Счастье, которое обрело покой

Мы стояли в строю, под палящим солнцем, уже третий час. Над нами решили поиздеваться. В очередной раз. Здесь — ты не человек. Здесь ты просто рабочая сила, но никак не живой человек, которому нужны хотя бы элементарные средства для ухода за собой или полноценные приемы пищи. Накосячил один — отвечают все. Тут не было исключении. Кто-то опоздал на построение и того парня сразу же пристрелили. Нас заставили так стоять неподвижно до тех пор, пока не будет достаточно. Так мы учимся знать свое место. Каждый здесь сам за себя. Подачек не будет. Каждая твоя ошибка карается смертью, и порой не быстрой и уж точно не приятной для зрелища других. Иногда кажется, что здесь — в концлагере Биркенау — смерть от дула пистолета или от газовой камеры гораздо приятнее, чем умирать в муках. Немцы могут придумать что угодно для того, чтобы хоть как то себя развлечь. Каждый день умирали сотни, тысячи людей. Они умирали на работе, по дороге на нее или обратно в лагерь, от нехватки сил, от истощения, от голода, от болезней. Видеть валяющийся труп около барака или же где-то в другом месте — обыденность. К этому невозможно привыкнуть, сколько бы ты на это не смотрел и как бы ты часто это не видел. Я очнулся от мыслей, когда услышал громкий свист и крики от офицера: — Шевелитесь, мерзкие евреи! — Прокричал тот на чистом немецком. Они говорили исключительно на своем родном языке. Ведь считали, что самая чистая и лучшая раса — арийская, и нет никаких исключений. Вся толпа повернулась направо и начала двигаться в сторону, где мы всегда получали пищу утром, днем и вечером. Я кинул взгляд на него и мысленно успокоил себя: " — Он здесь, он жив. С ним все хорошо. " " Раз проснулись сегодня, значит, день уже удался. " — Именно этими словам я утешал себя и его каждый Божий день. Я каждый раз ложился с легким спокойствием, что сегодня нас не тронули и мы живы, и просыпался и шел на постройку с легкой тревогой, что не знаю, что сегодня с нами может случится. Тем временем все пришли на место. Мы встали в очередь и подготовили свои блюдца. Каждый свою тару носил с собой. Нет тары, куда могут положить еду — еды не получишь. Такие правила лагеря. Хочешь есть — достань ее. Или иди иным способом. Например, нарвись на того, кто послабее. Тут никто не играется с тобой. Раз не уследил — никто не будет искать справедливости. Здесь ее попросту нет. Либо ты есть, либо тебя нет. Одним ртом меньше. До него очередь дошла первее и он, получив совок напитка, двинулся к свободному месту у барака. Я был следующим. Получив свою порцию, я направился в том же направлении. В скором времени мы сидели на земле, спиной оперевшись в деревянные стены барака номер девятнадцать. Он пил уже слегка остывший напиток, который немцы называли " кофе ". Может, на вид это и был кофе, вот только на вкус ужаснее, чем вонь от умершего тела. Но выбирать не приходилось. Этот отвар из каких то толи трав, то ли веток, давали каждое утро. Кусок хлеба, который давали вечером, был рассчитан на вечер и на утро, но почти все его съедали сразу же, ведь были голодными. Новички оставляли хлеб на утро, а ночью этот хлеб у них воровали. Здесь через это многие прошли. Так что сейчас многие тешились только этим отваром, пытаясь хоть как то насытиться перед предстоящей работой. Через еще некоторое время мы встали и всем строем двинулись к месту работы. Мы работали на территории лагеря. Не многие здесь оставались. Почти все уходили работать либо за пределы Биркенау, либо где-то на ее территории, но в помещениях. Мы таскали камни. Бесполезная работа. Ничего не дающая. Мы просто переносили камни с одного места в другое. Такая работа выматывала, но, как я уже говорил, выбирать не приходилось. Вместе с нами к камням подошло еще человек пятьдесят. Все начали работать.

***

На обеде мы снова сидели вместе. На том же месте, где и утром. Он наклонил тарелку и, прожевав кусок картошки, проглотил остатки еды. Я подал голос: — Знаешь, какой сегодня день? — Где-то середина июля. Можешь себе представить? — Он повернул голову в мою сторону. — Мы уже полтора года здесь, — я взглянул ему в глаза, а после перевел взгляд на других людей, которые только получали еду и сразу же заглатывали ее, пытаясь так хоть как то притупить их постоянно преследующее чувство голода. — Я тебя люблю, — как можно тише проговорил тот и коснулся пальцами моих, которые лежали недалеко друг от друга. Это была всего секунда, но этим он дал мне понять: я не один. Я посмотрел на него и слегка улыбнулся.

***

Даже не верится, что мы тут уже полтора года. Мы приехали сюда холодной зимой 1943 — его года. Было очень холодно. Я удивляюсь тому, как я сумел не заболеть, бегая голышом из барака, где нас стригли, до барака, где должны были выдать одежду. Я долго привыкал к новой жизни. Долго пытался смириться, что теперь все не так, как прежде. Что отныне я здесь никто, как и тысячи других. Пришлось смириться с тем, что у меня больше нет имени и фамилии. Есть всего лишь номер на руке. Как только мы вышли из вагона, в глаза ударил солнечный свет, который даже зимой светил ярко. Или это было от того, что я пробыл в закрытом, темном помещении около пяти дней. Нас везли из самой Франции. Его, как оказалось, везли из Германии. Мы оба жили в этих странах с нашего рождения. Только он был наполовину еврей, а я — полностью русский. Его засунули в вагон, когда он шел с работы. Говорил, что пытался сопротивляться, но ничего не выходило. Только получил стволом оружия по голове и заработал ссадину. Он ехал дольше меня из-за задержки в станции. Меня же ночью разбудила мама и сказала собирать быстро вещи. Я не понял, что происходит, но начал делать так, как она сказала. Быстро переодевшись, я выбежал в гостиную с вещами в руках и мама быстро переняла их в свои, аккуратно расскладывая все по сумке. Через пол минуты послышался грубый стук в дверь. Мама взяла в руки сумку, посмотрела на меня и сказала стоять на месте. Положив вещи на пол она открыла дверь и тут же была отодвинута в сторону. Нам дали несколько минут. Мы оделись и нас вывели наружу, погружая в машину, где сидели такие же испуганные люди, как и мы с мамой. После прибытия в Биркенау больше я ее не видел. Ни разу. Нас сразу же разделили. Я оказался пригоден для трудовых работ. Нас заселили в бараки. Через неделю к моей койке вечером подошел парень и спросил, не мог бы он лечь рядом. Говорил он на чистом русском. Позже, когда знакомились, я даже засомневался, что он из Германии и что там провел всю жизнь, но, когда тот заговорил на чистом немецком, все стало ясно. Я оглянул его и осмотрелся вокруг: мало кто здесь окажется радушным и согласиться делить свое место с цугангом*. Я спал на самой верхней полке вместе с еще тремя мужчинами. Тут еще хватило места и я его принял. Он поблагодарил меня и мы легли спать. Мы быстро сдружились. Оказалось, что мы почти одногодки — ему тоже было девятнадцать, только я был старше на несколько месяцев. Все вышло как то само собой. Мы лежали вечером на койках. Было лето, прямо как сейчас. Только тогда уже был конец августа и погода начинала слегка холодать. Было темно. И тихо. Только редкий кашель какого-то старика разрывал эту тишину. Я почувствовал, как Антон — именно так его звали — повернулся ко мне лицом. Я тихо, почти одними губами, спросил его, что случилось. А после почувствовал, как он коснулся своими губами моих. Я прикрыл глаза. Это длилось буквально несколько мгновении. Я открыл глаза и увидел блестящие зрачки напротив. Было темно и почти ничего нельзя было различить в этой темноте. Но тогда я отчетливо видел то, как блестели его глаза. Он был напуган тем, что сделал. Антон повернулся спиной ко мне. Я был в смятении. Не понимал, что я должен сделать и как реагировать. Со мной такого никогда раньше не было. Для меня было обыденностью, что мужчина должен быть с женщиной, а женщина с мужчиной. Никогда не видел на улицах целующихся двух парней или же двух девушек. А на такие вопросы маме в детстве, она отвечала, что так не бывает и я просто путаю что-то. До него в жизни у меня было несколько девушек, но все эти ощущения в отношениях были какими то тусклыми. Я иногда заглядывался на мужчин. На то, как они работают, смеются, поправляют волосы, разговаривают. Это все меня привлекало, тем временем, как точно такие же движения от женщин на меня никак не влияли. Со временем я начал понимать, что, возможно, общество не право насчет гомосексуалистов. Именно так называли " этих " людей. Еще позже я понял, почему так никто не делал на улице. Это считалось нарушением закона. Вот почему. С тех пор я привык молча думать об этом, ведь знал, что, если заговорю об этом с мамой, например, она может меня не так понять или еще хуже, сдать офицерам. Мне этого не хотелось, а поэтому я помалкивал и через силу заставлял себя смотреть на женщин и искать в них что-то привлекательное, тем временем, как в мужчинах это само меня находило и завораживало. А теперь я ощутил это на себе. Я не был зол или расстроен. Мне понравилось. Я долго не мог признаться в этом себе и поэтому молчал. Мы не разговаривали несколько дней. Он не говорил со мной потому-что думал, что я больше не хочу с ним общаться, а я не говорил, потому, что не мог долгое время принять это все и найти подходящие слова. Но мы все равно везде были вместе. Спали на одной и той же койке. Когда были приемы пищи, сидели вместе. Когда таскали камни, мы ходили рядом друг с другом. Все делали так, как раньше, только не было редких разговоров. Это продлилось четыре дня. На четвертый день, когда мы сидели утром у того же девятнадцатого барака, как и всегда, он спросил: — Тебе... Ты так делал раньше? — Он повернул голову в мою сторону. — Нет, — я замотал головой. Такого со мной никогда раньше не было. — Прости. — Видимо, решив, что я не желаю с ним больше общаться из-за того, что произошло, он собирался встать, когда я его схватил за рукав полосатой рубашки не по размеру и усадил на место. Он смотрел на меня и ждал какого нибудь ответа. Я собирался с мыслями, когда услышал свист и голос офицера. Пора на работу. Мы встали и двинулись к месту работы. До конца рабочего дня я так ему ничего и не сказал. Под вечер, когда всем раздавали хлеб, последний прием пищи, я подошел к нашему месту и уселся рядом. Все, как всегда. После нескольких минут молчания, я подал голос, когда он жевал хлеб: — Не стоит делать это при всех, — я сказал это как можно тише, чтобы никто посторонний не услышал, — но... — он внимательно на меня смотрел и ловил каждое мое слово, — Все хорошо, Антон. Он улыбнулся так ярко, что тогда я подумал, что своей улыбкой он мог бы ответить даже самый темный уголок. Нам больше ничего нельзя было, кроме этого обмена улыбок. За нами следили постоянно. Но я знал, что он понял то, что я хотел до него донести. Он не один. Я вместе с ним. С того момента началось все. Начались тайные ночные касания и поцелуи. Легкие обмены улыбками и иногда звонкий его смех. Казалось, что одна его улыбка могла изменить целый взгляд на мир. Там, где мы жили, были тяжелые условия для проживания. Мы все ходили немытые, воняли, вокруг нас ходила смерть и так и наровилась забрать кого-то с собой каждую минуту. Она унесла с собой многие жизни тех, кого мы видели почти каждый день. Жизни тех, с кем мы жили в бараке или же тех, с кем мы лежали на одной койке. На смену им приходили другие. Все менялось вокруг, но только не наша любовь. За тот год мы научились прятаться. Научились касаться друг друга так, чтобы этого не было видно со стороны. Мы научились любить молча. И без слов было понятно, что я его никогда не брошу, а он — меня. Мы всегда были вместе. Может, это и вызывало подозрения, но на нас никогда криво не смотрели и не говорили ничего лишнего, ведь у них не было никаких аргументов против нас. Тут многие мужчины в мужском лагере ходили парами, держались друг друга вместе. Может, это были лучшие друзья, которыми могли и нас с Антоном посчитать, или братья, или родственники. Кто угодно. Но только одно было понятно — пока он рядом со мной, мне ничего не страшно.

***

Это случилось в конце августа 1944 года. Был вечер, почти все легли спать, только мы вместе не спали и держались за пальцы друг друга. На улице послышались крики. Много криков. Антон повернулся ко мне с испуганными глазами. Я приставил указательный палец к губам, показывая ему, чтобы тот молчал. Крики продлились дольше двух часов. Вокруг все начали переворачиваться, шептаться на разных языках. В один миг последние голоса утихли. Послышался отдаленный звук уезжающей машины. Больше криков не было. На следующее утро мы вышли на улицу и увидели на земле тонкий слой черного пепла. Вокруг воцарилась ужасная вонь. После завтрака, когда мы шли на работу, я краем глаза посмотрел на корпус цыган. Пусто. Ни одного человека там не было. И тогда у меня сложился пазл. Они решили массово убить всех цыган, не оставив ни одного в живых. Антон сам все понял. Мы не разговаривали. Оба были потрясены этим прошествием. " Раз они решили убить одну национальность одним разом, то что тогда может ждать нас?.. " — Такие мысли весь день крутились у меня в голове. Прошла неделя, две, месяц, но ужасные крики, плач детей и звуки лающих собак в голове все не утихали. Я понимал, что стоит жить дальше, что уже ничего не вернуть. Но с каждым днем я все больше устрашился тому, в какое же место мы попали.

***

Было раннее утро. Нас как обычно разбудил свисток, сопровождаемый криками нашего капо**. Мы встали и двинулись на улицу, где моросила легкая морось. Встав на построение, началась перекличка. Когда очередь дошла до Антона, который стоял рядом, его перебил офицер, который стоял рядом с нашим капо. — Ты. Выйди из строя. — Я с трудом в голове перевел, что он сказал на Немецком. Когда Антон шагнул вперед, у меня начало бешено стучать сердце. Я не представлял, что сейчас может случиться. Может, это конец? — Номер. — Заключенный номер 1675. — Слегка запинаясь ответил Антон. Он боялся. И самое противное в тот момент было то, что я ничего не мог сделать, чтобы поддержать его. Офицер подошел ближе к нему и оглядел его. У Антона была опущена голова. В следующий миг послышался удар и почти немой вскрик. Я вздрогнул. Антон упал на землю. Офицер одним махом руки подозвал еще двоих солдат к себе и те два принялись пинать его. Я смотрел на это все с ужасом в глазах. Я знал, что ничего не смогу сделать, чтобы это остановить. Через несколько минут все прекратилось. — Уведите его. — Сказал тот самый офицер. Антона подняли за руки с земли м потащили по направлению к главной площади. Перекличка продолжилась. После все как в тумане. Завтрак, который не лез в горло, работа, которая делалась на автомате. Я несколько раз чуть не упал, потому-что споткнулся о свои же ноги, и за это получил предупреждение от тех, кто следил за нашей работой. Был обед и нас повели обратно. Но на половине пути я понял, что мы идем совсем не в том направлении. Нас вели на главную площадь. Лодони начали потеть. Я стиснул зубы и на скулах заиграли желваки. Мы пришли на место и просто стояли. Я стоял опустив голову. Мне было плевать на голод, на то, что вокруг царила вонь, что кто-то за моей спиной что-то шептал другому человеку на каком то непонятном языке. Весь день я думал, что случилось с ним. Может, его уже и вовсе нет в живых? Может, та вонь которую я сейчас чую, как то с ним связана? Может я больше никогда не увижу ни его самого, ни даже его тела? Очнулся от мыслей я лишь тогда, когда услышал голос офицера: — Вы здесь потому-что вы — враги народа, — Я поднял голову. Офицер продолжал говорить: — Но мы вам даем шанс не усугублять ситуацию. Поэтому вы работаете на Фюрера. Но эти люди, — он указал рукой на право, откуда, с завязанными руками, вышли пятеро людей, с мешками на головах. Их вел наш капо. Они остановились на деревянном выступе. где обычно вешали людей. Их всех поставили на стулья. Я напрягся, — эти люди не ценят то, что мы им даем и хотят казаться лучшими людьми, нежели все другие, позволяя себе слишком многое. — С голов людей начали снимать мешки и тогда я увидел его. У него было избито лицо. Гораздо сильнее, чем у других четверых мужчин. — Мы вас сюда привели, чтобы показать, что такое поведение и отношение к нам и нашей нации — не допустимо. — Офицер замолчал, а стоящим на головы начали надевать петли, которые там висели. Ровно пять. Я почувствовал влагу, которая скопилась в моих глазах. И даже не пытался от нее избавиться. Я стоял как вкопанный и, почти не моргая, смотрел на то, что творится передо мной. Немец снова заговорил: — Эти мерзкие евреи, — он указал на трех первых, — обвиняются в том, что крали еду из столовой ночью. — Они все стояли на табуретках. Я не видел, как их вешали и как у людей начинались судороги, которые в течении минуты утихали и они умирали с перетянутыми и изображающими ужас и боль лицами. Мой взгляд был прикован к Антону. Он смотрел на меня и слегка улыбался, якобы говоря, что все хорошо, я все еще с тобой. Глаза закрыла пелена слез и я быстро ее убрал рукавом рубашки. Все происходило с какой то неземной скоростью. Казалось, мы только сюда пришли, как уже повесили четверых людей и перешли к Антону. Четвертого парня, совсем молодого, на вид лет шестнадцати, не больше, повесили тоже за кражу. Только в этот раз кража была не еды, а драгоценностей из Канады***. Я оторвал взгляд от Антона, когда услышал устрашающий крик этого парня, а в следующее мгновение он уже не кричал. Его смерть настигла быстрее других трех мужчин. Его пристрелили. Настала его очередь. Его обвинили в том, что он нарушал закон, спал с мужчинами и что не сумел сразу признаться в этом и доказать то, что хочет " излечиться ", сообщая об этом врачу нашего округа. Я никак не мог взять в толк то, откуда и как они это определили. Мы скрывались, на людях не делали ничего такого, просто общались. Тогда как они узнали и кто сумел доложить? Я не мог поверить, что это происходит на самом деле. Не мог поверить, что там стоит он, а не я или же кто-то другой, совершенно незнакомый нам человек. Раз доложили о нем, тогда почему я стою и смотрю на это, а не нахожусь рядом? Почему только он один должен отвечать за нас обоих? Он этого не заслуживает и никогда не заслуживал. Это ошибка, так не может быть. Но человек, который вешал людей, думал иначе. Он затянул веревку на его горле. Я бегал взглядом по его лицу и не мог понять, что мне делать. За то время, когда исполнялись первые приговоры, собралась немалая толпа работников. Человек отошел подальше от Антона и снес из-под его ног табуретку. Последнее, что я увидел перед тем, как он начал бултыхаться, как рыба, которая попала на сушу, была его самая яркая улыбка, как в тот самый день, когда я сказал, что все хорошо. Одними губами он проговорил мне " Я тебя люблю ". Я увидел это через такое расстояние. Увидел бы с закрытыми глазами, под палящим солнцем, в самый сильный ливень, когда вокруг почти все размыто. Узнал бы его улыбку из тысячи. В один миг все перестало существовать. Больше не было его улыбки, голоса, касаний. Ничего. Вдруг все потускнело. Я почти не помню, как нас всех повели на обед. Не помню, как работал и как мы все возвращались назад в бараки с работы. Не помню, как у меня из рук вытянули хлеб, который я сидел и гипнотизировал. Ничего не помню, кроме тоски и печали. Все время перед глазами стояла та последняя картина, как он стоит и улыбается мне. Я никогда не разрешал себе представить, в каких условиях, кроме счастливых наших моментов, я мог бы увидеть его улыбку. А сейчас это все воплотилось в реальность. С его уходом я потерял все. Все вмиг стало отвратным и устрашающим. Я оглянулся вокруг: Истощенные работники и узники бродили вокруг как ходячие мертвецы, еле держась на ногах. Кто-то лежал уже без признаков жизни посреди грязи. Все это время, пока он был рядом, я не обращал внимание на то, что здесь нет ничего хорошего, кроме его, дающего свою любовь мне. Я все выдумал, закрылся от этих противных и ужасных реалий, не хотя признавать, как же это все страшно. Всю ночь я не спал. Не мог сомкнуть глаз. Гипнотизировал взглядом, наполненным слезами, его место, которое отныне пустовало. Я не мог свыкнуться с мыслью, что больше никогда вживую не увижу его сияющих глаз. Его улыбки. Больше никогда не смогу прикоснуться к нему и сказать, что люблю. Я потерял единственное, что держало меня каждый день. Единственное, что заставляло вставать по утрам, ведь я знал, что он встает вместе со мной. Я потерял свое счастье.

***

Сегодня было воскресенье. Единственный свободный день, когда мы можем не работать. Почти все из нашего барака вышли на улицу. В самом помещении остались только мертвые, те, которые не могли встать и были прикованы к койкам смертью и такие, как я. Я лежал, свернувшись калачиком, у самого края койки, где всегда спал он, и смотрел на щель в стене, откуда сочился солнечный свет. Люди выходили на улицу порадоваться последним солнечным дням, ведь скоро наступит настоящая осень. Наступят холода, слякоть и сильные дожди. Погода здесь всегда по сезону: летом солнце печет, а зимой холода заставляют дрожать от каждого потока ветра. За все полтора года, что мы находились здесь с ним, болел я от силы раз пять. Он, примерно, столько же. Зачастую это была простуда, которая со временем проходила. у нас был довольно сильный иммунитет, но тут это быстро притупилось. Мы оба выглядели не самым лучшим образом, как и все здесь. Одежда на нас висела, под глазами залегли мешки, не хватало железа, из-за чего иногда кружилась голова и темнело в глазах. Но это было свойственно всем. Мы не получали витаминов и нужных нам питательных веществ. И именно из-за этого работа была не самой успешной и проходила не очень продуктивно, как солдатам, которые следили за нами, этого хотелось. А также из-за этого многие болели и в скором времени умирали. Но даже если и умирали сами, то у них хотя бы было время свыкнуться с этим, принять, что скоро тебя не станет. У них было время попрощаться с дорогими им людьми. А у меня не было. И это меня заставляло тосковать по нему еще сильнее. Каково это, знать, что твой любимый человек больше не с тобой и ты даже не смог попрощаться с ним, обнять, держать его за руку в его последние минуты? " Поганое, очень поганое чувство. Часть меня пропала. Исчезла. Эту частичку меня просто вырвали силой из моей грудной клетки, растоптали и разорвали на тысячу мелких кусочков, не оставляя никаких надежд." — ответил бы я на этот вопрос. Будущего нет. Без него уже ничего нет. Как делать те вещи, которые за полтора года уже успели стать обыденностью, одному? Как привыкнуть к пустоте рядом с собой? Как справляться со слезами, которые льются не переставая тебе из глаз, только при одном воспоминании о нем? Как жить дальше, когда жизни больше нет? Я не до конца не осознавал, что делал, пока не вышел на улицу и не оглянулся вокруг. Люди стояли на улице и просто разговаривали. Кто то стоял прислонившись спиной к стене барака, кто-то сидел на траве, а кто-то сидел на корточках. Все наслаждались последними лучами солнца. Я поморщился. Антон любил солнечные дни. Все здесь любили, ведь именно в такие дни было легче работать, потому-что не было холода, который заставлял бы мерзнуть. Но именно Антон лез в голову. Ко всему, на что я смотрел, вспоминались какие то воспоминания с Антоном. Я взглянул на корпус, где обычно все ели. Там я впервые поближе познакомился с Антоном. На утро, после вечера, когда его сюда привезли.

***

— Как тебя зовут? Антон подал голос первым. Мы стояли у стены того самого девятнадцатого барака и перешагивали с одной ноги на другую, чтобы не замерзнуть окончательно. Я, выпивая до дна ту ужасную жидкость, которую они привыкли называть кофе, посмотрел на него и просто ответил: — Арсений, — он опустил свое блюдце, вытирая рукой рот, и вновь глянул на меня, — а тебя? — Я Антон, — он приподнял уголки губ и протянул руку, якобы точно обозначая, что мы познакомились. Я ее пожал и так же улыбнулся. — Приятно познакомиться, Антон. — Взаимно, Арсений, — я выдавил из себя смешок. Послышался свисток. Мы двинулись на работу. После, тем же днем, мы обедали почти на том же месте, что и утром. С того самого дня этот уголок понемногу начинал становится нашим. Почти все время мы ели и были именно у него. Мы разговорились. — Мой папа русский, а мама еврейка. Меня взяли, когда я шел с работы. Что случилось с отцом и матерью, не знаю, — Я почувствовал горечь в его голосе. — Я русский, но жил в Германии с самого рождения. В день, когда нас с мамой забрали, отца дома не было. Мама попала в женский лагерь, когда нас разделили еще по прибытий. С тех пор я ее больше не видел. От части тебя понимаю. Эта неизвестность и незнание, что случилось с твоими родными, напрягают, — Я оглядел его профиль. Он внимательно меня слушал, а потом, сделав для себя какие то выводы, покачал головой, соглашаясь со мной или со своими же мыслями. — Эта вся ситуация… Не могу поверить, что такое серьезно происходит с нами, — Он опустил голову и зажал руками переносицу. — Мне тоже не верится, но я думаю, что это долго не продлится. По крайней мере, пока есть надежда, я живу. Предлагаю смотреть на жизнь так же. Так чуточку проще, — я похлопал его рукой по спине, поддерживая. Он посмотрел мне в глаза. — Спасибо, — и как то грустновато приулыбнулся. Я ответил ему тем же.

***

Сердце больно сжалось от воспоминаний. Хотелось закрыться от этого всего. Чтобы вся боль пропала и больше не напоминала мне о его последних словах, которые он беззвучно проговорил мне перед своей смертью. " Смерть. Какое же ужасное и пугающее слово… — пронеслось у меня в голове. — Что теперь? " — Следующая мысль. Действительно, что теперь? Как быть дальше? Как жить с этой дырой в сердце, которую уже ничего никогда не сможет залатать? Куда себя деть, чтобы не чувствовать этой ужасной тоски, которая становилась все сильнее с каждым часом осознавания произошедшего? Я никак не мог принять тот факт, что его больше нет. Скорее всего он уже лежит пеплом где-то в полях или на территории лагеря и это убивало меня. Я не мог свыкнуться с мыслью о его потери. Казалось, что все это шутка и что он вылезет где-то из угла и скажет о том, что пошутил. Но он не вылезал. Ни через пол часа, ни через час, ни через два, ни через три. Его больше нет. Три слова, а столько боли, проговаривая их вслух и мысленно. Я стоял у стены барака и смотрел на колючую проволоку, которой была обтянута вся территория лагеря. Через нее был проведен ток. Я встал ровно и начал медленно идти по направлению к ней. От меня она находилась за метров двести, если не больше. Я не до конца осознавал, что собираюсь сделать. Я просто шел, когда вдруг почувствовал, что начинаю бежать по направлению к той самой проволоке. Сзади послышались крики. Кто-то кричал мне остановиться, и я услышал крики на немецком. Кричал один из офицеров. Он кричал что то в роде, что если не остановлюсь, то будет стрелять. Я продолжал бежать и повернул голову назад, чтобы посмотреть, как почувствовал резкую боль в районе шеи, а после кромешная тьма. Я решил покончить свою жизнь самоубийством, но кто-то меня опередил. Меня застрелил немецкий солдат из вышки. До проволоки я так и не успел докоснуться. Трудно сказать, что конкретно было потом. Несколько мгновении я видел лишь темноту, а после яркий белый свет и какую то лавочку. На ней сидел он и моя мама. Мама была в облике какого то неживого призрака. Словно это была всего лишь пыль, которая создала ее образ. Она молча кивнула мне, улыбаясь. Я ответил ей тем же, одними глазами говоря, что я ее люблю. Она встала и ушла к белым воротам, которые были позади нее. Я перевел взгляд на Антона, который был точно таким же, каким я его видел в последний раз: живым. Словно и не было той казни и страшных зрелищ. Он смотрел на меня, а после встал и быстро подбежал, хватаясь за меня мертвой хваткой. Я обнял его за талию. Мы никогда так крепко не обнимались. Не было возможности этого сделать там, где мы познакомились. А сейчас мы стоим и обнимаемся, не боясь, что нас могут застать и сделать выговор. Я отстраняюсь от него и беру его лицо в свои руки, а после крепко впиваюсь своими губами в его. Мы почти никогда не целовались. Именно так, как это было сейчас, точно никогда. Всегда ловили моменты, когда все спали и тогда пытались показать свою любовь друг другу действиями, а не словами или взглядами, как это было обычно. Я всегда любил то, как при поцелуях он улыбался мне в губы. То же самое он делал и сейчас. Когда мы отстранились друг от друга я снова посмотрел на него и глаза вмиг наполнились влагой. Я не мог поверить, что теперь мы вместе. Что мы можем выражать свою любовь к друг другу и не бояться ничего. Я взял его за руки и посмотрел прямо в глаза. — Я тебя люблю. Больше всех на свете, — Он улыбнулся мне. Той самой улыбкой. Улыбкой, которая могла растопить любой лед и которая засела у меня в сердце, оставляя приятный осадок. Иногда там, при жизни, казалось, что я никогда не смогу словами выразить всю свою любовь к нему. Здесь тоже особо ничего не поменялось. — Я тебя тоже, Арсений, — Он отпустил одну мою руку и сказал: — Я тебя здесь ждал. Не знал, сколько времени придется ждать, но готов был сидеть здесь вечность, лишь бы… Лишь бы встретить тебя, — он облизнул губы. Еще одна его привычка. — Если мы зайдем за ворота, то вернуться сюда мы уже больше не сможем. Ты хочешь пойти туда со мной? — Он посмотрел сперва на ворота, а после перевел свой взгляд на меня, ожидая моего ответа. — Я готов пойти куда угодно, лишь бы ты всегда был рядом со мной, — я крепче сжал его руку в своей руке. Он кивнул мне и мы двинулись к воротам. До самого конца пути он сжимал мою руку, боясь, что я могу испариться или пропасть. Я понимал такие его порывы и просто держался за его руку, давая понять, что больше я никогда его не оставлю. Больше никогда мне не придется прятать свою любовь к дорогим мне людям. Теперь я свободен. По настоящему свободен.