Осязаемый

***

      Неделю назад я похоронил своего лучшего друга. Я присутствовал на его похоронах. Своими глазами я наблюдал, как его остывшее тело зарывали в холодную землю. Ужасающая картина всплывает в моих ночных кошмарах. Я не могу нормально спать. Ночью я беспрерывно плачу в подушку, а на утро стараюсь делать вид, что всё в порядке, однако мешки под глазами меня всё равно выдают. Мне стало невыносимо трудно вставать с постели, есть, двигаться. Мне невыносимо трудно даже дышать, как будто я только учусь. Учусь заново жить. Без Рюноске.       Неужели люди правда восстановливаются после потери близкого им человека? Не понимаю. Время лечит раны, здесь никакие таблетки не помогут. Но я не могу. Я не могу даже осознать то, что его больше нет в живых. Как будто всё, что произошло неделю назад – просто страшный сон. И я не верю. Мне безумно его не хватает.       Это такое чувство, будто у меня вырвали сердце живьём. Как будто отняли что-то самое дорогое, что у меня было. Как будто я потерял смысл жизни. Нет. Так оно и есть. Я не стану этого отрицать.       Он ведь был единственным. Единственным моим другом. Пусть немного замкнутым, нелюдимым, но лучшим. Он всегда мог меня выслушать, понять. Он мог понять! Сколько же он пережил за жизнь! Мои проблемы казались ему пустяковыми! Так как же... Как же, Рюноске, мне справиться с твоей кончиной? Скажи!       Я сажусь на ступеньку лестницы, положив локти на колени и кисти рук прижав к лицу. Не могу. Это слишком больно. Неужели человек способен такое вытерпить? Может, я не смогу?       Может быть, я не смогу справиться с этим чувством. Не смогу больше завести друга... Такого же преданного. Нет. Не смогу. Никто не заменит Рюноске. Он был единственным на этом свете, единственным неповторимым оригиналом.       Что бы он сказал мне, если бы увидел меня в таком ужасном состоянии? Наверно, дал бы подзатыльник и выкрикнул бы: «Соберись! Чего нюни распустил? Это же не конец света!»       Эта поддержка... Её на самом деле так не хватает. Без неё, такой, весьма своеобразной, я чувствую себя опустошённым. Будто моя душа умерла вместе с Рюноске и прямо сейчас она лежит вместе с ним под холодной весенней землёй. Будто она умерла вместе с ним. Не верю.       Мои слёзы неустанно текут по щекам неровными дорожками. Правда, что солённая вода признак души? Нет, не в моём случае.       Это язык моего тела. Я всегда плачу. Даже по сущим пустякам. Рюноске всегда мне говорил, что слёзы – это признак души.       — Так значит... У меня есть душа? – как-то однажды спросил я, — А какая?       — Самая настоящая, – ответил мне он тогда.       Он никогда не называл меня нытиком, плаксой, слабаком. Но я догадываюсь, что он так думал неоднократно. Наверно, всё-таки так и есть. Я ведь не могу за себя постоять, я сразу начинал плакать, когда меня начинали обижать. А он, как поистине преданный друг всегда меня оберегал, будто ангел. Я всегда благодарил его и обещал, что в следующий раз справлюсь сам. И когда следующий раз наступал, он, вздыхая, говорил:       — Да, я увидел как ты за себя смог постоять.       От этих приятных сердцу воспоминаний я невольно улыбаюсь сквозь накипевшие слёзы.

***

Дневник Ацуши. Запись 17 марта.       Сегодня я нравлюсь себе чуть больше, чем вчера. Возможно, это связано с тем, что я перестал жить в постоянном напряжении, искать виноватых в зеркальном отражении.       Сделав эту запись, я без сил падаю на кровать. Во мне больше не осталось слов, чтобы хоть что-то написать. Закончились мысли, слова, силы. Я больше не могу. Я просто хочу спать. Мои веки тяжелеют, картина моей комнаты постепенно мутнеет и я в скором времени проваливаюсь в сон. В прекрасный сон.

***

      Я вижу небо. Оно такое необычное, красочное. Раньше я никогда не замечал его красоты. Оно словно специально приукрасилось нежными тона́ми, чтобы я обратил на него внимание. Солнце так и слепит в глаза. Я щурюсь, ладонью прикрывая солнечный свет в воздухе. Теперь оно не слепит меня, но нужно понять, где нахожусь.       Вокруг меня щебечут птицы, ветер колышит цветы ближайшей сакуры так, что лепестки красивым вальсом падают на землю. Но ведь... Сейчас весна! Солнце не может быть таким ярким, а сакура не может цвести так рано!       Или может... Сейчас же март, значит, она уже начала цвести...       Мои руки холодеют. Я подношу их ко рту и поспешно выдыхаю на них тёплый поток. Кажется, зря я вышел в такой лёгкой одежде. На мне, как я вижу, школьная форма. Странно. Значит, я нахожусь где-то рядом со школой? Что это за место?       Я не слышу шагов сзади меня.       Кто-то кладёт руку мне на плечо. От неожиданности я немного вздрагиваю и быстро оборачиваюсь.       Как... Такое возможно....       — Рюноске! – выкриком говорю я, распахнув глаза шире. Я с жадностью осматриваю парня, стоящего позади меня и кидаюсь на него. Это тот самый... Те самые две пряди волос с белыми кончиками, те самые серые глаза, то самое лицо... Он в такой же школьной форме, как и я... Это он! Это Рюноске!       — Но как так?! Ты ведь... – хнычу я снова ему в плечо. Слёзы снова выступают у меня на лице, — Тебя ведь нет!       Мои ноги подкосились, и я немного навалился на него.       — Как?! Как ты стоишь передо мной?! Может, я сплю?!       — Именно так, – наконец, говорит он мне.       Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня, как обычно. Непоколебимо, сдержанно, но не безразлично. В его глазах я могу увидеть заботу. В его глазах я могу прочесть «Ты в порядке?».       — Почему ты покинул меня?! Почему?! Мы ведь... – я не могу остановиться, вопросы, которые не покидали меня всю прошедшую неделю, мучали злыми ночами, поэтому я очень хочу получить на них ответ из его уст. Но мой бред прерывает Рюноске:       — Ацуши.       Он редко называл меня по имени. В основном, тигром или Накаджимой. Объяснение первому «прозвищу» я дать не могу. Он сам что-то наворотил у себя в голове и решил меня так называть. Но я не возражал. В конце-концов, это же не «нытик», «плакса» или «слабак». А второй вариант это моя фамилия. Конечно, было немного обидно, ведь я называл его по имени. Но в самые редкие моменты я мог услышать из его уст своё имя... И сейчас, услышав, я останавливаюсь. Поток моего бреда моментально закончился, когда он меня остановил. Рюноске продолжает:       — Позволь я отведу тебя кое-куда. Я всё объясню, обещаю.       Я не замечаю, как произношу ему в ответ, едва шевеля губами:       — Хорошо.       Он берёт меня на запястье и идёт вперёд. Я стараюсь не отставать, быстро перебирая ногами. Мы движемся в сторону...       Школы?..       Он решил отвести меня в школу?..       Вот странный! Но на это должна быть причина, явная причина. А то зачем нам ещё идти в школу? Может, он хочет вспомнить наш класс, кабинет?.. Может.

***

      Может, это не сон? Возможно, я прожил этот день, но в один момент меня избили до потери памяти, я потерял сознание, а сейчас очнулся и увидел перед собой Рюноске, которого похоронили неделю назад? Может, его смерть мне приснилась?       Нет, звучит абсурдно. Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой.       Это сон.

Его нет.

Я сплю.      

      Мы дошли до школы. Я вижу ворота, которые обычно открывают утром, перед началом занятий, деревья, обрамляющие вход, цветочные лужайки, за которыми ученики ухаживают. Это моя школа. Нет. Это наша школа.       Ворота, на моё удивление, открыты и совсем не заперты, как обычно бывает под вечер, поэтому мы с Рюноске свободно заходим во внутрь.       Коридор. Я замечаю, что людей здесь нет от слова совсем. Мы в пустой школе. Также я смог заметить, что он начинает осматриваться. Конечно, ведь это место он уже так давно не видел. Около месяца. Почему?       Потому что за месяц до случившегося его положили в больницу со смертельным диагнозом. Тогда он начал часто и сильно кашлять кровью. Врачи сказали, что в его положении они абсолютно бессильны, поэтому исход, скорее всего, будет летальный. Я не верил. Тогда я не поверил им. Я старался верить в то, что всё будет хорошо. Что эти приступы скоро кончатся. Что он сможет, как и все обычные подростки, гулять по городу, не думая о болезни. Я ходил в храм, молил Бога! Я выпытывал у врачей правду о Рюноске! Я падал на колени перед ними и умолял, чтобы они сделали всё возможное.       — Мы сделали всё, что могли, – единственное, что они мне твердили. Один за другим они пытались вразумить меня. А я не верил. Я неописуемо боялся за Рюноске, и мой страх превратился в безутешную скорбь. Но тогда я ещё не осозновал это. Во мне ещё полыхала надежда на лучшее, и тогда я искренне верил на улучшения.       Но судьба решила всё по-своему.       Пока я молча вспоминал прожитую трагедию, мы успели дойти на нашего кабинета. Он застыл на месте, когда дошёл до двери. В тот момент он отпустил моё запястье, медленно убрав свою руку. Я подхожу ближе к нему, чтобы «прочитать» его эмоции на лице. Рюноске молча стоит и смотрит перед собой. Я шепчу ему:       — Идём?       Он чуть неуверенно кивает, обхватывая пальцами ручку двери. Она со скрипом открывается во внутрь.       Я влетаю в кабинет первым, чтобы потянуть его за собой. Прогягивая руки ему, я говорю:       — Смотри!       Он приподнимает голову и осматривает помещение, в которое мы пришли. Эти свободные школьные парты, шкафчики, меловая доска... Такой, со стороны, обычный, но в то же время такой родной кабинет, в котором он проучился девять лет...       А я пять! Я перевёлся в эту школу в пятом классе. Тогда-то я и познакомился и подружился с Рюноске. Кто же тогда мог представить, что этот человек за четыре года станет для меня самым близким на всём свете?.. Я тоже не мог этого представить. Я со своей излишней скромностью старался ни с кем не знакомиться, ну, или у меня просто никогда не получалось. А с Рюноске не желали общаться, потому что он казался мрачным и, даже в какой-то степени, устрашающим. Но я этого, честно говоря, никогда не замечал. До меня просто доходили слухи об этом, но в них я никогда не верил.       Я даже припоминаю нашу первую встречу. Меня посадили рядом с ним, поэтому нам просто необходимо было разговаривать, хотя в первое время мы старались этого не делать. Элементарнейшие просьбы дать ручку или ластик заставляли нас вести короткую беседу, которая потом превращалась в длинный диалог. Со временем, конечно.       Я подхожу к большому окну, вид из которого, как мне кажется, прекрасен. С третьего этажа виден наш большой школьный двор. Вид совсем обычный, но вместе с Рюноске он кажется каким-то... Особенным. Более красивым, чем обычно, без него. Он подходит к окну, вставая рядом со мной.       Следующие секунды мы просто стоим молча. Наверно, я был прав – он соскучился по этому кабинету, по этой школе, поэтому сейчас он молча смотрит через окно на улицу. Не хочу ему мешать, поэтому отхожу и осматриваюсь, будто сам зашёл сюда в первый раз.       Я прохожу вдоль рядов парт, аккуратно дотрагиваясь рукой до поверхности каждой. Осматриваю каждый стул, каждый винтик и болтик на нём. Не знаю почему, но именно сейчас мне стало интересно осмотреть наш кабинет.       Наконец, я дохожу до нашей с ним парты и сразу же думаю: присесть или нет? Я перевожу взгляд на него. Он по-прежнему пялится в окно. Я решаю его окликнуть:       — Рюноске!       Он реагирует, поворачивая голову в мою сторону.       — Присядем?       Он молча кивает головой. Оторвавшись от окна, он подходит к нашей парте и также, как и я, сначала гладит её поверхность, и только потом присаживается на своё место. Я сижу около окна, а Рюноске справа от меня.       Иногда мы менялись местами. На скучном уроке ему хотелось смотреть в окно, а я, покорно уступая своё место, слушал длинную лекцию учителей, изредка поворачивая голову в его сторону. Бывало, мы болтали с ним прямо на уроке. Не зря мы сидели на предпоследнее парте первого ряда, расположение нам могло позволить это. Но делали мы это, на самом деле, не часто. Чаще всего на переменах, когда можно было. А ещё после уроков, когда нам обоим было по пути.       — Ты обещал всё рассказать, – говорю я, прервав нависшую тишину.       — Помню, – отвечает мне он, — что ты хочешь узнать?       Я молчу. Вроде, у меня было столько вопросов несколько минут назад, а сейчас будто все они исчезли. Будто их никогда не было. А, нет. Несколько вопросов у меня всё же осталось.       — А каково это... – я запинаюсь, но, набрав в лёгкие воздуха, продолжаю, — Когда умираешь?       — Так себе, – отвечает мне он, — Просто засыпаешь и больше никогда не просыпаешься.       — Вот так просто?       — Хех, – усмехнулся он, — не так уж и просто.       Я отвожу взгляд в сторону. Ответ мне показался слегка туманным, но я не думаю, что можно ответить что-то лучше. Скорее всего, далеко не каждый умерший человек захочет разговаривать с кем-то из своих родных о своей смерти, так ведь? Вот и Рюноске не хочет.       — Что всё-таки тебе говорили врачи?       — Они постоянно говорили о каком-то мальчишке, который падал им в ноги и просил, нет, умолял их что-то сделать, чтобы я выжил.       Обо мне?!       Я немного краснею. Чувствую, что наступивший румянец немного жжёт щёки. Я тихо произношу:       — Я просил их... Я умолял их что-нибудь сделать, чтобы ты жил.       — Пойми, это было неизлечимо. Здесь бы помог только сам Бог.       — Я и Бога молил! В храмы ходил, молитвы читал! Но...       — Ты настолько боялся за меня?       — А как же иначе?! Ты ведь мой друг! Единственный лучший друг!       Нет, мне снова хочется плакать. Но нельзя, нельзя! Могу же я хоть раз сдержать слёзы? Сейчас нельзя плакать! Нет повода!       Из-за давящего кома в горле я говорю тихо и приглушённо:       — Таких как ты... Таких больше нет... Нигде на всём свете...       Я хочу посмотреть его в глаза. Что он чувствует после этих слов? Я же говорю их от чистого сердца, поэтому мне жизненно необходимо узнать его реакцию.       Я поворачиваю голову в его сторону. Рюноске опустил глаза на парту. И сейчас я наблюдаю очень редкое явление. Такое же редкое, как снег в мае.       Рюноске едва улыбается, только краешками губ. Но эта улыбка... Она такая настоящая, искренняя, добрая. Как будто в густую темень просочился робкий луч света – вот, возможно, как выглядит это сейчас! Но я всё же не могу подобрать подходящих слов, чтобы описать своё состояние при виде этого. Он улыбается, хоть и не смотрит на меня. Но я счастлив, что эти слова заставили его улыбнуться и стать хоть капельку счастливее. Мы счастливы. Оба.       — Зачем я умер... – тихо проронил он, не переставая улыбаться, — Будь я здоровым, то виделись бы с тобой каждый день.       Я не совсем понял смысл сказанных им слов.       — Но нет... Этот чёртов туберкулёз... Будь моё тело хоть немного сильнее, шансы на выздоровление были бы выше. Но почему...       Кажется, теперь у Рюноске начался бред.       — Но почему я родился таким болезненным? – сказал он уже громче, повышенной интонацией.       — Ты не виноват в этом, – говорю ему я, — Это... Ну, судьба что-ли.       Он бросил на меня вопрошающий взгляд. С его лица сошла мимолётная улыбка. Рюноске проговорил уже более серьёзным тоном:       — Судьба...       — В этом виновата только судьба, – пытаюсь успокоить его я, хотя он не зол, а просто напряжён.       Над нами снова нависла неловкая тишина. Что-то хочется сказать мне, что-то хочется сказать ему, но мы оба молчим. Не можем подобрать подходящих слов, хотя бы пару. Что-то осталось недосказанным, неозвученным. Что-то, из-за чего сейчас мы оба молчим.       Мне кажется, сейчас я должен что-то сказать, задать какой-то вопрос. Что-то, чем можно разрядить обстановку. О чём бы только?       Но мои мысли прерывает Рюноске.       — Прости, Ацуши, – произносит тихо он, отводя взгляд в сторону. Его руки невольно сжимаются.       Поначалу я даже не совсем услышал. Но сразу же после я смог. Он попросил прощения? Я пододвигаюсь ближе в нему.       — Прости за то, что так рано ушёл и покинул тебя, – продолжает он таким же тихим голосом, — Будь моя воля, я бы никогда не умирал. Я бы никогда не оставил тебя одного.       Эти слова тронули меня до самой глубины моей души. Настолько пронзительно они прозвучали, что я невольно пустил слезу. Перед глазами снова появился деревянный гроб, холодная земля, мёртвые цветы. Оставшее тело Рюноске так и промелькнуло у меня в мозгу. Я испугался и не поверил глазам. Как же так? Вот же он – стоит рядом со мной! Чему верить? Я не знаю. Я разрываюсь между двумя реальностями. Хотя, нет...       Я ведь прекрасно понимаю, что промелькнувшие картинки – это реальность. А то, кого я вижу рядом с собой за одной партой – сон...       Я плачу. Почти что навзрыд. Я не могу сдержаться. Нахлынувший водопад слёз снова льётся из моих глаз. Я стараюсь не всхлипывать, чтобы не показаьться совсем слабым. Но ведь...       — Слёзы – признак души, – произносит Рюноске слова, повторяясь. Это он уже однажды говорил. И он повторил это снова, чтобы я смог поплакать?       Я прильнул к его груди, обхватив его плечи руками. Мне невыносимо больно вспоминать недавно прожитое горе. Моё сердце так и начинает разбиваться, гнить, разлагаться. Я не могу. Это слишком больно. Это то, что я не смогу вытерпить без его помощи.       Я ощущаю на своей спине его холодную руку. Наверно, у него проблемы не только с лёгкими, но ещё и с кровообращением. Другую он пустил в мои волосы. От этого становится в разы приятнее и теплее. Я будто забываю о гнетущей моё сердце боли. Она не проходит, а просто временно скрывается.       Сейчас моё сердце бьётся чаще, импульсивнее. Я чувствую биение сердца Рюноске. Но как такое возможно? Хотя... Мы же во сне. Здесь всё возможно.       Его сердце, как мне кажется забилось чаще. Я стараюсь не сильно сжимать свои руки, чтобы не причинять боль его телу.       Я чувствую, как своей рукой он аккуратно водит по моим волосам. Некоторые пряди он перебирает, некоторые осторожно приглаживает, будто тоже боится причинить боль моему телу. Рука на его спине тоже начинает немного двигаться вдоль позвоночника.       Слёзы закончились. Может, я наконец, смог выплакать их все? Может, я больше не буду плакать? По крайней мере, из-за смерти Рюноске...       — Пойдём на лестницу, – предлагает мне он, отчего я спокойно поднимаю голову и охотно киваю.

***