Ради большого кролика

Разумеется, после всего случившегося Джисон не согласился переночевать у Минхо. В отличие от его бесстрашного напарника — друг уже как-то не подходит — ему было, мягко говоря, неловко. Джисону нужно побыть одному и… подумать, хотя в последнее время он и так сторонится Минхо как огня, но даже этого, как оказалось, было недостаточно. Тот все равно каким-то образом его вычислил, залез Хану в голову и будто сам за него все привел к выводам. И речь не о том моменте с желанием его поцеловать, а обо всей ситуации в целом. Джисону трудно дается признать, что ему нравится находиться рядом с ним, нравится это чувство в животе, когда он подходит ближе или искренне ему улыбается. Ему трудно признать, что ему нравится Минхо. И он изо всех сил пытается себя убедить, что не из-за того, что он парень, и что этот фактор пугает его больше всего. Он просыпается раньше обычного на целый час, обнаруживая, что его соседи по комнате ушли, и переворачивается на спину, надавливая пальцами на глаза. Вчера с Минхо они расстались неоднозначно. Вернее, Джисон попытался сбежать как можно быстрее, стараясь хоть немного улыбаться, чтобы не заставить его переживать. Но, кажется, вышло у него плохо, судя по содержанию сообщения, от которого вибрирует телефон под его подушкой. «Всё хорошо?» Сегодня он работает с Чаном в обычном режиме, а потому Минхо вечером не придет в палатку. И это к лучшему. «Да» Он царапает ногти больших пальцев друг о друга и добавляет: «)» Несмотря на то, что до начала рабочего дня больше четырех часов, Джисон начинает одеваться. Он решает, что сегодня отличный день для того чтобы, наконец, самому отдохнуть в парке, в полном одиночестве. У самого выхода экран его телефона вновь загорается от нового уведомления, и если бы не оно, слегка рассеянный Джисон оставил бы смартфон на кровати. «Ладно» Ладно, Джисон ожидал немного другое содержание, может, какую-то шутку или преждевременные и вовсе не нужные извинения, но если из них двоих хотя бы Минхо не будет загоняться — уже хорошо. Он прибывает в парк на два часа раньше. Стоит на площади с фонтаном, держась за лямки своего рюкзака, и смотрит вокруг. Легкий летний ветер доносит запах карамельного попкорна и свежеиспеченных хот-догов. Джисон в очередной раз для себя отмечает, как сильно он любит это место. Он не решается пойти ни на один из аттракционов: ни на те, что повыше и поэкстремальнее, ни на те, что предназначены больше для отдыха в чьей-нибудь компании — речь о чертовом колесе. Он поднимает голову и смотрит на ту кабинку, что сейчас достигает вершины. Страшно, но с Минхо он бы согласился. Мимо него проносится маленький самокат, управляемый таким же маленьким мальчиком. Малыш засматривается на него и, теряя управление, спотыкается и падает коленками на асфальт. Джисон теряется, он слышит, как тот начинает хныкать, слышит голос его матери позади. Он хочет помочь ему встать, и, может, сказать что-то ободрительное или свести все к шутке, так же обычно обращаются с детьми, но все, что выходит — только неловко дернуть руками и сочувственно посмотреть на девушку, что подбегает к своему ребенку. Джисон поджимает губы, Минхо бы справился. Да, когда через время он видит кошку, громко мяукающую рядом с палаткой с едой, он понимает, что план отдохнуть от происходящего и побыть наедине со своими мыслями с грохотом провален. Все вокруг напоминает только об одном человеке, как бы глупо и по-детски это ни звучало. Не исключено ведь, если Минхо сделал это просто из интереса или ради шутки, и для него, более опытного во всем этом, наверняка это не значило столько же, сколько значило для Джисона. Он смиряется с тем, что выкинуть Минхо из головы просто так не получится, покупает кофе и решает обойти парк. Он не будет зря терять время и обдумает, что делать дальше, как себя вести, что говорить и самое главное ради чего, раз уж все его мысли занимает только одно. Он тормозит и прищуривается, а на его губах остается кофейная пенка, когда вдалеке рядом с палаткой он видит Чана, а рядом не очень высокого парня. Он делает пару шагов в их сторону и разглядывает в нем управляющего их тиром. Чанбина почти никогда нельзя увидеть рядом с палаткой, а потому Джисон напрягается. Со хлопает Чана по плечу, что-то увлеченно рассказывая, и если в этом «что-то» опять кроется Минхо, а вернее его официальное трудоустройство, то теперь Джисону не отвертеться — он будет работать с ним каждый божий день. Однако, все ведь к этому и шло, чего, собственно, удивляться. Он решается подойти и замечает, как двое скрываются внутри тира. Он нервничает, даже несмотря на то, что шагает уверенно. И отчаянно хочет услышать «нет» в ответ на свой вопрос: — Я так понимаю, Минхо теперь мой официальный напарник? — начинает он, открывая дверь. Там же, в проходе, и застывает. Чан судорожно отшатывается от прижатого к стене Чанбина, как только слышит его голос, и замирает, словно олень в свете фар автомобиля. Какого, блять, черта… — Ты что здесь делаешь?! — Чан загнанно дышит, хотя все это время стоял на месте. — Вы?!… — он закрывает рот руками. Вот это вот гораздо неожиданнее и возраста и места работы Минхо вместе взятых. — Это не то, что ты… — Это не то, что я?!.. А что тогда?! Чанбин присвистывает, — Кажется, мы кого-то шокировали. Джисон загребает волосы назад, отчего его глаза выпячиваются еще больше. Со пару раз сочувственно хлопает Чана по плечу, не сдерживая смешок (вот же засранец, почему он даже не смущен?) и покидает палатку. — Джисон, прости, — подает голос Чан, когда они остаются наедине. Его руки все еще неловко болтаются внизу. Хан отмирает, но от шока не отходит, — За что? — За то, что раньше не рассказал. Друзья так не поступают, знаю. Его хочется обнять, но Джисон не спешит, лишь снимает с себя рюкзак и проходит вглубь. — Это ты меня извини, за то, что ворвался. Знаю, как тебе неловко, — он поднимает рюкзак, что с первого раза не приземлился на стул, а упал на пол. — Это из-за того, что он парень? — Что «это»? — Ты так удивился из-за того, что он парень? — более уверенно переспрашивает Чан, и в глазах его читается готовность к любому ответу. Джисон ловит его взгляд. — Нет. Потому что это Со Чанбин, наш… начальник. — А… — Честно признаться, Минхо проговорился мне, что ты встречаешься с парнем еще в самом начале нашего знакомства. Чан выдерживает его взгляд в течение нескольких секунд, а после закрывает руками лицо и падает на стул, жалобно мыча. — Эй, — Джисон стукает по его ботинку своим, — ну подумаешь, у вас хотя бы… э-э, у вас зато всё хорошо. Чан издает смешок в свои ладони. — Правда, Джисон, пойми, — растирая глаза, продолжает он, — очень трудно признаться в том, что тебе, оказывается, нравятся не только девушки даже самому себе, не то чтобы кому-то. Какая, однако, уникальная ситуация. — М. — А особенно, когда от тебя этого не ожидают, а я был уверен, что ты не ожидал. — М-м. — И даже от одной мысли о том, что ты мог обо мне подумать или сказать, мне становилось так страшно, что я вообще хотел уволиться и больше никогда ни с кем из вас не пересекаться. — Ладно, — отрезает Джисон. Все это настолько про него, что слушать становится неприятно. Правда всегда отдает горечью. Чан поднимает взгляд. В его глазах надежда. Он улыбается, когда слышит: — Минхо — засранец. — Да. — Не умеет хранить секреты. — Да! Джисон раскидывает руки и Чан утыкается в его грудь.

*

Если подумать, что Джисон не первый и не единственный, кто столкнулся с подобной ситуацией, то становится гораздо легче. Если думать об этом почти постоянно, то от страха и вовсе не остается и следа. Благо, для того чтобы унять его остатки есть десять часов сна и какое-то время бодрствования до начала рабочего дня. Рабочего дня с Минхо. Он так и не решился признаться Чану в том, что он не один, что Джисон его понимает. Да, он бы мог помочь ему в ответ, рассказав о том, что тоже боится, но посчитал, что еще слишком рано для громких заявлений. Пока рано, потому пока не решился. Ни по какой другой причине. «Я задержусь, в очереди застрял» — приходит ему на телефон, когда он готовится к смене, раскладывая ружья на стойке. В какой еще очереди? Джисон сейчас в обморок упадет от волнения из-за их встречи. — Всего доброго, до свидания, — машет он уходящей парочке, что настреляла себе на целую панду (не так-то уж и просто выбиваемую) и дергается, когда из-за отошедших фигур внезапно появляется Минхо. Он неподдельно хватается за сердце, ругаясь себе под нос, и поднимает на него взгляд. В его руках яблоки в карамели. — Блять, Минхо… Я и так тут каждый день шугаюсь от слишком резких выстрелов. — Тогда тебе нужно перестать здесь работать, — смеется он, протягивая ему яблоки. На них посыпка, много. — Привет. — Привет, — выдыхает Джисон, пытаясь схватить тонкую палочку так, чтобы не задеть его пальцы. Когда Минхо заходит в палатку, Джисон сидит. Специально сел, чтобы случайно не свалиться, если Минхо начнет говорить или делать что-то не… Он распахивает руки для объятий. Ладно, если он так хочет. Джисон поднимается с места и подходит ближе. Минхо обвивает его спину одной рукой — вторая держит яблоко — и тепло ему улыбается. Уголки губ Хана сами собой приподнимаются следом. — Как дела? — спрашивает Минхо, усаживаясь на стул напротив и широко облизывая яблоко. Звучит как хорошее начало дружеской беседы. — Нормально. Джисон смотрит в пол. — Значит, нет. Минхо встает и перетаскивает свой стул за спинку к противоположной стене, рядом с ним. Садится и заглядывает ему в глаза: — Если я не подаю вида, это не значит, что я не переживаю по поводу того, что сделал. Джисона пробирает мурашками. Да как, черт возьми, у него получается так спокойно об этом заявлять? — Даже несмотря на то, что ты первый попытался меня поцеловать, — добавляет тот. Наверное, доказывать, что он действительно ни о чем таком не думал, уже бессмысленно. Потому что Минхо прав, Минхо разгадал его быстрее, чем он сам, и он не знает, когда потерял контроль над своими желаниями, но сделать это хочется даже сейчас. — Все нормально, — и это станет правдой, если Минхо отодвинется чуть-чуть подальше и перестанет смотреть в упор. — Джисон, — он кладет руку ему на коленку и нервно поглаживает ее пальцами. У кого-то из рук сейчас выпадет яблоко, — не молчи, пожалуйста. Джисон смотрит на свою коленку, потом на Минхо, что специально чуть нагнулся, чтобы заглянуть ему в глаза. Он боится. Он, мать вашу, очень боится. И все же подается вперед, стукаясь своими губами с губами Минхо. Карамельно. Но не долго. Его глаза закрыты, но он чувствует как лицо напротив резко отстраняется. А потом слышит скрип стула вместе с: — Добрый день, чем я могу вам помочь? Джисон чувствует себя нелепо. Но когда Минхо возвращается, а посетители уходят, он уже успевает успокоить своё сердце, свои ребра, живот, руки и прочее, где было неспокойно. — М-да, — Минхо прокручивает в руках своё яблоко, которое в спешке бросил прямо на стойку, — я его есть больше не буду. Джисон издает смешок и, сам хрустя карамелью во рту, протягивает ему свое. Минхо наигранно морщится, — Ты же его уже облизал. — Какой кошмар! — Ужас! — Как негигиенично! Минхо смеется и садится обратно. Он тянется к яблоку, не собираясь забирать его из рук. В таком случае, Джисон не собирается с ним делиться. Он отдергивает руку и пачкает свою щеку липкой карамелью. Минхо заливается смехом еще больше, и пока Хан хлопает глазами, он дотягивается до яблока языком, кажется, ожидая, что оно вновь сдвинется в сторону. Но этого не происходит: Джисон вновь застывает на месте и смотрит на его глаза, на нос, на язык. На язык, который приближается к его щеке и слизывает с неё карамель. Внутри обдает кипятком. Чересчур сильно. — Минхо… — еле слышно выдыхает он. — М? — его язык спускается к уголку его губ. Ресницы Джисона начинают дергаться, а ослабшая рука падает на его плечо. — Минх… Минхо обводит кончиком языка кромку его зубов. Джисон пугается реакции своего тела. — Остановись, пожалуйста, иначе я… — Джисон впадает в панику и сжимает футболку на его плече. Минхо отстраняется. А потом вновь липнет к его сладким от сахара губам. До тех пор, пока их вновь не прерывают посетители.

*

— Чан работает завтра? — спрашивает Минхо, собирая свои вещи в палатке этой же ночью. Тяжелый рабочий день закончен. Джисон вон вообще еле стоит на ногах. От усталости, разумеется. — Это одному Чану известно. А, ну и еще кое-кому. — У меня на днях появился вопрос, — добавляет он, поправляя волосы на затылке, — у вас с Чаном что-то было? Ну, если вы познакомились в клубе, то… я подумал… — Не поверишь, — ухмыляется Минхо, обнимая его за плечо, когда они выходят из палатки, — мы просто сидели на парковке и разговаривали по душам. Брови Джисона взлетают, — Почему? — Потому что он признался, что ему страшно из-за того, что он никогда не встречался с парнем. И я ценю его искренность, — пожимает плечами тот. Они вновь шагают домой по безлюдной улице. Вдалеке, там, куда они идут, слышится шум трассы и чей-то звонкий смех. Джисон погружен в себя и не особо реагирует на реплики Минхо, лишь улыбается, чтобы не выглядеть слишком грустным. Он смотрит исключительно себе под ноги и поднимает взгляд лишь тогда, когда Минхо спрашивает: — Пойдем ко мне? — Нет, — уверенно отвечает Джисон. — Почему? Они останавливаются у трассы, квартира Минхо направо, общежитие Джисона налево. — Потому что мне страшно. Джисон расслабляется в объятиях Минхо, и в его голове пусто и легко, когда он в одиночестве возвращается домой.

*

Чан завтра работает. Ну, вернее, сегодня. Его настрой приподнятый, но, судя по скованным движениям, он ощущает себя не в своей тарелке. Будто продолжает чувствовать вину или некую неловкость. Джисон хочет ему помочь, поддержать, развеселить. — Хочешь шутку? — начинает он и Чан немедленно смотрит на него в ответ. — Внутри этой палатки нет натуралов. Чана будто тыкают в нос. — Не понял. Джисон пожимает плечами и отворачивается, стараясь скрыть свои розовеющие щеки. Это дается тяжелее, чем он себе представлял, — Ну… Чана будто ударяют в нос. — Какого хрена?! Хана прорывает на смех. — Чего ты, блять, смеешься?! — Чан толкает его в плечо и он врезается в увешанную игрушками стену. Это, кажется, шокирует его не меньше, чем тогда Джисона, — Как?! Почему ты не сказал раньше?! — А я, по-твоему, знал об этом раньше?! — А когда ты узнал?! Он изгибает бровь, — Несколько дней назад? — Когда ты успел? Ты большую часть времени торчишь здесь, с Минхо. В палатке повисает тишина. Джисон молчит, кусая щеки. Чан хватается за голову: — А-ху-еть.

*

Джисон рад, что ему удаётся помочь Чану расслабиться. Так, как сегодня, они уже долгое время не работали вместе. Он закрывал уши и морщился каждый раз, когда Чан начинал рассказывать о подробностях встреч с Чанбином, (представлять их босса в романтических отношениях занятие… не из приятных) и если судить по его словам, то в отношениях с парнем нет ничего страшного или отпугивающего. И огромное спасибо Чану, что в подробности их сексуальной жизни он не вдавался. Он разговаривает с клиентами, когда вдалеке парка замечает Минхо. Тот машет ему, и на губах Джисона появляется легкая улыбка. Он пришел просто так, потому что здесь его друзья, потому что здесь… Джисон? Думать об этом приятно. — Здравствуйте, — начинает Минхо, подходя к стойке по другую сторону от него, — могу я попытать счастье и побороться за большого кролика? — Извините, наш тир закрывается, — надувает губы Джисон, но улыбка все равно просачивается сквозь его гримасу. Чан, сидящий в глубине палатки, издает смешок. Минхо машет и ему. — Значит, работник уже свободен, так? — говорит он шепотом, нагнувшись ближе, чтобы Чан не услышал лишнего. Джисон решает подыграть и говорит так же тихо: — Работнику нужно отпроситься. Минхо дергает бровями, намекая именно это и сделать. Джисон говорит Чану, что ненадолго отойдет, получая противнейшую ухмылку в ответ, и, хлопнув его по руке, выходит на улицу. — Куда мы идем? — спрашивает он, когда Минхо вновь убегает вперед. Тот не отвечает, лишь разворачивается и очень хитро ему улыбается.

*

— Блять, Минхо. Они стоят перед огромным чертовым колесом. У Джисона начинает сводить шею от того, как долго он смотрит на самую верхушку. По спине ползет холодок. Однако кабинки закрытые, чего он боится? — Кабинки закрытые. — Да. — Тебе страшно? Джисона пробирает. Он знает, что для него значит эта фраза. Знает, что об этом в курсе Минхо. Догадывается, что этим вопросом он интересуется совсем не о страхе высоты. Но для себя он твердо решает, что боится чего угодно, но не Минхо. — Нет, — он решительно стучит подошвой по железному полу кабинки, что подъезжает к ним. Ладно, оказывается, он вообще ничего не боится. Ни высоты, ни риска застрять на самой вершине, ни Минхо, что сидит к нему вплотную. Это не страшно. С ним не страшно. Джисон первый целует его, когда тот поворачивается и смотрит в окно с его стороны. Темнеет, а потому в его глубоких глазах уже начали отражаться тысячи лампочек. Это было красиво, Хан не смог удержаться. Не может и сейчас, когда в ответ его целуют гораздо настойчивее, чем было раньше, и он налегает на Минхо всем телом, прижимая его к стене кабинки. Щеки горят, а конечности слабеют со стремительной скоростью. Он хочет схватиться за его лицо руками, но те предательски падают на кресло. Он теряет контроль над собой и тем, что происходит, когда рука Минхо сжимает его бедро через джинсы. Он понимает, что не боится большего. Он понимает, что не боится Минхо. Он понимает, что кабинка подъезжает к земле, и с огромным усилием отлипает от губ Минхо, продолжая соприкасаться лбами и невольно улыбаясь после того, как тот первым начинает хихикать. — Поехали к тебе. — Нас вычислит Чан. — Уже нечего вычислять. Не сказать, конечно, что Минхо воспринял то, что Джисон раскрылся Чану, как должное, однако вида он подавать не собирался. И все ради того, чтобы его не смущать — Джисон это замечает. Они добираются до его квартиры на такси в неловком молчании. По радио играет что-то знакомое. Это «что-то» заседает в голове Джисона с первых строчек. Он заходит в квартиру и льнёт к Минхо, не давая ему разуться и закрыть за ними дверь. Отчаянно хватается за ворот его футболки, так как чувствует, что теряет какую-либо опору. На улице стемнело. До кровати они добираются в свете желтого уличного фонаря и даже не спотыкаются о разбросанные вещи. Минхо смеется, когда, падая на подушку, он задевает кота, целует его в нос и закрывает за дверью. Возвращается к ослабленному Джисону, размашисто целует в шею, и, нависая над ним, обыденно спрашивает: — Что будем делать? Пить чай и смотреть телевизор. — Ты что, смеешься надо мной? Он и правда смеётся, вернее, посмеивается, жмурясь и тыкаясь носом в его ухо. — Нет, я имею в виду, чего ты хочешь? К чему ты готов? «Ко всему» звучит слишком смело. «Ни к чему» скорее неправдиво, чем робко. Да, он не готов к тому, о чем его спрашивают, но он может попробовать. С Минхо можно попробовать. Джисон дотрагивается до его губ кончиками пальцев и ощущает горячее дыхание. Голова кружится, ресницы трепещут. — Готов. — К чему? — Давай. Минхо смеется ему в губы, — Будет плохо. — Ага. — Ужа-а-асно. — Да. — Отврати-и-ительно. Джисон звонко хлопает его по руке и удивляется, что у него есть на это силы. — Давай! Он до побеления костяшек сжимает его предплечья, когда ощущает в себе пальцы — примерно то, чего он и ожидал. Больно, но с поцелуями Минхо в висок не очень. Он жмурится до бликов перед глазами, когда пальцы сменяет член. Больно, но с успокаивающим шепотом Минхо на ухо не очень. Джисон открывает глаза и в мутной пелене замечает, как набухла венка на лбу Минхо. Красиво. Но он до неё не дотянется. Он выгибается в спине, когда начинает находить в том, что происходит, приятные ощущения (вот это уже ожидалось немного иначе) и хнычет, когда Минхо отчего-то замедляется. Тот с ухмылкой на губах падает спиной на подушки, и Хан оказывается сидящим сверху. Минхо мягко царапает его бедра пальцами и произносит, — Давай, доведи нас двоих до оргазма. Дрожь пронизывает от позвоночника до кончиков пальцев ног. Как это вот, блять, так происходит, Минхо? Джисон упирается руками в его грудь и начинает двигаться. Сходит с ума от звуков и вида, что перед ним открывается. Через какое-то время он чувствует, как сбивается с ритма, и вовсе не по своей вине. И его глаза расширяются в изумлении, когда Минхо нарушает статичность этих звуков очень громким вскриком. Джисон еще никогда не слышал его голос таким, и от этой мысли его вновь пробирает холодом, хотя так жарко, как сейчас, ему еще не было за все лето. Он чувствует руку Минхо, что за несколько секунд доводит его до пика, и валится на его грудь, кончая следом. Он лежит и слышит лишь его сбитое дыхание, и приподнимает голову только тогда, когда не понимает, почему Минхо начинает смеяться. Как только шум в ушах проходит, он оборачивается и слышит ужасный скрежет под дверью. Смеяться начинают оба.

*

Джисон просыпается от страшного мурлыканья, больше похожего на шум трактора. Дверь вчера они все-таки открыли. Он перекидывает руку через кота, что улегся между ними, и закрывает щиплющие от света глаза обратно. И как только он почти погружается обратно в сон, ощущает тепло рядом со своими пальцами — Минхо так же закидывает руку через мохнатого с другой стороны. На лице растягивается улыбка. Ужасно сладко — просыпаться вот так, слаще карамели или сахарной ваты, даже несмотря на то, что рассветным солнцем небо сегодня не балует. — Он все еще может царапнуть, — заспанно доносится с другого края кровати, — не верь ему. Тут опасно. Джисон понимает, что чувствовать себя безопаснее, чем здесь, больше нигде не сможет.

***

Квартира Минхо становится его вторым домом, ровно так же, как и тир. Ему с ним хорошо, а когда хорошо, задумываться о чем-либо другом становится просто невозможно. Он встает в ступор в первый и единственный раз, когда однажды в кофейне Минхо просит приготовить два одинаковых латте «мне и моему парню». Это не пугает, не вызывает панику. Это отзывается карамельным привкусом на языке и согревает внутри грудной клетки. Если так, то Джисон совсем не против. С Минхо не против. Они стоят перед палаткой в конце августа. На стойке табличка с ценами. Ветер становится прохладнее, а темнеть начинает раньше. Даже если Хан будет подрабатывать здесь во время учебы, пусть и с меньшим окладом, то Минхо полностью погрузится в свою преподавательскую жизнь и, наверное, и для Джисона времени будет не хватать. Правда то, как крепко он держит его за руку, невольно заставляет в этом усомниться. — Давай следующим летом ты устроишься официально? Джисон смотрит на профиль Минхо. Понятия не имеет как вышло так, что кроме его смотреть ни на чей другой не хочется. Он ждет ответа и замечает, как уголки его губ приподнимаются. — Только если ради того большого кролика.