Ничей

Тренировка получилась отличной. Они здорово потрепали и утомили друг друга — вышло классно, прям то, что надо на финал дня, когда останется только закрыть глаза и отрубиться ещё до того, как голова коснётся подушки. Уже вовсю позёвывая, Кенсей расслабленно тёр шею, чувствуя, как под пальцами скатываются в липкие шарики пот и пыль с полигона. Срочно в душ! Собственно именно в сторону душевых они с Хисаги и топали, в молчании и еле переставляя ноги — сил не было даже на то, чтобы хоть немного обсудить тренировочный бой. Завтра, всё завтра. Нет, самим собою Кенсей был вполне доволен, а вот его лейтенант, судя по угрюмому и заострённому выражению лица, не очень. Его своенравный зампакто любил капризничать, так что, по сути, у Хисаги сегодня (да как и всегда) был не один, а два противника. Впрочем, лейтенант Девятого Отряда никогда не ныл и не требовал снисхождения, он и не сознался бы ни за что на свете, будто нечто мешает ему сосредоточиться на ударах капитана Мугурумы, но тот заметил всё сам и постепенно собрал ясную картину из мелочей, наловленных им за всё время совместных тренировок. Хисаги не терял концентрации и допускал минимум ошибок. Удары его кос были точны и выверены, с учётом особенностей того стиля, в котором предпочитал биться противник, — дело было в защите. Хоть форма его высвобожденного зампакто и позволяла при определённом уровне сноровки избегать даже самых хитрых ударов, у Хисаги никак не выходило. Он то не успевал прикрыться, то необъяснимый отскок попадал именно в него. Казалось, будто его собственный меч бунтовал против того, чтобы хозяин занимал защитную стойку, перекрестившись рукоятками, и не слушался, подставляя под удары. Наверное, безумная душа в Казешини изо всех своих тёмных сил пыталась заглушить в Хисаги всё его холёное благоразумие, затопить его тёмной агрессией до краёв, чтоб, вскипев алой пеной, выплеснуться сквозь шинигами огнём и неудержимым бешенством. Но тот лишь сильнее сжимал зубы и, поводив плечами, упрямо предлагал нападать. А Кенсей что — он нападал. Сегодня Хисаги гордо нёс с полигона пару досадных, до сих пор кровоточащих сечек. Как обычно. В раздевалке было теплее, чем снаружи (всё-таки над Сейретеем уже вовсю развалился поздний вечер). С тяжёлым вздохом Кенсей плюхнулся на скамью, прижался спиной к деревянным панелям, где его и начало беспощадно морить. Нашедшие опору закаменевшие мышцы оплыли под кожей, кости стали мягче и податливей, а Кенсей непроизвольно стал оседать ниже, расползаясь, словно он вдруг превратился в клубничное желе. Каждый день его восстановленного капитанства был бесконечным, а развлечения — столь мимолётными и редкими, что казалось, будто их не было вовсе, или они приснились. Шорох ткани о кожу нехотя заставил вернуться в настоящее. Из-под опущенных ресниц Кенсей вяло наблюдал за тем, как раздевается Хисаги. Тот стоял к капитану спиной и развязывал пояс, потом, шипя и стараясь не задеть израненную руку, стянул косодэ, выпрыгнул из хакама, уложил всё идеальной стопочкой. Пихнул ногой сандалии с носками под лавку и обернулся на притихшего капитана. Кенсей махнул рукой: ты иди-иди, я следом, и когда Хисаги, прихватив полотенце, скрылся в душевых, начал лениво выпутываться из прилипших к телу потных одежд. Хотелось ворчать и жаловаться на чёртову жизнь и «Как мне всё это надоело!», и особенно «Зачем я вообще сюда вернулся?..». Оставив капитанскую форму в единой неряшливой куче, Кенсей поплёлся навстречу горячей воде и самой колючей мочалке. Шухей уже вовсю плескался, скрывшись в облаке пара. Душевые для рядовых были самые простые и лишённые всякой приватности. После смены все мылись единой галдящей толпой, в офицерских купальнях всё-таки имелись перегородки. Кенсей не был стеснительным или привередливым (всё равно выбирать не из чего), тем более, они тут только вдвоём. Хисаги занял душ по центру, потому что до него было быстрее всего дойти от двери, да и слив там ближе. А капитан мог расположиться в любой точке, в зависимости от того, какую удалённость от лейтенанта пожелал бы. Кенсей обошёл Хисаги слева и встал под третий от него кран, это расстояние было идеальным — и чтобы висящий между ними пар создавал достоверную иллюзию уединения, и достаточно далеко, чтобы не брызгать пеной друг на друга. Кенсей намылил мочалку и чуть не застонал от удовольствия, когда она — жёсткая, нисколько не размякшая от воды — резкой болью шкрябнула его, ободрав наискосок от плеча до поясницы. На одно ослепительное мгновение Мугурума весь подобрался, а потом медленно, чувствуя каждую свою мышцу, расслабился и блаженно выдохнул. Увлечённо, с силой и, как могло бы показаться со стороны, даже несколько зло орудуя мочалкой, Кенсей как обычно в таких случаях ощутил внутри себя ртутный вскок бодрости и даже замурчал под нос что-то легкомысленное. Он прибавил градусов в воду и с головой окунулся в хлынувший поток. Горячая настолько, что почти ошпаривающая масса обрушилась на его в блаженстве изодранные плечи, прокатилась огнём по спине и ногам. Уперевшись ладонями в кафель и слушая нарастающий шум крови в ушах, Кенсей закрыл глаза и замер, позволяя себе помечтать, будто он медленно-медленно растворяется в воде. В сливе исчезал этот длинный день, со всеми его заботами, ненавистная бумажная отчётность и пыльная возня с Хисаги на полигоне, которая на самом деле была не такой уж и паршивой. По сравнению со всем прочим-то. Капитан Мугурума повернул голову в сторону лейтенанта. Кенсею казалось, он плескался довольно долго и пунктуальный Хисаги, наверняка, уже вымылся и ушёл, но нет — он был тут и, судя по тому, что пар вокруг него улёгся к ногам, принимал контрастный душ. Закрыв глаза и сжав зубы, Шухей стоял под рассеянной струёй ледяной воды, отсчитывая про себя нужные мгновения этой добровольной пытки. И не то, чтобы Кенсей вдруг вздумал разглядывать лейтенанта Девятого Отряда, своровав подходящий момент… Он просто дозволил своему взгляду обвести Хисаги всего целиком, задерживаясь на деталях, которые не получилось игнорировать. Например, на тонких полосах шрамов на лице, сейчас наполовину скрытых под налипшей чёрной чёлкой. Странно, почему он их не свёл — наверняка в Четвёртом отряде с лёгкостью разобрались бы с подобным пустяком. Впрочем, нельзя было сказать, что шрамы безнадёжно уродовали Шухея, да и того едва ли волновала собственная внешность, чтоб переживать по этому поводу. К тому же по-разбойничьи линованное лицо придавало ему какого-то разбитного шарма. Хисаги затаённо дышал, выдохи перехватывались холодом и ломались где-то в горле, у лейтенанта подрагивал кадык, а ошейник сильнее и туже впивался в шею. Кенсей поморщился: ещё один атрибут извечного, тотального контроля за собой. Крепкие жилистые руки, на предплечьях которых красовались такие же давящие браслеты, Шухей держал по швам. Тёмные соски торчали и резали тонкий мороз, струящийся по груди, который красиво и плавно огибал их, как река огибает выступающие камни на мелководье. По-залихватски решив не отказывать себе ни в чём, раз уж такая пьянка, Кенсей перевёл взгляд ниже, ожидая увидеть там вполне естественный к ситуации стояк, но Хисаги возбуждён не был. Наверное, успевшая по пути напитаться теплом от тела вода была не такой уж ледяной. Кенсей хмыкнул и быстро стрельнул глазами в сторону ягодиц — у Хисаги была аккуратная, подтянутая, жёсткая задница, а струи воды с какой-то издевательской откровенностью обрисовывали все напряжённые мышцы. Эх, ну в красивого мужика вырос тот руконгайский лохматый сопляк! Мугурума Кенсей тайком улыбнулся, точно Шухей — его личная заслуга. Но, чёрт побери, в какой-то степени так оно и было — ведь если бы тогда давным-давно он не спас Хисаги от Пустого, тот не вырос бы ни в кого вообще. Никогда. После душа на Кенсея навалилось какое-то особо благостное настроение, хотя ему (чистому до скрипа) и пришлось втискиваться в холодную, совсем не свежую одежду, но стоило только выйти наружу, все неудобства разом выпали из фокуса внимания. Небо над головой казалось как никогда прекрасным, воздух был лёгким, собственное тело довольным, а молчаливый Хисаги по правую руку — расчудесным. Они пошли в сторону казарм Девятого Отряда. За долгое время отсутствия Кенсей уже всё позабыл, сам Сейретей много раз перестраивался и менялся, так что у капитана Мугурумы не было ни единого шанса справиться с пешими прогулками самому. Поэтому он или гонял по крышам, пугая всех, кто его видел (такой способ передвижения не приветствовался и никем в мирное время не пользовался, за исключением всевозможных ЧП), или вынужден был прибегать к услугам провожатых. Очевидно, у лейтенанта Хисаги не было времени постоянно таскаться за своим потерянным в пространстве капитаном, но если нужно было куда-то его проводить, он всегда вызывался первым даже тогда, когда не просили. Вот и сейчас Хисаги шёл чуть-чуть впереди, делая следующий шаг лишь на мгновение первее Кенсея, показывая ему дорогу так аккуратно и ненавязчиво, что не приходилось произносить никаких слов и уж тем более прикасаться. Улицы были пусты и тихи, в сонных кустах трещали неугомонные ночные кузнечики, откуда-то тянуло сыростью и лютиками, пару раз им попались патрулирующие четвёрки рядовых из Одиннадцатого Отряда, да только и всего. На территории Девятого Отряда Шухей, ловко замешкавшись, уступил капитану Мугуруме ведущее место. Жилища старших офицеров и командования стояли особняком, вот они-то запомнились быстро. Сунув руки в карманы, Кенсей направился туда, уже мечтая о постельке и заранее устав от завтрашнего дня. Вокруг было оглушительно тихо, только его собственное дыхание и мягкий шелест шагов позади. Хисаги остановился перед дверью в свои комнаты. Обронив «Спокойной ночи», Кенсей обошёл его, чиркнув отставленным локтем поперёк спины, и двинулся дальше — его покои сразу за поворотом. Раздавшееся «Капитан…» и воткнутый между лопаток вопрос, заставили Кенсея замереть и нехотя обернуться через плечо, мол, ну чего тебе ещё. — Завтра повторим? — спросил Шухей тихо. Почти вымученно. Ну и зачем ему это снова, раз сегодня он так умотался, что едва на ногах стоит? — Не-а, — Кенсей отвернулся и продолжил уходить. — Завтра вечером я гоняю старших офицеров. На тебя ни времени, ни сил не останется. — Ясно. — Тяжёлый вздох. — Спокойной ночи.