Месть
14 августа 2022 г., 20:35
Ноги одервенели. Я накренился вперёд, но вместо того, чтобы сделать шаг, упал на колени, ударяясь ладонями о промозглую землю. От едкого дыма из глаз потекли слёзы, но я не смел отворачиваться, глядя, как в синем огне полыхает мой дом.
Meg Mayers — Desire
Прежде чем двери в главный зал открылись, прежде чем я отпустил чутье, чтобы уловить маслянистый, сладкий аромат её магловской крови, я закрыл глаза. Выдохнул. Сжал подлокотники. Откинул голову назад. Открыл рот и сквозь зубы выпустил в потолок табачный дым. Я купил этот клуб три года назад, превратив бордель в небольшой покер-дом. Мальчишка с дороги, вымытый, одетый и откормленный стоял по правую от меня руку, на подносе держа графин со скотчем. Я был милостив с ним, и он это знал. Такая судьба была куда милосерднее, чем жизнь с матерью-шлюхой, у которой не было денег даже на то, чтобы обеспечить мальчика чистой проточной водой. Основной игральный зал отличался от других помещений бывшего борделя. Я проследил за тем, чтобы избавить себя от всего зелёного, но слишком давно сюда не наведывался, забросил спонсорство. Прибыль только стала окупать вложения, но… Один звонок, и я бросил всё. — Господин, — хриплый голос в трубке, смешанный с дождём и чириканьем спички о коробок. — Кажется, мы нашли её. Килларни, это на юго-западе Ирландии. Небольшой городишко в графстве Керри. Киреан подошёл слева. Выходец из Дурмстранга. Тупой, но сильный, а самое главное — преданный, как пёс. — Она ждёт за дверью. Привести? Знаю, что на моём лице нет никаких эмоций. С тех времён я хорошо научился их скрывать, но внутри меня бешено бьётся сердце. Чувствую, как потеют ладони в кожаных перчатках, как начинает ломить шею. Киваю головой в знак согласия и щелчком двух пальцев приказываю мальчишке налить мне скотч. Он ещё немного напуган, поэтому его маленькое тело дрожит. Горлышко графина в руках мальчика стучит о стакан в такт тяжелым шагам с другого конца зала. Сегодня дом закрыт для посетителей, поэтому я точно знаю, кто приближается ко мне. Кто смотрит на меня. В чьей груди так же бешено бьётся сердце. С чьих губ слетает удивлённый выдох, когда егерь толкает её в спину и тьма раскрывает перед ней моё лицо, повёрнутое к ним профилем. Я слышу, как кровь бежит по её венам, как замирают её легкие в попытке сделать глоток отравленного табаком воздуха. — Малфой, — шепчут бледные, иссохшие губы, такие, какими я их запомнил. — Грейнджер, — сквозь силу едко ухмыляюсь я, разворачивая голову в её сторону. На секунду что-то пылкое мелькает в широко распахнутых, карих глазах, но она быстро берёт все непрошенные эмоции под контроль, сжимает кулаки. Мне даже не нужно быть легилиментом, чтобы чувствовать её удушающую ненависть, которая петлёй обвивалась вокруг моей шеи. Ненависть, ярость и презрение — это всё, что она оставила в своей душе для меня. У линии волос вижу свежую рану, наспех замазанную чем-то, чтобы скрыть от меня. Под глазами синяки. На скулах и подбородке — мелкие ссадины. — Они били тебя? — спрашиваю сухо, глядя на того, кто стоит за её спиной. Ублюдок нервно дёргается, переминаясь с ноги на ногу. В его глазах застывает страх, но он крепко стискивает челюсть и отворачивает голову. Гермиона молчит, убивая меня взглядом. Один взмах указательного пальца правой руки, по-прежнему лежащей на подлокотнике кресла, и Киреан хватает егеря за плечо. — Она должна быть здесь целой и невредимой, — рычу в трубку, нарезая круги по кабинету. В зубах зажатая сигарета, в руках тюбик с мазью. Шрамы на предплечьях стали почти незаметными, напоминая о себе лишь маленькими рубцами, но ладони… Перепробовал всё, побывал у каждого лекаря на каждом из 4000 Британских островов, но так и не смог избавиться от этого вечного напоминания о той ночи. — Если одна из этих тварей хоть пальцем её тронет, я убью их. Каждого, а потом приду за их семьями, ты слышишь меня? — Да понял, я, понял. Расслабься, — Забини на другом конце телефона выдыхает. — Где она? — У них, в Шотландии. Убила одного. — Хоть всех их. Никто кроме меня не смеет её трогать, ты понял? — непроизвольно улыбаюсь, падая на стул. Забини за моей спиной напряжённо молчит. Протяжный вопль одного из егерей сотрясает тишину зала, в котором, кажется, кроме меня никто больше не дышит. Спустя несколько минут Киреан возвращается обратно, вытирая окровавленные руки о небольшое полотенце. Когда он проходит мимо Гермионы, она резко выдыхает. Её грудь нервно вздымается, а зрачки расширяются от страха. Я чувствую его запах. Запах её ужаса: горький, липкий, с нотками ладана и сушёной мятый. Признаюсь, это вызывает внутри меня довольно противоречивое чувство. Страх в глазах других питает меня могуществом, возвышает над остальными. Я чувствую в своих руках власть и силу. Силу свернуть шею любому одним щелчком пальцев. Этот звук… приятнее любой мелодии. Даже джаз звучит не так поразительно сладко, как хрусты шей тех, кто смел перейти мне дорогу, перечить мне или просто смотреть в глаза без моего разрешения. — Я не буду играть, — плююсь я, вскакивая из-за рояля. Ничерта не получается. Целый день потратил на бесполезное жмяканье клавиш, звуки которых под моими неумелыми пальцами превратились в кваканье лягушек. — Драко. Голос. Мягкий, тягучий, словно сладкий мёд. Мама кладёт руку мне на основание шеи и некрепко сжимает, когда я со всей злостью ударяю кулаком по клавишам, погружая комнату в жалобное дребезжание. — Великая сила в руках того, кто умеет ждать, сынок, а настоящее могущество — в руках того, кто понимает, чего ждёт. Я ждал. Долгие годы ждал. Вероятно, недостаточно терпеливо, потому что острый взгляд Грейнджер режет меня без ножа. Вся моя сила, заключённая в страхе, душит горло, обжигает ладони ядовитым пламенем её ненависти. — Ты убьёшь меня? — вдруг ровно спрашивает она, глядя мне в глаза. Я хочу убить её. Чёрт, я мечтаю об этом, засыпая и просыпаясь. Мечтаю за завтраком, за обедом, за вечерней игрой в покер. Мечтаю о ней, трахаясь. Даже на могиле своих родителей, я не могу думать ни о чём другом, не могу чувствовать скорбь, потому что всё, чего я хочу — убить её. — Да, — без лишних эмоций отвечаю я. — Я убью тебя. Она дёргается, испуганная, как маленький олень, загнанный в угол. Глупая дурочка, она должна была предвидеть, что я приду за ней. Должна была быть готова. — Я это заслужила, — честно признаётся Гермиона. — Как и ты. Ты заслужил то, что я сделала. Её слова прилетают в меня хлёсткой пощёчиной. Скула непроизвольно дёргается от невесомого удара, и меня захлёстывает ярость, которую я с таким трудом сдерживал в себе с момента её появления на пороге этой комнаты. — Заслужил? В тот вечер я должен был заехать к родителям на ужин. Это была годовщина их свадьбы. Я приготовил небольшой подарок, но задержался в Министерстве. Каких-то жалких полчаса, решивших судьбу четырёх человек. Мою. Её. Моих родителей. Я почти не вспоминал о ней с того самого дня, как мы расстались в Годриковой впадине. В первые годы после победы Тёмного Лорда некоторые волшебники ещё сопротивлялись его власти. Приходилось тратить уйму времени на то, чтобы вырезать очаги сопротивления. Отлавливать грязнокровок. Я знал, что судьба рано или поздно сведёт нас вместе, знал, что рано или поздно я узнаю о том, что Гермиона Грейнджер мертва, но в тот вечер, вечер, в котором меня встретил столп чёрного дыма, я даже не мог себе представить, что это была она. Поместье объяло пламя. Спустя драгоценные минуты оцепенения я бежал внутрь… Я достал одну руку из перчатки, глядя на изуродованную пламенем кожу. Гермиона тоже на неё смотрела, и я не видел в её глазах ни капли сожаления. Грёбаная сука, она ни дня не сожалела о том, что случилось в тот вечер. — Моя мать, — прошипел я, вставая. — Она была невиновна. — Я не знала, что она была в поместье, — её голос дрогнул, когда я сделал шаг навстречу, спускаясь с пьедестала. — Ложь, — выкрикнул я. — Ты знала. — Как и ты, — шепчет она. — Ты знал, что я буду мстить. Я поклялась тебе в этом. — Я восстану, Драко. Восстану из своей плоти и плоти тех, кого ты у меня отобрал. Восстану из мести, которая будет помогать мне жить все годы, что у меня впереди. Я восстану из плоти и мести, чтобы найти вас всех. Найти и убить, — дословно пересказал я. Её слова в тот день преследовали меня каждую ночь в кошмарах. — Я сдержала своё обещание. — Почти. Я замер напротив неё. Гермиона была ниже, и мне пришлось наклонить голову, чтобы заглянуть в её глаза: бесстрашные, карие, таящие в себе всю злобу и ненависть за каждого, кто погиб в тот день. И дни после. — Ты забыла одно имя из твоего списка, — прохрипел я, вдыхая аромат её кожи. Родной, незабытый. Когда-то всё было иначе. — Твоё имя, — с вызовом шепчет она, и я чувствую, как в её груди загорается пожар, когда я касаюсь ей сжатой в кулак ладони, отбирая шприц. — Это твоя благодарность за то, что я спас тебя в ту ночь? Так ты хотела мне отплатить? Швыряю шприц в сторону и рукой без перчатки хватаю её за щёки, крепко сжимая. Хочется раздавить её череп, хочется видеть, как ей больно. Хочется, чтобы она почувствовала хоть на секунду то, что чувствовал я в ту ночь… Метка на моей руке вспыхнула. Я сорвал рукав чёрной рубашки, неверящим взглядом глядя на то, как змея на предплечье начинает двигаться, наполняться красками. Он победил, а это значит, что Поттер мёртв. Забини хлюпает носом, забиваясь в угол, глядя, как на его белой рубашке алеет пятно крови Пожирателя, которого мы только что убили. — Если Тёмный Лорд узнает, — скулит Забини, рыдая, как девчонка. — Он убьёт нас. Я оборачиваюсь к Джинни, словно застывшей во времени с изумлённым выражением лица, и хватаю её за руку. — Драко? Драко, куда… Сказать ей о том, что Поттер мёртв, значит потерять сейчас кучу времени, которого у нас нет. Мне нужно найти Гермиону, нужно убедиться, что она не пострадала. Нужно спрятать её, нужно… — Драко, что случилось? — липкая ладонь в моей руке холодеет от ужаса. Мы бежим по лестницам. Я не знал, где конкретно сейчас была Гермиона и жива ли она, действуя интуитивно. Они с Уизли собирались в Тайную Комнату, когда я видел её в последний раз. Она коротко поцеловала меня, и это было единственным, что сейчас имело для меня значение. Если я не найду её, я сравняю этот грёбаный замок с землёй. Я убью каждого, кто смел коснуться её… — Драко! Чувствую, как сердце проваливается в пятки, когда из-под завала появляется её перепачканное кровью и пылью лицо. Жива, твою мать, жива… На секунду прикрываю глаза, чувствуя, как что-то мокрое катится по моему подбородку. Сука, она плюнула в меня. Гермиона смотрит с вызовом, с готовностью умереть за свой поступок, но я… я не готов, расстаться с ней так просто. Смерть для неё — искупление, великая радость, которую она, я знаю, ждёт уже долгие годы. В её жизни не осталось ничего, как и в моей. И лишь одна цель всё ещё держала нас тут, в этом смертном, прогнившем мире, мешая воссоединиться с теми, кого мы любили. Мы оба жаждем убить друг друга, и я готов позволить ей завершить свою миссию, но прежде… Прежде, я хочу отыграться на ней. Выместить всю боль, что она причинила мне. Я хочу, чтобы её ненависть ко мне стала всепоглощающей. Хочу видеть это в её глазах, чтобы навсегда стереть её голос из моей головы. Я хочу стать самым страшным чудовищем в её жизни. — Что… что ты делаешь? — кричит она, когда я хватаю её за предплечье и, не обращая внимание на то, как сильно сжимаю её руку, как она дрожит от боли, тяну за собой. План того, чем закончится наша история приходит спонтанно. Я не планировал это, но я не смогу сдержаться. Я хочу её. Я хочу её боль, хочу её чувства, я хочу её тело. Хочу вытрахать из неё последние крупицы веры, из себя — её всю. Киреан молча отступает в сторону, когда я прохожу мимо к дверям. Гермиона кричит, упирается. Пытается сесть, вырваться, упирается пятками в пол, и тогда я хватаю её за волосы. Без сожалений, без раздумий, без чувств. — Отпусти меня, ублюдок. Чувствую, как некоторые пряди остаются в мои руках, когда я вытаскиваю её в коридор и тяну за собой вперёд. Не хочу отводить её в одну из тех комнат, где я обычно позволяю себе забыться. Хочу, чтобы место было особенным, таким же, как и она. Таким же, как мы. Грязная подсобная конура вполне сойдёт. — Я спас тебя, сука, — рычу, ощущая, как внутри всё взрывается от злости и боли. — Я любил тебя. — Ты спас только самого себя, — орёт Гермиона. Я останавливаюсь всего на секунду, чтобы достать из кармана ключ. Взгляд падает на её опухшее от слёз лицо, и я вспоминаю… Мгновение счастья от того, что Гермиона выжила, сменяется потрясением. Не знаю, стояла она там давно или подкралась только что, но мой взгляд встречается с чёрным омутом глаз Беллатрисы. Её палочка прижата к горлу Грейнджер, рот измазан грязью и кровью тех, кого она уже успела убить. Джинни за мой спиной всхлипывает, дёргая меня за рубашку, но я отталкиваю её в сторону, убеждаясь, чтобы она побольнее ударилась головой, убеждаясь, что у тётушки не возникнет подозрений, ведь это единственный способ спасти Гермиону. Остальное — не имеет значение. — Отлично, Драко, — шипит Лестрейндж. — Сразу две Поттеровские шлюшки. — Я хочу их себе, — ровно говорю я, стараясь повторить её оскал. — Себе? Двоих сразу что ли? — с разочарованием в голосе мурчит Беллатриса. — А мне? — Найди себе кого-то другого над кем будешь издеваться, — лениво хмыкаю, стараясь не смотреть Гермионе в глаза. — А эти две мои. У меня на них отдельные планы. Сука цокает языком, крепче прижимая палочку к горлу Грейнджер. Ещё секунда — и я брошусь на неё, с вероятностью в девяносто девять процентов того, что мы оба умрём. — Давай делиться! Джинни за моей спиной стонет. Её страх был настолько материальным, что я ощущал его кожей, которая нещадно холодела по прошедствии каждой минуты. Сейчас или никогда. Когда другие Пожиратели придут сюда, мне больше может не представиться такого шанса, и я говорю: — Отдай мне эту, а Уизли забери себе. Для коллекции. Зубы Грейнджер вонзаются в мою изуродованную руку. Я машинально отталкиваю её ногой, ударяя в грудь, и она летит в другой конец комнаты. — Сука, — рычу я, глядя на отпечатки её зубов. Гермиона вытирает окровавленный рот и быстро оглядывается, впиваясь взглядом в огромную кровать посреди почти пустой комнаты. Прежде, чем она открывает рот, чтобы заорать, я снова хватаю её за волосы и тяну на себя, толкая на грязный матрас. — Только попробуй ко мне прикоснуться, — она отползает, прижимая к груди оторванный от платья лоскут ткани. Я не думаю, не чувствую, расстёгивая брюки. — Когда-то тебе нравилось, когда я тебя касался, — улыбаюсь, наслаждаясь её страхом, смятением. Это определённо не то, чего она ожидала, увидев меня. Я сам не ожидал такого от себя, но похоть и ярость рвутся наружу. Я ещё помню вкус и запах её тела, и я хочу получить своё по праву обратно. Прежде, чем она умрёт, я заберу своё. Я заберу её душу. — Это время давно прошло, Пожиратель. — Что ещё скажешь? — опускаю брюки и вижу, как её взгляд скользит по моему возбуждённому члену. Я хорошо помню этот особенный отблеск в её глазах, но она быстро прячет его и отворачивается, отмахиваясь ногой. — Трус, урод, убл… — её крик застревает в воздухе, когда я хватаю её за ноги и подтаскиваю к себе, задирая юбку. Блять, как же я скучал по её телу. По её голосу. Я даже представить не мог, что настолько сильно скучал ощущению её эмоций. — Урод? Согласен. Ублюдок? Это тоже про меня. Мы планировали всё иначе. Знали, что шансов на что-то очень мало, учитывая метку на моей руке и то, кому я теперь был вынужден служить, но мы обещали друг другу, что постараемся. Несмотря ни на что. Гермиона задыхалась от слёз, спотыкаясь каждые пять метров. Я не мог взять её на руки, иначе это вызывало бы вопросы, и я ненавидел себя, понимая, что наделал. Отдал эту глупую, ни в чём неповинную мартышку Уизли в руки той, которая не даст ей просто умереть. — Не… не трогай меня, — слабо простонала Гермиона, едва ворочая языком. Я мог видеть, чувствовать её горе, и моё было не меньше. — Вставай, нам нужно идти. — Я не пойду, не пойду никуда без Джинни. — Они убьют, убьют нас всех, ты слышишь меня? — Плевать, мы… я должна попытаться. — Трус, — снова повторяет она. Её иссохшее лицо обрамляет густой зелёный свет. Он не выгодно подчёркивает огромные синяки по всему её телу, и мне хочется вернуться в тот зал, чтобы убить каждого, кто коснулся её. Даже Забини. — Трус? Я спас тебя, дура. — Спас меня? Ты убил её. Кровь Джинни Уизли на твоих руках. Я нашла её, я видела, что она с ней сделала, — орёт Гермиона, от боли кусая губы, когда я резко раскидываю её ноги в стороны, вжимая её в матрас коленом. — Голова Джинни Уизли висела на стене в её комнате, когда я пришла, чтобы убить эту тварь. Но разве потом что-то изменилось? Скольких ещё ты убил за эти шесть лет? Сотни, тысячи? — Ты бы сдохла там, поступи я иначе, — не понимаю, почему останавливаюсь, не понимаю засевшее в горле желание снова оправдываться, но в одном она была права. Я убивал. Вырезал семьи, умываясь их кровью, пока сердце не превратилось в камень, а потом не рассыпалось пеплом, не осело прахом на могиле моей матери, в которой вместе с её телом я похоронил все остатки своей человечности. — Ты даже не попытался… — Да, не попытался. Я не был сраным Поттером, Грейнджер. И мне было плевать на всех, потому, что всё, чего я хотел, спасти тебя. — Поэтому ты последний в моём списке, Малфой. Ты — Пожиратель, ты такой же, как они все. Вся кровь на твоих руках… — А кровь моей матери — на твоих, — сказал ей, глядя в глаза. Когда я сорвал с неё платье, она перестала двигаться, бороться. Она просто лежала, словно неживая, глядя, как я касаюсь её груди, впалого живота. — И да, я — Пожиратель смерти, — это было последним, что я хотел, чтобы она услышала. — И ты знала об этом, всегда знала. В её глазах цвета осенней травы блеснули слёзы, и в этот раз её скорбь была посвящена мне. Она была посвящена нам и тому, что мы могли иметь, но судьба распорядилась иначе. А может и вовсе не было никакой судьбы, а лишь одна сплошная череда принятых решений. Я коснулся её между ног, зная, что это убьёт её изнутри. Её ненависть ко мне не позволяла ей принять один очевидный, очень постыдный факт — даже сейчас, даже здесь, даже будучи подо мной против своей воли, она была мокрой. Это работало в обе стороны, потому как стоило мне коснуться губами кожи на ее шее, вдохнуть её аромат, как у меня срывало башню. Даже если бы это были последние секунды моей жизни, даже если она бы приставила нож к моему горлу, я бы хотел её. Я толкнулся в неё без всякий прелюдий, удерживая руками за горло. Она задёргалась, вскрикнула, пытаясь скинуть меня с себя, и я надавил сильнее. Грязные, обгрызенные ногти впились в покусанные, изуродованные огнём руки, и я вошёл в неё снова и снова. Её плоть задрожала на моём члене от резкости движений. Глаза, в которых застыли ужас и боль, закатились, и я ослабил хватку, тут же получив кулаком по роже. Я задвигался быстрее, вбиваясь в неё, вбивая её в кровать. Она кричала, срывая горло, но ни в одном её слове не было просьбы прекратить, лишь проклятия, которые осыпались на меня мириадами осколков. Я полностью лёг на неё, вцепившись пальцами в сбитые волосы, вжимая подбородок в её макушку, желая больше не видеть, как она страдает. Боль протиснулась сквозь возведённые вокруг моего сердца стены, но я быстро заткнул брешь, не позволяя себе ничего чувствовать. Короткий стон слетел с губ Гермионы, когда мои губы коснулись точки на её шее. Её бёдра взмыли вверх в такт моих движений, и она заплакала: — Я ненавижу тебя. — Я знаю, — прошептал я. — Я знаю. Я отстранился, переворачивая Гермиону на живот. Она сдалась, поддалась. Сама прогнулась в спине, стягивая остатки рваного платья. В её глазах вспыхнула тьма. Она тоже знала, что это конец. Такой, каким мы его заслужили. Я коснулся рукой низа её живота, ощущая нарастающую внутри судорогу. Посмотрел вниз, вводя член, не веря в то, что снова слышу это влажный звук, вижу, как она принимает меня. Покорно, как данность, как неизбежность, как свою кончину. Хочется разорвать её на части руками, разорвать её тело на себе за то, что бросила меня, за то, что возненавидела меня, за то, что сделала меня таким, каким я стал и таким, каким я себя возненавидел. Таким, каким я был до того дня, как она впервые призналась мне в своих чувствах. Прижал её к своей груди, позволяя запрокинуть голову мне на плечо, пальцами надавливая на её язык, любуясь её распахнутым ртом, бледными губами. В последний раз… — Поцелуй меня, — умоляю её, натягивая на себя, вбиваясь ещё глубже. Мне мало её. Я хочу всю её, до последней капли, до последнего стона. Больно. Ей. Мне. Нам. Она оборачивается. Смотрит мне в глаза, а затем тянется к моим губам. Липкая, грязная шлюха. Я больше не могу себя сдерживать, изливаясь в неё, выстанывая в её рот это проклятое богами имя. Гермиона. — Гори в Аду, Драко. Ощущаю, как она кончает следом, как мутнеет в глазах. С трудом перевожу дыхание, ослеплённый резкой, дикой болью в горле. Не понимаю, что произошло, интуитивно прижимая руки к тому месту, из которого фонтаном хлещет кровь. Её лицо, её рот и зубы в моей крови мутнеют в глазах. Её образ проваливается во тьму. Она укусила меня. Сука, она прокусила мою сонную артерию. Я понимаю это, барахтаясь, но слишком поздно. Остались лишь считанные секунды, чтобы услышать её последние слова: — Ты не был в моём списке, Драко. Я давно простила тебя.
