Ничей

С пирушки, устроенной в казармах Пятого, Кенсей возвращался развесёлым и мечтательным. Он не очень уверенно переставлял ноги, храбро отказавшись от сопровождения (которое, к слову, было ещё более пьяным, чем он сам), тихонько мурлыкал под нос, и, задорно раскрасневшись на скулах, был до неспособности вместить в себя столько поглотительного довольства счастлив. В очередной раз его ночное настроение разительно отличалось от дневного. При свете щербатой, неидеальной луны любить всё вокруг — такое же щербатое и неидеальное, раздражающее и сложное — было куда проще. И намного приятнее, чем смотреть на муравейник Сейретея из своего кабинета в скорбном ожидании, когда же ему на стол уложат очередную монолитную стопку документов. Половину он обычно скидывал на лейтенанта, с долей торжествующего злорадства наблюдая, как уныло удлиняется его лицо, к переносице подбираются разномастные брови, а в глаза западает тоска и обречённость невозможности отказа и отсутствие варианта спихнуть часть этой работы на офицеров. Разумеется, Хисаги кивал, говорил неизменное: «Будет сделано, капитан!» и всё делал, пока капитан Мугурума, оглашая окрестности задорными криками, тонким слоем раскатывал новичков на полигоне или бегал с патрулями по руконгайским окраинам. Всё-таки хороший парень, этот Хисаги, думал Кенсей, как раз проходя мимо лейтенантских комнат, удобный такой. Света внутри не было — давно уж спит, наверное. Ох, завтра опять будет смотреть этим своим всё понимающим взглядом, предлагать воды и с заметной тщательностью стараться не шуметь, зная, что в голове у капитана пасётся стадо Меносов Гранде и воет, воет, не затыкаясь. Повздыхав, Кенсей прополз к своим покоям и, открыв створки, мгновенно протрезвел. Хисаги был внутри. И очевидно ждал возвращения капитана. Замерев гранитной горой в дверях и перебросив чёрную тень через порог в залитую луной комнату, Кенсей никак не мог поверить своим глазам. Он помотал головой в попытке стряхнуть с ресниц безумное видение, но оно, облитое молочным сиянием, выточенное из мрамора и асбеста, никуда не пропало. Тщетно он пытался понять, что чувствует: злость в ответ на эту неслыханную наглость или восхищение такой тревожащей все его внутренности откровенностью. Да уж, откровеннее точно некуда — лейтенант Девятого Отряда совсем нагой и не прикрытый ничем, кроме тени на ногах, которую по случайности накинул на него вошедший Мугурума, стоял напротив и до холодка между лопаток серьёзно смотрел прямо в глаза. Выбеленное лунным светом лицо казалось не живым, остро сосредоточенным, таким, какое бывает только у самых смелых и самых отчаянных, тех, кто приберегает собственную бесславную погибель как последнее средство победить в войне. Хисаги нервно прикусывал нижнюю губу, болью от этого движения запирая в себе любые звуки. Кенсей молчал, по-прежнему не в силах шевельнуться. Своих пальцев, держащих створку двери, он не ощущал вовсе, пока тонкое дерево под ними не хрустнуло. Судя по тому, как Шухей вздрогнул, тряхнул рваной чёлкой и уронил потяжелевшие ресницы, отчего у Кенсея в груди с грохотом что-то обвалилось, он услышал этот звук. Может быть, оба звука. Кенсей медленно перенёс одну ногу через порог, своим физическим телом едва ли приблизившись на пару сантиметров, в то время как его хищно удлинённая тень жадно и стремительно набросилась на открытого Шухея, заглотив парня почти полностью. Мутным, голодным блеском мелькнули его глаза, воткнувшийся в капитана взгляд напомнил заброшенный в озеро крючок с наживкой. А потом Хисаги повернулся спиной, открывая новый вид на своё тело. Этой задницей Кенсей уже любовался как-то раз в душевых, и тогда она не привлекла его ничуть — простая мужская красота, оценить которую другому мужчине нисколько не стыдно и не зазорно. Она не стоила того, чтобы сравнивать её со своей собственной или с чьей-либо ещё. И уж точно Кенсей не взялся бы оценивать её отдельно от всего остального, от шинигами, от своего подчинённого. Да, Хисаги был статен, опасен и красив (сочетание дурящее кровь), а уж своим разбойничьим лицом он неизбежно притягивал взгляды. Однако это — никогда не повод смотреть на него как на объект каких-то желаний. Внутри себя Кенсей не находил (да и не хотел искать) причин для того, чтобы взглянуть на Шухея как на тело — что ж, в итоге сам Шухей сделал, кажется, всё возможное и от него зависящее, чтобы представить себя именно так. Телом. По длинным тонкокостным ногам, аж до самых щиколоток, тускло поблёскивая, медленно текли вязкие капли. Заведя правую руку за спину, Хисаги прихватил себя за ягодицу, помял, шире размазывая глянцевую смазку, а потом, скользнув двумя пальцами чуть внутрь, случайно издал какой-то неясный звук, полную версию которого ему в последний момент удалось перехватить и задавить в груди. Смирившись с тем, что сам себя он уже не в силах трогать, потому что весь извёлся до предела выносимого, пока ожидал капитана, смазывая себя и обрабатывая пальцами для его удобства, Шухей убрал руку и поник плечами так, будто на него упала стотонная плита. Но не остановился. Измождение и моральное, и физическое не мешало ему упрямо стоять на ногах и продолжать предлагаться, щедро торгуя своей доступностью и готовностью. Подхватив рукой свою ногу под коленом и уложив её бедром на стоящую под ним тумбочку, Хисаги прогнулся в пояснице, отставляя округлый зад, всласть давая рассмотреть, насколько бесстыдно он открыт и полностью подготовлен к использованию. Подойди да возьми. Ну точно ведь как с отчётами — мелькнуло в ватной, кружащейся в мыльной пене голове капитана Мугурумы, его лейтенант сделал ровно свою половину, сделал то, что мог сам, а ему, капитану, осталось только… что? Поставить закрепляющую подпись? Одним рывком Кенсей захлопнул дверные створки, отрезав их от света и луны. Хисаги пропал в душной темноте, но его тело буквально ощущалось в руках, потому что воздух в комнате был напитан им. Его тяжёлым дыханием, его свирепой решимостью, может, обидой, потому что Кенсей смотрел на него не так, как хотелось бы. Его потом, солью и одной злой слезинкой, которую Хисаги обронил, когда прямо вот тут осознанно делал себе больно, чтобы Кенсею не пришлось возиться самому и проходить через это, когда метался по узкому футону, вцепившись зубами в домашний халат капитана, с хрипом давясь вздохами и сходя с ума от его запаха, глубже вталкивая в себя сладкие, липкие от смазки пальцы, воображая, будто это — Кенсей. Наконец-то, это Кенсей! Кенсей. Реальный Кенсей подошёл вплотную. Ощутив остро выступающими лопатками крепкую грудь и всем собой накрывшее его густой тучей знакомое до дрожи и подкошенных коленей реяцу, Хисаги отпустил с дрожащих губ особенный привздох — такой, какой бывает у кошек, слишком долго бродивших по крышам, без хозяина, без ласки, тепла и единственно-любимых рук, но вот, наконец, заново их обретших. С благодарностью он закрыл глаза и откинул голову назад, на плечо Кенсею, мазнув по его щеке и шее колючими прядями волос. Шухей весь подобрался, напрягся и припрятал дыхание, когда горячая ладонь расслабленной, приятной тяжестью легла на уложенное поверх столешницы бедро. Широко распустив пальцы, чтобы охватить больше доступной кожи, Кенсей провёл рукой до колена, потом медленно двинулся обратно, плавно съезжая на внутреннюю сторону бедра, где было влажно и скользко, где остро выступающие сухожилия почти резали пальцы. Хисаги пристроился, открываясь шире и непроизвольно чуть постанывая от этой ленивой, неспешной ласки. Прихватив его второй рукой поперёк живота, чувствуя прерывистое, напряжённое дыхание и слушая, как он хрипло сглатывает слюну пересохшим горлом, Кенсей вжался в Хисаги сильнее. Звенящее напряжение, замершее перед рывком в пропасть ожидание и желание, такое, что стоя рядом, просто дыша одним воздухом, кружили и дурили без того пьяную голову до обвальной, почти страшной темноты перед глазами. Кенсей надеялся выманить из Хисаги какие-нибудь слова, но тот только протяжно выстонал его имя один раз и, осмелев (или совсем ошалев), вцепился в запястье, потому что пальцы замерли на полпути к входу в измученное тоской и одиночеством тело. Мугурума тут же вывернулся. Он отбросил требовательную руку, спихнул бедро Шухея со стола и с треском, останавливающим сердце и весь мир, со всей силы шарахнул кулаком в стену прямо напротив затуманенных глаз. Хисаги дёрнулся так, будто этот безжалостный, желающий искалечить и всего его переломать удар пришёлся ему прямо в грудь, в самое солнце, выбив весь воздух, всю смелость, весь мир, вообще всё, кроме холода и ощущения безответной пустоты. Откуда-то из глубины, вверх по оборотной стороне лёгких покатился склизкий, противный ком. Его затошнило унижением. Ещё никогда в жизни Хисаги Шухей не чувствовал себя так жалко, так никчёмно и в пыль растоптано. А когда Кенсей убрал тёплые ладони, отпустил, отшагнул назад, то ещё и брошено. У капитана Мугурумы свербело в висках и нервно подрагивали руки, и это бесило ещё пуще, чем тупая, полоумная выходка Хисаги. Сцеживая бессильные ругательства, он содрал с себя хаори, зачерпнул в него своего несносного лейтенанта и плотно укутал в ткань, стараясь при этом не касаться оголённой кожи, будто Хисаги ударит его молнией или обдерёт крапивой до волдырей. Оставив Шухея стоять, уткнувшись невидящим, заплывшим слезящейся мутью взглядом в стену, где на панели красовалась вмятая паутина из трещин, Кенсей вытащил на середину комнаты футон, кинул туда же своё покрывало, из соседней комнаты принёс второй футон и ещё одно покрывало. Чтобы расстелись всё, потребовалось несколько минут. Хисаги совсем не шевелился, лишь изредка подёргивая плечами и остатками сожжённых нервов, потеряв нити восприятия реальности. И он не обрёл их даже тогда, когда его мягко, но настойчиво потянули на пол. Шухей покорно лёг, спелёнатый в капитанское хаори. Кенсей укрыл его хлопковым покрывалом, избегая взгляда в глаза. Не желая ничего там замечать, вычитывать и всё понимать и уж точно не желая думать об том, что только что случилось. И особенно о том, что чуть было не случилось. Кенсей с облегчением выдохнул только тогда, когда Хисаги, свернувшийся в ком, забылся тяжёлым сном. От него по-прежнему пахло солью, потом и сладостью, но Кенсея больше не выворачивало едкой похотью от этого сочетания, скорее он испытывал что-то вроде рассеянной, до конца им не понятой слабой нежности. Но эта нежность была не доброй, не романтической, а жалеющей, вымученной и пресной, от которой обычно кривят губы, не желая испытывать её, как нечто неприятное, почти грязное. Если бы Кенсей сделал то, что ему предлагали сделать, то потом не смог бы считать себя порядочным, более того — не смог бы считать себя мужчиной, ответственным командиром, капитаном. Хисаги поставил его под жёсткий удар, поставил под сомнение всё то человеческое, что ещё обитало в полупустом Вайзарде. Своей эгоистичной выходкой Хисаги едва не отобрав у капитана Мугурумы всю его честь, гордость и чувство собственного достоинства. За это он был бы уже достоин смерти, а так, поскольку Кенсей пересилил себя и не поддался на провокацию, Хисаги Шухей должен будет принять и пережить презрение. Хорошо, что он тоже избегал смотреть Кенсею в глаза — увидел бы всю неприкрытую правду, все его мысли, возненавидел бы и его, и себя. Стараясь не испытывать раздражения, Кенсей отодвинулся от спящего Хисаги, у которого на слипшихся ресницах расселось подступающее утро с грядущими раскаянием и неприятными сценами, когда придётся притворяться и всё-таки смотреть друг на друга, делая вид, что этого вечера между ними никогда не случалось. Да вот получится ли… С досадным ворчанием капитан Девятого Отряда перевернулся на другой бок и провалился в тягучий, дурной сон. Утро опять началось с Хисаги. А Кенсей-то надеялся, лейтенант очнётся вперёд него и благоразумно умотает вместе со своим стыдом и всеми своими вшивыми извинениями. Но нет. Вчерашнее предчувствие не подвело, и сегодня Хисаги, залитый солнечным светом, сидел перед ним на полу, согнувшись в кающуюся позу и уткнувшись лбом в сложенные руки. «Прошу простить меня!» уже звенело в ушах и сидело в печёнках. Совсем же не понимает, за что просит прощения, придурок. Думает, пробраться в покои капитана среди ночи и сверкать перед ним голым задом — это плохо и недостойно. В любой другой ситуации с любым другим человеком Кенсей бы понял (хоть и со скрипом) и потом от души поржал, но только не в отношении Хисаги. Отвечать за выжженные руины вместо мира и внутреннего покоя кто будет? Уж точно не он. Опять ведь всё только испортит и доломает то, что ещё осталось целым. С кислым видом Кенсей выслушивал эту пластинку с извинениями, пока, наконец, не прервал Шухея на очередном повторе. Тот не поднял головы, лишь заметнее вжал её в плечи, будто сейчас пороть будут или палками бить. Кенсей смерил эту картину пристыженной покорности и смирения ненавидящим взглядом, успешно задавил в себе желание открутить темноволосую башку своего лейтенанта и, отвернувшись, чтобы даже случайно не видеть, как Шухей поднимется, поклонится ему в пол и опозоренно уйдёт, прошипел: — Еще хоть раз выкинешь что-либо подобное, убью нахрен. Топай.