросила она, положив ладонь на плечо Абрамцева, что вызвало в Куромаку ревность. Пик, конечно, поёрзал, сбрасывая её руку под видом того, что просто поудобнее сел, однако злосчастное чувство никуда не делось. Маку знал, что Пик любит мальчиков, но ведь и девочек тоже! До Куромаку у Абрамцева уже были девчонки, а может, и парни тоже, вот поэтому парень и ревновал, нервно поправляя очки, даже когда они и так нормально сидели у него на носу. —Только лейтмотив Мороза могу, - ответил Кате Пик. —Ой, как здорово! Сыграй! - она захлопала в ладоши. Пик вновь занёс руки над клавиатурой, поставил пальцы на клавиши и начал играть. И вдруг запел басом: —По богатым посадским домам колотить по углам, У ворот вереями скрипеть, под полозьями петь Любо мне, любо, любо... Все те, кто услышал, затаили дыхание; кто был занят, отвлёкся от дел, чтобы только послушать. Голос Пика, мощным потоком издаваемым дивным инструментом, коим и являлся его голос, тревожил душу каждого, до кого доносился. До того он был прекрасен, преисполнен чувствами. Чуть позже Пик заканчивая, аккомпанементируя: —...Я туманом седым заморожу и дым, Как он тянется, так останется, По-над полем, по-над лесом, перевесом. Любо мне, любо, любо, любо мне! —Недурно ты попировал, пора бы И в путь тебе, на север! - запела Екатерина меццо-сопрано*, коим и поют партии Весны-Красны. * - вид певческого высокого женского голоса. Пик продолжает, театрально выбрасывая руку вперёд: —Не гони, и сам уйду. Не рада старику! Про старое скоренько забываешь. На утренней заре по ветерку Умчусь к сибирским тундрам! Стоящие в коридоре заворожённо слушают и молчат. Куромаку в первых рядах удивлённо наблюдает за возлюбленым. Он и подумать не мог, что Пик откуда-то умеет играть на пианино, ещё и так словно поёт! —А что ещё можешь? - Катя так и норовила прикоснуться к Абрамцеву, потереться об него. Пик игнорировал и отодвигался. —Думаю, "Призрака Оперы" могу. Знаешь такое? —Конечно! Давай споём вместе! —Дуэт Призрака и Кристины? —Да! Тогда Абрамцев вновь заставил пианино сплетать звуки в мелодию, торжественную и мрачную мелодию. Катя запела: —Он жил в мечтах моих, в душе царил, Во сне он звал меня, в свой мир манил! Быть может это сон? Но знаю я, Что Призрак Оперы в моей душе - Он часть меня! Пик молчит во время проигрыша, далее поёт баритоном, утомившись опускать голос до баса: —Сплелись два голоса в один дуэт, И власти чар моих предела нет, Твой взор стремится вспять, ко свету дня, Но Призрак Оперы в твоей душе - Он часть тебя! Катя продолжает: —Твой лик внушает страх Толпе людской!.. Я - маска для тебя... Далее Пик: —Я - голос твой! И они вместе, но разные слова. Катя поёт: —Мой лик и голос твой Разнить нельзя... А Пик: —Твой лик и голос мой Разнить нельзя... Ведь Призрак Оперы в твоей душе - Он часть тебя! Катя же поёт: —...Он часть меня! А ученики и учителя слушают. И каждый слышит, как много чувств в голосе Пика - он будто проживает то же, что прожил герой мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера и книги Гастона Леру, по которой мюзикл был написан. Куромаку затаил дыхание. Неужели духовный мир Пика настолько велик и разнообразен, что он может настолько прочувствовать музыку? Самому Маку это не дано, однако пение Абрамцева умудрялось задеть его до глубины души. В реальность его вернула Катя, наклонившаяся к лицу парня. Она вот-вот поцеловала бы его, да только в кабинет зашёл учитель истории, заядлый любитель музыки. За ним прошли ещё несколько учеников и двое учителей. За ними поспешил и Куромаку, а уже за ним двинулись другие. И все хлопали, хваля юные таланты. И пусть репутация у Пика была не лучшая, учителя с восторгом отзывались о даре к музыке. А он краснел, смущался и что-то мямлил, почёсывая затылок. Куро в изумлении смотрел на Пика и нервно улыбался, когда ловил взгляд возлюбленного. После небольшого перерыва они вновь вышли на улицу. —Я и не знал, что ты петь умеешь, - сказал Куромаку, отклонившись в сторону с заложенными за спину руками. —Папа хорошо пел. Бабушка по папиной линии была оперной певицей. Вот и мне умение передалось, - хмыкнул Пик, закинув руки за голову. На его лице сияла самодовольная улыбка. —Отец передал тебе много талантов... - заметил Никифоров. —Ага. Я по нему так скучаю... Куромаку его не слушал. В его голове крутилась одна мысль, соскальзывая на язык: "Он что, действительно не замечал откровенных приставаний Кати?" Пик, будто зная, о чём любимый думает, произнёс: —Мне Катька не нравится, она стерва, и вообще, я тебя только люблю. Не ревнуй ты, я же знаю, о чём ты думаешь. —Ничего я не ревную! Это глупое чувство, понял?! —А чего разнервничался-то? Маку. Пик остановился, и Куромаку остановился тоже. —Я не остановился и не ушёл только потому, что ты меня слушал. Куро опустил взгляд. Лёгкий румянец появился на загоревших щеках. —Пик... —Ты зря ревнуешь, правда. Мне никто не интересен, я в плену твоих глаз, - парень положил большой палец на подбородок возлюбленного, затем убрал руку, дабы не привлекать внимание. Куро покраснел и отвернулся. —Всё, Абрамцев, замолчи, пошли работать! - сказал Маку и пошёл быстрым шагом дальше. *** Куромаку и Пик вернутся домой только вечером. После практики парни сразу отправились на прогулку, купили пончиков и, жуя их, болтались по паркам и скверам, кормили голубей, висели на турниках. —Давай, Куромаку, тянись! - поддерживал бойфренда Пик, в очередной раз пересекая подбородком перекладину. —Н-Не могу... Ы-ыгх! - простонал Маку и отпустил турник, спрыгивая на землю. —Слабак! - бесзлостно крикнул ему Пик, продолжая подтягиваться. —В отличие от некоторых, - сказал Куро, поправляя очки, —я хотя бы теорему Пифагора доказать могу. —А я зато рисовать умею! - встал на защиту Пик. —А я знаю как всего лишь с помощью двух компонентов химии устроить мощный взрыв! - не унимался Куро. —А я могу оперу от оперетты отличить, - Пик улыбнулся, когда его лицо оказалось напротив лица Куромаку вверх тормашками. Он лёг поясницей на один турник и зацепился ногами за второй. —Ты упадёшь, слезай. —Тему не переводи. —Я понял, что ты в искусстве понимаешь намного больше меня, но пожалуйста, слезь. —Не дождёшься. Кстати, Куро. А спой мне. —Что? - парень удивлённо похлопал глазами. —Спой мне, - повторил Пик, сложив руки на груди. —Я плохо пою. Так что нет, просьба отклоняется. —Ну спой. Хоть что-нибудь. Раз у нас сегодня такой музыкальный день, грех не спеть. —Не буду, отстань. —Ну Куромаку! А я тебя поцелую! Пик знал, чем подкупить. —Гх... Я ни одной песни не знаю! - Куромаку отчаянно искал пути к отступлению. —Ну не ври, каждый человек хоть одну песню знает. Давай, старую какую-нибудь, они-то точно у всех на слуху. "Калинку-малинку", например... —Тс, ну нет уж! Агх, ладно. Хм... Куромаку немного покопался в памяти и начал тихим голосом: —Останься со мною ещё несколько минут. Я знаю, под утро часы бешено бегут... Пик выпрямился, сел на турник, свесив ноги, повернулся и стал слушать. Куромаку неловко помолчал и продолжил: —Посмотри в глаза — я хочу сказать: Я забуду тебя, я не буду рыдать, Я хочу узнать, на кого ты меня променял... Но больше не звони и меня не зови, Я забуду про всё, что ты говорил, Я верну тебе всё, что ты подарил... Продолжить петь парень не решился, нахмурился и отвернулся, сложив руки на груди. «Как же паршиво вышло!» - подумал парень. —Нормально, - только и сказал Пик. Что правда, то правда, Куромаку пел не слишком плохо. —Ладно, пойдём в домик. Потусим там и пойдём домой, а то мамка разволнуется. — Пик хотел спрыгнуть со спортивного инвентаря, но как неудачно! Парень всем своим весом шарахнулся на землю. —Пик! - взволнованно воскликнул Куромаку, подбежав к своему парню. Он очень испугался и протянул к Абрамцеву руки, а тот вдруг начал смеяться. —Ты... Чего?.. - Никифоров был в замешательстве. —Да просто... Просто... Ха-ха!.. Ты сказал, что я упаду, и я упал! Ха-ха-ха! «Кажется, он здорово приложился головой,» - сделав, как говорится, морду тяпкой, подумал Куромаку. —Поднимайся уже, если не переломал себе все кости. Пик сел, всё ещё смеясь, затем поднялся и попросил Куро отряхнуть ему спину. —Ты точно не ушибся? Ничего не болит? - Никифоров заботливо стряхивал пыль с лиловой футболки, которую уже давно пора постирать. —Точно, точно, всё хорошо. Спасибо, Маку. —Где моя обещанная награда? —О, точно. Абрамцев взял парня за щёки и коротко поцеловал его в губы. Куромаку не смог сдержать улыбку. Пик улыбнулся в ответ, он взял его за руку и потянул за собой. Парни бежали по узким тротуарам, держась за руки. Спокойная атмосфера города, медленно погружающегося в вечернюю мглу куда-то разогнала людей и машины, тёплый ветер сопровождал их, дорога, многоэтажки и редкие деревья проносились мимо. И так, просто ненясь, словно на крыльях ветра, парни оказались в поле около нужного дерева у окраины чащи, где шумела созревающая рожь и несло сыростью со стороны леса. —О, грибочки, - Пик сел на корточки, шаря руками в траве у ствола. —Балда, а если они ядовитые? - Куро, взявшись за дуб, заглянул за него, устремляя взгляд к рукам Пика. —Да ну тебя, обычные шампиньоны, - срезав грибы раскладным ножом, с которым никогда не расставался, Пик положил их в футболку и, взяв её край в зубы, полез наверх, в домик. Куро смущённо отвернулся, яростно борясь с желанием погладить торс своего парня. Когда же пятки того скрылись за люком, туда же забрался и Маку. Парни устроились на подушках. Несколько минут они сидели молча, а потом Пик поцеловал Куромаку в губы. Обвив руками шею возлюбленного, Куро ответил на его поцелуй, он сжал волосы Абрамцева, собранные в хвост. В свою очередь Пик опустил ладонь на бедро возлюбленного и чуть сжал его. Поцелуй становился всё требовательнее и жарче, парни с долей неловкости сплетали языки, водили ими по зубам и дёснам друг друга. Куромаку ненароком отклонялся назад, упираясь в подушку рукой. Парень сдвинул колени и сжал бёдра, почувствовав, что вдруг возбудился, однако рука Пика вновь отвела колено Никифорова в сторону. Куромаку покраснел. Он тяжело выдохнул в рот Пика, внимая стуку собственного сердца. А ладонь возлюбленного спустилась вниз по бедру и накрыла выпуклость на штанах. Куромаку вздрогнул, ощущая, что стало слишком тесно. —Пик... —Это нормально, Маку... —Нет, так не должно быть... - он отстранился и опустил голову на плечо Абрамцева. —Это же всего лишь поцелуй... Утонуть в бездне похоти означало признать правоту матери насчёт стереотипа о геях, а именно - простое извращение и никакой любви. —Мы подростки, - Пик погладил его по затылку свободной рукой. —Половое созревание и всё такое... Ну ты же в биологии разбираешься, Куро! —Пик, я не хочу быть извращенцем... Я хочу просто любить и быть любимым... —Ты и так любим. И никакой не извращенец. Ну всё, иди ко мне, ты точно перевозбудился. Пик подвинул Куромаку к себе поближе, освободил изнывающий член пепельноволосого и, растерев по всей длине свой плевок, приступил к ласкам, плавно спуская крайнюю плоть вниз. Куро попытался отстраниться, ведь был до того возбуждён, что прикосновения приносили боль. —Ах... Пик... А ты? Ты ведь тоже... - Куромаку ловко расстегнул пуговицу и ширинку джинс, что были надеты на Абрамцева, залез рукой в его нижнее бельё и достал затвердевающий пенис. Затем подвинулся, перекрещивая их ноги, а рукой размазывая по члену Пика уже свою слюну, и начал дрочить им обоим, прижав возбуждённую плоть друг к другу. —Кончать будем вместе, - сказал Пик, задирая футболку на Куромаку, опусьтл голову, взял в рот сосок, который далее начал сосать, обхватывая губами. —Гх... Л-Ладно... - Куро закусил губу, заметив, что Пик и свои соски стимулирует рукой. Так и получилось, кончили парни одновременно. Куромаку даже умудрился поймать всё рукой, не запачкав спермой одежду. Они опустили головы друг другу на плечи, планируя как следует перевести дух, и вдруг встрепенулись, оказавшись в тишине. Задрав головы, они огляделись и молча посмотрели друг другу в глаза. Пошёл дождь. Пик сходил за салфетками на кухню, вытер всё, что из них вышло несколько минут назад и бросил влажные комки в мусорку, затем порылся в ящиках в поисках чего-нибудь большого, под чем они могли бы укрыться, пока идут домой, отыскал тонкий широкий плед, выключил электричество, после чего погасли красивые гирлянды, спрятал в надёжное место генератор и выбрался с Куромаку на улицу, не забыв захватить с собой грибы, которые аккуратно сложил в пакетик и хитроумно привязал к ремню на джинсах. Абрамцев раскрыл над их головами плед. —Хватайся, - скомандовал он Куромаку. Так Никифоров и поступил. Они побежали домой, не сильно заботясь о чистоте своих кроссовок. До дома парни добрались почти сухими, а там их встретила Лотти* Абрамцева. * - вариация сокращений имени Элизабет. —Божечки, я уже начала волноваться! - она забрала у них мокрый плед и повесила сушиться на кухне у окна, где помимо верёвок в ванной, висели ещё две, с всё тем же предназначением. —Где вы были? —Прости, мама, мы гуляли, - Пик поцеловал мать в щёку, таким образом подкрепляя искренность своей мольбы о прощении. —Ты как? —Я в порядке, сынок. Идите мойтесь, переодевайтесь и на кухню. Ужин готов. —Да, мама. А, это. На грибочки, супец сваришь, - сняв с пояса пакет, Пик протянул его матери с видом человека, полностью осознавающего свою роль добытчика, и самодовольной улыбкой. Элизабет Абрамцева тихо посмеялась, приняв добычу, бросила что-то вроде: "Обязательно" и ушла в столовую, смежную с кухней. Хихикая над какой-то случайно выданной шуткой, мальчишки на носочках пробрались в ванную вдвоём, где приняли совместную ванну, плескаясь друг в друга водой. После банных процедур они поужинали, и Куромаку снова молчал, ведь всё никак не мог привыкнуть к семейной обстановке за столом в этой семье. И вот, наконец ребята расслабились у Пика в комнате. Абрамцев достал из заначки под столом сигареты, они с Куромаку открыли окно и сели на подоконнике, прикуривая. Пик стряхнул пепел с тлеющей сигареты и опустил взгляд, заметив внизу нечто, что привлекло его внимание. Прохладный после дождя ветер колыхал фиолетовые волосы, а закатное солнце золотило длинные выкрашенные в чёрный ресницы. Куромаку загляделся. Пик был невероятной красоты малый. —Как с такой чистой и красивой душой ты стал хулиганом? - спросил прямо Куромаку, не опасаясь, что может задеть своего парня. —Время такое, Маку, добреньких не любят, - ответил ему Пик, не отрываясь. —У меня две жизни - на улице и дома. И обе совершенно разные. Когда придёт лучшее время, тогда и перестану прикрываться злодейским образом. А то на шею сядут. Куро с грустью признавал, что Пик от части прав. Вдруг сверху послышалось протяжное "Мя-я-я". Куромаку поднял голову, а за ним и Пик. —О, киска, - с детским удивлением сказал Пик и улыбнулся. —Иди сюда. Он достал красивую чёрную кошку, гуляющую по бетонному выступу, посадил на колени и стал гладить. Животное свернулось калачиком и замурчало. Маку улыбнулся, ещё раз подумав о том, что душа у этого парня добрая, детская, но уже не такая невинная. —Катьке ты пел. А мне споёшь? - Никифоров выдохнул сигаретный дым. —Я тебе пел, нужна мне очень эта Катька, - Пик посмотрел на него. —М... —Ну, если ты так хочешь, могу ещё тебе спеть прямо сейчас. —Давай. Я слушаю. Пик затушил сигарету, спрятал в ещё один тайник под подоконником, где уже скопилось предостаточно окурков, сходил в ванную, прополоскал горло и глотнул горячей воды, затем вернулся. Он немного подумал, улыбнулся, когда осенило, прочистил горло и начал, сделав вдох: —Ночь Гименея, О, ночь святой любви! Жизнью моею Располагать можешь ты! Вся кровь моя пылает: Чары твои сильны! Взгляд твой меня сжигает, Неги слова полны! Эти лобзанья страсти Сулят рай на земле! Ты надо мною властен, Судьбу мою отдам тебе! Куромаку отчаянно пытался вспомнить, откуда же этот отрывок, но не мог. А между тем приятное сопрано спело откуда-то из коридора вместе с ним строки: "...Ты надо мною властен, судьбу мою отдам тебе!" Куромаку затушил сигарету и спрятал окурок, после в изумлении обернулся к двери, туда же обратил свой взор Пик. —Ромео, что с тобой? - вновь пропел голос. Точно, "Ромео и Джульетта"! И Пик продолжил: —Послушай, Джульетта, Песня жаворонка нам уж зарю возвещает! Ему ответили: —Нет, до зари далеко. То не жаворонка песня Донеслась до тебя. Но внемли, как прелестно Там поёт соловей песню вечной любви! —Жаворонок нам зарю возвещает, увы! Видишь ли блеск лучей? Солнце взойдёт уж скоро. Робледнели на небе звёзды, и Аврора, идя с востока, через миг Покажет светлый лик. —Нет, день ещё далеко. Скоро так не расстанусь. Это последний луч серебристой луны. Останься, милый! —Ах, смерть мне не страшна! Останусь... Больше голос из коридора петь не стал. В комнату заглянула Элизабет Абрамцева, улыбаясь. —Это ты пела?! - спросил у неё Пик. —Мне казалось, что я в доме единственная женщина, - хихикнула она. —Ты не говорила, что тоже умеешь петь! —Ах, Пик, твой папа был таким романтиком! Он пел мне "Ромео о Джульетту", и мне было так грустно, что я не могу ответить, что попросила его научить меня петь так же! Конечно, он не был мастером, соответственно, и меня в идеале научить не смог, но получалось неплохо. Кое-что я ещё помню. Пик молчал, Куромаку тоже. Никифоров не переставал дивиться тому, какая интересная у Пика семья, да и сам он тоже. —Пой чаще, прошу! - взмолился сын, взяв мать за руки. —У тебя так здорово получается! —Хорошо-хорошо, сыночек, будем петь вместе! Пик взглянул ей в глаза и обнял. И вдруг они оба обернулись к Куромаку. Парень отвёл взгляд, плотно сжав губы. «Неужели не почувствовала запах сигарет? Или потом отчитает?» - подумал парень. —Ну, что сидишь? Иди к нам, - Пик протянул к Куромаку руку. За его рукой потянулась рука его матери. Это тронуло Маку. Сдержав слёзы, парень подбежал к ним и был пойман в объятия. Крепкие, тёплые, семейные объятия.