Кофе и молоко

      Он прекрасно понимал, что окажется на улице. И в этой ситуации, откровенно говоря, мало что можно было сделать, — когда ты заперт в четырёх стенах наедине с больничной койкой, а из предметов развлечения есть лишь тумбочка и окно, невольно понимаешь, что иного выхода нет. После всего, что произошло, трудно видеть перспективу на дальнейшее будущее.       Долгое время Осаму находился в условиях, которые, откровенно говоря, нельзя назвать нормальными, но, по крайней мере, у них могло бы быть хоть какое-то развитие, не произойди в его жизни череда событий, поставившая на всём крест.       Он не помнил точно, сколько ему было лет, когда, будучи ребенком, Осаму оказался заперт средь обшарпанных стен детского дома-интерната. Временами ему казалось, что он находился в этом месте с самого рождения, что невозможно по той простой причине, что когда-то у Дазая были родители. Память стёрла лица, оставив лишь размытые пятна, по которым невозможно даже предположить, как выглядели родные мать и отец, из-за чего порой в голову приходила мысль, что шальной мозг мог сам придумать все те сценарии «счастливого детства», что еле как запомнились парню.       И вот, стены приюта сменились на стены диспансера. Произошло это как раз в период, когда парню было почти 18, и продлилось около года, из-за чего после выписки его ожидали не любимые лица вечно недовольных воспитательниц, ставшими привычными интернатовские аудитории и комнаты со знакомыми лицами проживающих там таких же брошенных на произвол судьбы детей, а обычная, местами обследованная еще в отрочестве, а местами до ужаса страшная улица. Плюсом, попав в диспансер, Осаму оборвал хоть какие-то возможности получить жильё на деньги государства. А это значит только одно: здравствуй, бродячая жизнь. Конечно, в целом судьбу Дазая вряд ли можно отнести к чему-то такому, чтоб потеря крыши над головой оказалась для него каким-то неожиданным и выбивающим из колеи поворотом. К такому развитию событий он был морально готов, чему поспособствовала очень простая вещь — он думал. Долго и упорно думал. Думал, крутя данный факт в голове так часто, что со временем мысль «а что будет дальше», сопровождаемая внутренним ужасом, попросту прекратила оказывать влияние на психику, уступив место иному состоянию — склизкой, прилипчивой апатии, окружившей сознание словно разом свалившаяся на хилые плечи слизь, оттереться от которой за небольшой промежуток времени уже не являлось возможным. Дазай не знал, хорошо или плохо в один момент перестать чувствовать хотя бы мизерные опасения за свою жизнь, но точно понимал: в таком состоянии его вряд ли будет способно тронуть хоть что-то ещё.       Реабилитацию в стенах психоневрологического диспансера вряд ли можно назвать нормальной жизнью, но со временем даже к больничному распорядку можно привыкнуть. С самого утра Осаму ждал обход: медсёстры с таблетками и шприцами первые входили в кабинет, недовольно вздыхали от медленно копошащегося в койке Дазая, спрашивали о самочувствии и также резво покидали больничную палату. Потом ему прямо в палату приносили еду, — конечно, в корпусе существовала столовая, но позвать Осаму в столовую — это всё равно что оставить его голодать: он бы ни за что в жизни не пошёл куда-то дальше своей палаты, что вынуждало медсестёр заносить всё прямо к нему и периодически проверять, чтоб пациент съел хотя бы половину. По пятницам, — этот день был для Дазая своеобразной точкой отсчёта, помогающей совсем не потеряться в и без того однотипных днях, — приходил главный врач и несколько минут разговаривал с пациентом, каждый раз задавая одни и те же вопросы и записывая ответы в медицинскую карту больного. Он беспристрастно угукал, даже не пытаясь делать вид, что он хоть капельку заинтересован состоянием Осаму, а затем молча уходил, всегда, как назло, оставляя дверь приоткрытой, чем невероятно раздражал парня. Из-за приоткрытой двери Дазаю всегда было слышно, как врач подолгу разговаривает с дежурной медсестрой, спрашивая у неё, действительно ли ответы на вопросы правдивы, не нарушает ли пациент больничного режима, адекватно ли его поведение. В такие моменты ужасно хотелось крикнуть что-то в сторону шушукающихся голубков, чтоб они наконец захлопнули свои рты или хотя бы из вежливости закрыли уже наконец эту чёртову дверь.       Однако Осаму не спешил портить и без того напряжённые отношения с персоналом. Наоборот, в такие моменты он максимально прислушивался к негромкой беседе, стараясь выловить из чужого диалога хоть что-то интересное. Таким образом, Дазай смог узнать, что главного врача зовут Мори, что в больнице часто находится его дочь, которая просто составляет компанию в кабинете главврача и мешает ему работать, но всегда избегает наказания в силу слишком сильной любви отца. Что раньше в корпусе неотложной помощи работала замечательная реаниматолог, которая могла поставить на ноги любого, даже самого тяжёлого пациента, и что после увольнения многие самоубийцы просто не доживали и так и не попадали в корпус психдиспансера. В тот период Осаму искренне им завидовал.       Подобного рода шпионаж заменял парню радио, и то был единственный способ хоть как-то развлечься. В остальные дни хотелось чуть ли не на стенку лезть от скуки, и лишь снотворные препараты, выдаваемые медперсоналом, помогали пропустить какую-то часть этих бесконечных и однотипных суток. Дни тянулись словно густая смола, сливались воедино и превращали существование в четырёх стенах в ад, где звонкая тишина била в виски сильнее, чем самая громкая музыка в мире. Временами Дазай слышал птиц, садящихся на оконный слив, и этот щебет казался парню спасением — иногда даже казалось, что новости о выписке он бы обрадовался не так сильно, как радуется синице, приземлившейся утром у окна.       В день выписки так оно и случилось. Действительно, вряд ли ты будешь радоваться выходу из больницы, когда тебе больше некуда идти. К отсутствию жилища и финансов прибавляется ещё и справка о выписке из ПНД, неаккуратным почерком подписанная главным врачом и прибавляющая своим существованием бывшему пациенту только больше хлопот.       Когда за спиной захлопываются двери, а перед глазами город, который ты не видел год, в руке — дряблая бумажка, а в сумке за спиной лишь пара изношенных вещей, оставшихся со времён жизни в приюте, невольно начинаешь ценить моменты, проведённые в белых стенах под звук тишины и перешёптывание персонала за дверью. Надежду не опустить руки вновь могло дать только чудо, которого парень уже и не ждал, но приобрёл, когда рука полезла в карман и нащупала записку. Записку, оставленную явно не без помощи Огая, понимавшего, что ждёт Осаму после выписки, и не без помощи медсестры, провожающей бывшего пациента во внешний мир. «Она сможет тебе помочь».       Осаму молчал, ошарашенно глядя на покупателя. Секунды неловкой паузы казались Дазаю часами, а ненавязчивая музыка и разговоры вокруг вдруг стали приглушёнными, — словно парня поместили под стеклянный купол, отделивший его от остального мира. В то мгновение бариста уж было решил, что потерял связь с реальностью, и всё происходящее ему мерещится. Может, это всё сон, и сейчас прозвенит ненавистный будильник, с дребезжания которого начинается каждый рабочий день.       Тишину прервал спокойный голос:       — Картой, пожалуйста, — рыжеволосый клиент начал рыться в карманах и вскоре достал банковскую карту, и Осаму неосознанно загляделся на длинные, тонкие пальцы, с манерным изяществом подающие, казалось бы, обычную пластиковую кредитку. Но, Бог ты мой, как он её подал! Ангел, просто ангел во плоти.       Пользуясь моментом, бариста чуть наклоняется вперёд в попытках подглядеть имя обладателя карты, но последний, будто замечая это, вдруг переворачивает кредитку так, что прочитать хотя бы малую часть информации становится практически невозможно. Парень разочарованно вздыхает, едва хмурится и поднимает взгляд на клиента: тот, кажется, отвлёкшись на сообщение, беспристрастно смотрит в телефон. Значит, повернул неосознанно? Осаму, словно любопытная птичка, чуть наклоняет голову вбок, разглядывая лицо рыжеволосого парня. Серо-голубые глаза безучастно читают что-то на экране смартфона, изредка в них отражаются мелкие белые блики, напоминающие Дазаю звёзды, отчего кажется, будто он смотрит на пасмурное утреннее небо, едва начинающее светать: ещё не исчезла белоснежная россыпь на небесном полотне, но тьма минувшей ночи уже рассеялась, уступая место утренней заре. Несколько бледное лицо говорило о том, что парень явно нечасто бывает на солнце, однако визуально кожа казалась мягкой, словно бархат, — вероятно, он убивает немало времени, ухаживая за ней.       — Какой красивый, — думает вслух Осаму и вдруг вздрагивает, спохватившись, но уже слишком поздно: покупатель вдруг поднимает глаза, вопросительно глядя на баристу, и тот, неловко и несколько криво улыбаясь, добавляет, — получился дизайн у Вашего айс латте!       Во дурак.       Парень вскидывает брови и медленно опускает взгляд на чашку.       — Его же там нет.       Дазай ошарашенно замирает. Действительно, умник, а чего ты ждал? Это же буквально эспрессо, молоко и лёд. Неудивительно, что клиент совсем ничего не понял! Ах, чёрт, теперь ещё и выкручиваться. Ладно, не впервой.       Осаму смотрит на напиток, театрально вздыхая.       — Да-а-а? Блин, боже мой! Неужели я не сказал? Для каждого айс латте придумывается свой исключительный, индивидуальный дизайн! Вот, например, видите, как расположены в данный момент кубики льда? Если приглядеться, можно увидеть, что вкупе они образуют, — заминка не длится и доли секунды. — ...четырёхлистный клевер! Это к удаче. Я подбирал композицию специально для Вас!       Парень пару секунд смотрит на Дазая, а затем наклоняется над стаканом, разглядывая только что высосанный из пальца дизайн:       — Действительно, похоже на клевер. Очень мило, но… — он смотрит исподлобья, хмурясь, — я что, по-твоему, похож на неудачника?       Становилось жарко. Дазай замахал руками и замотал головой, чуть отступая от барной стойки. Ему казалось, что еще мгновение, и огненные волосы покупателя действительно превратятся в настоящий огонь и сожгут кофейню к чертям. О, черт, а потом придёт госпожа Йосано, увидит вместо своего заведения тлеющие угольки, и следующим, кто станет угольком, будет и сам Осаму. А затем он до конца жизни будет обязан выплачивать долг, вкалывая где-нибудь на заводе или в шахте. Кошмар, какой кошмар! Клиент прерывает тревожные мысли:       — Оплата. По. Карте. Терминал гони.       Бариста торопливо тянется к терминалу, по глупости оставленному рядом с кофемашиной, вбивает нужную сумму и протягивает клиенту. Пока парень вводит пин-код, Дазай, стараясь принять максимально непринуждённую позу, облокачивается на барную стойку и подпирает подбородок рукой.       — Очень зря Вы так. Я от чистого сердца, а на меня с нападками. А ведь это искусство! — Осаму закрывает глаза и делает широкий жест свободной рукой, театрально выражая обиду, а затем слышит, как что-то со звоном выливается прямо на барную стойку.       Твою мать.       Бедное Латте, не оценившее резкого движения со стороны Дазая, разливается по столу: часть напитка выливается на лакированное дерево, часть — на вязаный свитер клиента. Осаму вскакивает, хватая салфетки, и уж было начинает извиняться, как вдруг голос срывается на хрип, а дыхание перехватывает от резкой боли: кулак клиента бьёт прямо по рёбрам, заставляя выплюнуть весь находившийся в лёгких воздух. Осаму хватается за барную стойку и опирается о неё руками, чувствуя, как мокнет рубашка от горячего латте, впитывающегося в ткань. И как только этот рыжий парень достал до бариста через такую преграду? Он бил в прыжке?       — Придурок! — доносится со стороны покупателя, а затем слышится шум удаляющихся каблуков. Дазай поднимает голову и смотрит в сторону ушедшего клиента: тот, гневно вытирая одежду, уже скрылся за громко хлопнувшей дверью, оставляя после себя лишь звон колокольчика, подвешенного к выходу. В кофейне стало непривычно тихо. Взгляды клиентов устремились на бариста, и тот, нелепо улыбаясь, забрал терминал и отвернулся к кофемашинке, стараясь унять боль и восстановить дыхание. За спиной что-то бурчал вернувшийся с перерыва Куникида, — кажется, там было что-то, связанное с неаккуратностью Осаму, но последний не слушал: он внимательно смотрел на оставленный в аппарате чек, затем сорвал его и, положив устройство у кофемашины, скрылся за служебными дверьми. Нужно было сменить служебную форму на новую, чтоб не выглядеть, будто ты искупался в кофе. Хотя, почему будто?       Зайдя в раздевалку, Дазай грубо сорвал с себя рубашку и неаккуратно кинул её в контейнер с грязными вещами. Рёбра неприятно ныли, и, опустив взгляд, Осаму обнаружил на месте ранения достаточно объёмный синяк. Бинты, конечно, немного сгладили удар, однако всё равно болело. Быстро сорвав с рук те бинты, что уже успели испортиться от кофе, бариста достал новую упаковку и начал обильно обматывать себя свежими марлевыми повязками. Какая же всё-таки многогранная личность скрывалась в этом парне. На первый взгляд, он выглядел, словно сошедший с книг джентльмен, и образ этот подкреплялся не только внешним видом, но и движениями: походка, жесты, мимика — всё это подавалось с долей изящества, и сразу догадаться невозможно, что под манерами рыжеволосого клиента скрывается такая… стерва. Да, стерва. Иначе и не описать.       Закончив переодеваться, Осаму направился было к дверям, чтоб продолжить смену и не получить очередную оплеуху от своего гиперответственного сотрудника, однако вдруг остановился, доставая из кармана чек и вчитываясь в оставленные на нём данные. Вот на три четверти скрытый номер банковской карты, а ниже — аккуратным шрифтом напечатанное имя: Накахара Чуя. Осаму убрал чек в карман.       Так вот ты у нас какой, Чуя.