Глава 31
14 сентября 2022 г., 21:19
АЛЕКСЕЙ
— Ты готов?
Я резко просыпаюсь, выброшенный из сна самым жестоким образом. После всего вчерашнего мы вернулись сюда, сели на диван посмотреть фильм и заснули. Я думаю, что после общения с Дмитрием и охотниками мне просто нужно было время, чтобы расслабиться. Но теперь похоже, что я могу столкнуться с величайшим препятствие еще.
Подарок Клода.
— Ты не можешь просто дать мне это в постели? — Я спрашиваю.
— Нет, я должен забрать его. Пойдем, пойдем. Я был готов с четырех, а ты просто не вставал.
Это будет ужасно.
— Который сейчас час?
— Семь. Пойдем.
Вот когда я это вижу.
— Боже мой, что у тебя с лицом?
Клод недоумевающе смотрит на меня, как будто не понимает, что вылетает из моих уст.
— Ты о чем?
Там, где когда-то была его бровь, теперь новая. Эта новая, кажется, был нарисована маркером. Но это не легкий, нежный рисунок, нет, похоже, он решил нарисовать гусеницу на лице толстым черным маркером.
— Боже, какие у тебя густые брови.
— Ты заметил? — он спросил.
— Только слепой не заметил бы! — Я говорю. — Похоже, ты пытался нарисовать существо на своем лице!
— Ну… сначала я отрезал обожженную часть своих волос, затем попытался посмотреть, смогу ли я использовать отрезанную часть, чтобы искусно превратить ее в бровь, но это оставляло желать лучшего, поэтому я сорвал ее. Но когда я снял ее, на ней остался клей, и я знал, что должен его скрыть, поэтому я подумал, что буду следовать одному из этих руководств по рисованию бровей.
— Это красиво.
Он фыркает, но потом смеется.
— Пока тебе это нравится. Теперь нам нужно идти. Ты готов к подарку?
— О, это будет долгий день, — понимаю я, когда встаю с кровати и иду к своей сумке, которую я не оставил прошлой ночью. — Где моя сумка?
— Я распаковал ее для тебя.
Я поднимаю бровь, что напоминает мне, что у Клода ее нет.
— Ты… распаковал мою одежду? Тебе было так больно, когда я складывала вещи? — спрашиваю я, странно довольный своим уровнем насмешек.
— Да, — признается он, ведя меня через дверь в свою огромную гардеробную и в этот крошечный уголок, где висит вся моя одежда. Они выглядят странно на фоне его шкафа, наполненного цветами. Я не знаю, почему вид моей одежды там делает меня чем-то странным, но это так.
— Я расчистил место для твоей одежды. Мне потребовалось некоторое время, чтобы все уладить, но теперь у тебя есть этот уголок. Если тебе нужно больше места, конечно, я могу снова все переставить. Чем дольше я с тобой, тем больше я теряю одежду. Кажется, что каждый раз, когда мы выходим из дома, моя одежда рвется, рвется, поджигается или каким-то образом уничтожается.
Он замолкает, внимательно изучая меня, и я понимаю, что у меня, должно быть, странное выражение лица.
— Все нормально? Ты не хотел, чтобы я трогал твою одежду? Я могу засунуть ее обратно в сумку, если ты этого хочешь. Действительно ли мятая одежда делает тебя счастливее? — Он хватает рубашку и комкает ее, хотя выражение его лица говорит мне, что это убивает его.
— Нет… это… я имею в виду. Ничего такого. Только одежда. — Боже, что, черт возьми, со мной не так? — Ты ведь знаешь, что я не перееду к тебе? Это только до тех пор, пока проблема с охотниками не будет решена.
Он просто улыбается мне, как будто не слышит ни единого слова из моих уст, а потом я чувствую себя взволнованным и смущенным, быстро хватаю рубашку и штаны и бегу переодеваться в ванной один.
Что, если он поймет, какой я скучный на самом деле и насколько лучше кто-то другой… как Финн? Он найдет своего маленького милого Финна, забавного и милого, умеющего быть ласковым.
— Алексейииииии. Ты слишком затягиваешь. Быстрее, — скулит Клод из-за двери.
Ладно, может быть, никто другой не сможет с ним мириться. Я быстро переодеваюсь и выхожу, притворяясь, что не волнуюсь внутри.
Когда я выхожу, он смотрит на меня.
— Что случилось?
— Ничего, — уверяю я его.
Он улыбается мне, заключая меня в свои объятия.
— Скажи мне, пожалуйста?
— Просто беспокоюсь о глупостях. Это моя специальность.
— Ну, неважно, о чем ты беспокоишься, пожалуйста, знай, что я всегда здесь для тебя.
И я понимаю, что веду себя глупо, потому что он действительно такой. Если он вытерпит со мной всю эту охотничью чепуху, не станет ли дальше лучше? Я улыбаюсь ему.
— Спасибо.
— Конечно, теперь пошли! Я обещаю, что подарок заставит тебя чувствовать себя лучше, — говорит он, хватая мое запястье и выталкивает меня из дома, набивая чашку соломинкой в моей руке. — Я тоже приготовил тебе завтрак.
— Я… должен… пить кровь через соломинку? — спрашиваю я, странно сбитый с толку этим.
Он в бреду, садится в машину и уезжает. Теперь я понимаю, почему у моей крови есть крышка и соломинка, когда он выезжает на бордюр и швыряет меня в дверцу машины.
— Честно говоря, я в ужасе от того, что ты собираешься мне дать. Это костюм? Будут ли цвета обжигать мои глаза и ранить мою душу? Будет ли моя кожа шипеть, если я прикоснусь к ней?
— Тебе просто нужно подождать и посмотреть. Я обещаю, что это не причинит телесных повреждений… может быть. Я имею в виду… Я думаю, все может до некоторой степени, понимаешь? Например, однажды какая-то дама продала мне этот крем, который должен был сделать мои волосы просто блестящими, и этот ублюдок обжег мне голову, как кислота. Представьте, если бы я не был вампиром! Моя голова была бы действительно блестящей от кровавых корней.
— Почему… что… знаешь что? Неважно. Просто оставайся собой, Клод.
Он улыбается мне.
— Спасибо. Тебе так понравится твой подарок.
Сказать, что я в ужасе, было бы преуменьшением. Преуменьшение года, на самом деле.
— Я боюсь.
Клод поворачивается ко мне.
— Насколько ты мне доверяешь?
— По шкале от одного до десяти?
— Да.
Я смотрю на его выражение.
— Обычно я доверяю тебе довольно прилично, но это выражение твоего лица заставляет меня сомневаться во всем, поэтому в этот момент оно колеблется.
— Не очень хорошо, но я могу работать с этим. Поэтому мне нужно, чтобы это было полной неожиданностью, и я чувствую, что если ты сможешь увидеть, услышать или понюхать что-либо, ты не удивишься.
— Куда, черт возьми, ты меня везешь? Это звучит ужасно.
Он сует бутылку перед моим лицом, останавливаясь на светофоре.
— Так надень эту Vicks на нос, эту сексуальную повязку на глаза и послушайте несколько джемов, — говорит он, прижимая меня к автокреслу и растирая Vicks все мое лицо.
Видя, что у вампиров обострённое обоняние, меня это как удар по яйцам.
— Боже мой, у меня глаза горят! — говорю я, когда он надевает на них повязку.
— Все в порядке, эта повязка впитает слезы, так что ты по-прежнему будешь выглядеть мужественно!
Меня тошнит от запаха. Как будто кто-то вылил мне на лицо кислоту. Он пытается удивить меня или убить?
— Черт возьми, Клод, что, черт возьми, происходит? — спрашиваю я, когда он надевает наушники на мои уши, и вдруг меня окружает хэви-метал. — Этот подарок на самом деле дар потери всех моих чувств?
Он натягивает наушники, чтобы поговорить.
— Это секрет.
Я ворчу, потому что я не слишком уверен, что в данный момент у меня есть секреты. Как будто обычный секрет сильно отличается от «секрета Клода», и я начинаю понимать, что не знал этого.
Машина тарахтит, из ушей идет кровь, из глаз текут слезы, а в носу горит. И пока я сижу здесь, я понимаю, что мне, должно быть, очень нравится этот парень, раз он терпит все это, потому что он, вероятно, собирается показать мне какую-нибудь уродливую рубашку или сверхбольшую вазу с цветами.
Машина останавливается, и тут я чувствую, как он вытаскивает меня за дверь и ведет вперед.
— Ты готов? — он кричит.
— Нет. Я хочу вернуться домой, — понимаю я.
— Слишком поздно! — Он стягивает наушники и повязку с глаз и кружит меня. — Счастливого… сегодняшнего дня! — говорит он, махая рукой.
Мне требуется мгновение, чтобы понять, на что я смотрю. Не потому, что я не знаю, что это такое, а потому, что в тот момент, когда я вижу лошадь, мой разум обманывает меня, заставляя думать, что это Ласточка. Но это неправильно, потому что я был с ней, пока старость не забрала ее у меня. Я медленно делаю шаг вперед и протягиваю руку серой в яблоках лошади, привязанной к столбу возле большого сарая. Она прижимается мордой к моей руке, ее усы и губы скользят по моей ладони, как будто она думает, что у меня может быть что-то для нее.
— Она тебе нравится? Если это не так, тебе не нужно ее содержать, я знаю, что лошадь это как… огромная вещь, с которой нужно иметь дело, и, может быть, ты не хочешь иметь дело с лошадью, но ты только что говорил о той кобыле, которая у тебя была. и как много она для тебя значила, а потом родословная, твоя отец вырастил и…
— Она из рода Беликов? — удивленно спрашиваю я. Неудивительно, что она так похожа на Ласточку.
— Да! Это было действительно очень легко. Имея это в виду, я смог отследить линию лошадей вашей семьи. И ты сказали, что ваш отец ехал на кобыле, которую ты любил, на войне, поэтому я сопоставил ее имя с родословной и обнаружил, что ты или твой отец вывели ее. После того, как ты продал всех лошадей, жеребенок, которого ты продал, произвел много жеребят и всегда выбрасывал этот пестрый окрас. Так что потом я просто последовал за ним оттуда и нашел эту кобылу, которая настолько близка к родословной Беликова, насколько это возможно, и я знал, что должен купить ее для тебя.
И пока Клод взволнованно болтает обо всем, я просто смотрю на него, пытаясь понять. По сути, он вернулся и выследил родословную, потому что знал, как много для меня значит Ласточка, и не только это, он выследил лошадь, которая все еще носила родословную.
— И… ты купил ее? — спрашиваю я, все еще пытаясь понять хоть что-то из этого. Как такой человек может заботиться о ком-то вроде меня? Как он мог пойти на все ради меня?
— Да… если ты хочешь ее. Оглядываясь назад, это не то же самое, что подарить кому-то золотую рыбку… хммм. Может, тебе не нужна была полноценная лошадь.
Я подхожу к ней и провожу рукой по ее гладкой шее, пальцы исчезают под ее черной гривой.
— Она прекрасна. Она… совсем как Ласточку, — говорю я.
— Действительно? — взволнованно спрашивает Клод. — Было трудно сказать, потому что у меня не было фотографии или чего-то еще.
— Почему ты так много для меня делаешь? — Я спрашиваю.
— Потому что я забочусь о тебе и хочу видеть тебя счастливым, и у меня есть пристрастие покупать тебе подарки.
Это не просто «купить мне подарок» — это нечто большее. Это он старается изо всех сил ради чего-то, что меня очень волнует
Я провожу пальцами по серой щеке кобылы, которая с любопытством наблюдает за мной. Наверное, интересно, почему я в восторге от нее.
— Спасибо, Клод… Я не… — Я отворачиваюсь, понимая, что меня поглощают неуправляемые эмоции. — Я не знаю, что сказать и как отблагодарить тебя. Это... Ласточка была единственной, кто провел меня через этот ад. Она была единственной, к кому я чувствовал заботу обо мне, пока не встретил вас, ребята.
Клод улыбается мне, подходит, обнимает меня и целует в щеку.
— Я очень рад, что она тебе нравится. И она тоже твоего любимого цвета!
— Слава богу, они не делают розовых или зеленых лошадей, — шучу я. — Кто знает, что бы я тогда получил.
Он смеется, потирая ее нос. Она решает попробовать съесть странную радужную пуговицу на его рукаве.
— Теперь даже твоя лошадь пытается испортить мою одежду.
— Даже она пытается ее починить.
Он смеется, прежде чем снова поцеловать меня в щеку.
— Итак, дама, которая владеет этим домом, — подруга Маркуса, и она сказала, что может либо приютить ее здесь — я, конечно, за это заплачу, — либо мы можем отвезти ее домой, как только мы построим ей сарай. Я подумывал купить участок Маркуса, снести его дом и поставить там сарай. Что думаешь?
— Я… не думаю, что нам следует принимать опрометчивые решения о сносе дома Маркуса. Я чувствую, что это будет преследовать нас всю вечность. Она не так далеко. Я могу приходить сюда, чтобы увидеть ее, пока не придумаю что-нибудь еще.
— Я чувствую, что не продумала это до конца. Теперь ваше время будет разделено между мной и лошадью.
— Мне жаль, что ты думаешь, что я планирую поровну его разделять, — говорю я, глядя на него.
Он улыбается мне.
— Зло.
— Я знаю, — говорю я, прежде чем наклониться к нему. Я чувствую, что он никак не может понять, как много это значит, особенно потому, что я не могу найти слов, чтобы правильно объяснить это. — Клод, я действительно не могу передать тебе, что я чувствую. Даже когда у меня была Ласточка, никто никогда не понимал, как лошадь может так много значить для меня, но для тебя, чтобы пойти на всю эту работу… и я не могу передать тебе, как хорошо иметь кого-то, кто действительно заботится».
— Я чувствую себя точно также. Но пожалуйста, — говорит он, сжимая меня.
— Как ее зовут?
— Посыпка для кексов.
Я смотрю на него, не впечатленный тем, что он мне сказал.
— Ты хочешь, чтобы я вернул ее?
Я начинаю смеяться.
— Нет, но ее действительно нужно переименовать.
— Это будет Лохнесское чудовище, как твоя последняя лошадь?
— Ее звали Ласточкой, а не Лох-Несс.
— Ах, да, извините, извините. Легкая путаница.
— Непростая путаница, — говорю я.
— Как-то легко. Как ты собираешься назвать ее тогда?
— Мне придется подумать об этом. В таких делах нельзя торопиться.
Клод кивает, будто соглашаясь, прежде чем сказать: — Хорошо, до тех пор я буду звать ее Посыпка для Кекса. — Затем он идет гладить ее, как будто он думает, что ему разрешено трогать мою лошадь после того, как он сказал такую глупость.
Я хватаю его за руку и прищуриваюсь.
— Ты не будешь делать ничего подобного. Ей нужно величественное имя.
— А как насчет… кексов с шоколадной крошкой? — Лошадь в ответ обнюхивает морду. — Смотри, ей это нравится.
— Нет, она пытается понять, кто ты такой, и стоит ли ей бить тебя за то, что ты назвал ее таким нелепым именем. Ей нужно что-то величественное, мощное…
— Кекс Двойной Брызги, — останавливается Клод.
— Когда ты представил мою новую лошадь, мое влечение к тебе достигло вот этого уровня, — говорю я, подняв руку так далеко, как только могу, — но в тот момент, когда ты постоянно повторял эти гнусные Имя, оно только что упало примерно здесь. — Я опускаю его на бедро.
— Которое Имя? Кекс Шиммердэш? — спрашивает он, когда я постепенно опускаю руку, пока она почти не касается земли.
— Это низко, Клод. Как далеко ты хотел бы, чтобы это зашло?
Он начинает смеяться, но я замечаю, что он не повторяет.
— Я думал, тебе нравятся пытки! Ты сказал мне, что это одно из твоих любимых увлечений!
— Да, пытки других. Не я, — говорю я, возвращаясь к ласке лошади. — Как нам ее назвать?
В этот момент ей удается сорвать радужную пуговицу с рукава Клода.
— Привет! Это мое! Ей явно так нравятся радуги, что она собирается съесть одну, — говорит он, когда она роняет кнопку, недовольная вкусом. — Давайте назовем ее Капкейк Рэйнбоу Дэш?
— А Радуга? — Я спрашиваю.
— Что это значит?
— Радуга.
— Ой, мне это нравится. Хотя я начинаю ревновать. Я думаю, ты трогал эту лошадь больше, чем меня.
Я поворачиваюсь к нему и смотрю на него с притворным удивлением.
— О, извини, — говорю я и начинаю гладить его лицо, как раньше делал это с лошадью. — Это заставляет тебя чувствовать себя лучше?
Он прихорашивается.
— Да спасибо. Мне это очень нравится.
Я не могу не улыбаться.
— Ты такой странный, — говорю я, но притягиваю его к себе.
Когда я закончу баловать лошадь и убедиться, что в ее стойле достаточно сена и угощений, мы направляемся к машине.
Я сажусь на пассажирское сиденье и смотрю на него.
— Что? — он спросил.
Я беру его руку и сжимаю ее, прежде чем выглянуть в пассажирское окно.
— Ничего такого.
Он движется ко мне, и я наклоняюсь к нему, чтобы он мог поцеловать меня в щеку. Я пытаюсь избавиться от смущения ситуации, поворачиваюсь к нему и обхватываю его лицо.
— Спасибо, Клод… большое. Это самый продуманный подарок, который я когда-либо получал, — говорю я, и прежде чем он успевает сказать что-то еще, от чего мое лицо вспыхивает, я целую его. Я изливаю свои чувства в движение моих губ на его губах, зная, что, хотя я не могу выразить словами, возможно, действия помогут.
— Какой подарок ты хочешь в следующий раз? — он спросил.
— Тебе не нужно постоянно покупать мне подарки.
— Он должен превзойти лошадь.
— Нет, ничто не может превзойти лошадь. Невозможно превзойти лошадь.
Клод кажется задумчивым, когда размышляет об этом.
— Но лошадь сделала тебя таким счастливым, поэтому я думаю, мне нужно просто продолжать осыпать тебя подарками.
—Нет. Я не шучу. Я не хочу и не нуждаюсь в дополнительных подарках. И я знаю, что это не очень уместно спрашивать, но откуда, черт возьми, ты берешь все эти деньги? Почему ты такой богатый?
— Ну, в душе я всегда был коллекционером. С тех пор, как я был маленьким, я находил ценные вещи, а затем копил их все. А затем, когда я продолжал путешествовать, я отправлял все свои вещи Маркусу, который жил в Америке, и он бросал их все в контейнер для хранения для меня. Но эти предметы, которым около трехсот лет, сейчас стоят кучу денег. Так что я просто захожу, выбираю любой предмет, на который мне скучно смотреть, и продаю его. Например, когда я был подростком, этому человеку нужна была помощь, но у него не было денег, чтобы заплатить мне, поэтому вместо этого он подарил мне эту маленькую статуэтку, которую я продал на прошлой неделе за пятнадцать тысяч. Это была самая уродливая чертова вещь, которую я когда-либо видел. И ты должен помнить, что я действительно никогда не покупал много, потому что я много путешествовал, и людям всегда нравилось принимать меня у себя.
— Ты не скучаешь? — спрашиваю я, внезапно забеспокоившись, что он вскочит и решит, что ему нужно путешествовать по миру. Какая нелепая забота. Он взрослый мужчина, который может делать все, что хочет, и меня это нисколько не волнует… верно? Черт... Я думаю, что меня это слишком волнует.
— Нисколько. Мне это надоело, честно. Я просто чувствовал, что не нахожусь на своем месте, и, может быть, я просто чертовски упрям, потому что ясно, что Маркус позволил мне вернуться в свою жизнь. Наверное, я предполагал, что он будет слишком зол на меня, чтобы сделать это. Не волнуйся, я никуда не уйду.
— Меня не волнует, куда ты идешь, как долго тебя нет, или что-то в этом роде, — упрямо говорю я, что заставляет его смеяться, потому что что-то сломалось внутри него. Определенно сломлен, если он все еще проявляет ко мне интерес.
— Значит, если я уйду завтра, ты…?
— Помогу собрать сумку.
— Ага. Конечно. Я никуда не пойду. Мне нравится мой новый дом, и мне нравится быть окруженным людьми, которые заботятся обо мне.
Я смотрю на него, пытаясь не позволить этому проникнуть в мое сердце. Что со мной происходит?
— У тебя снова такой взгляд, — поддразнивает Клод, прежде чем поднести мою руку ко рту, чтобы поцеловать.
— Я просто думаю, насколько это будет… неудобство для всех, если ты уйдешь.
— Я не ухожу. Ты можешь просто сказать, что не хочешь, чтобы я когда-либо уходил.
— Я… как… неудобство.
— Просто скажи мне никогда не уходить, — говорит он с улыбкой.
Я вздыхаю, глядя в окно.
— Тебе нельзя уходить, потому что я так сказал.
— Конечно. Я никогда не уйду, — говорит он, сжимая мою руку.
— Обещаешь? — Я спрашиваю.
— Обещаю.
