Акварельные линии твоего тела

      Хёнджину, на самом деле, нравился университет, в котором он учился. Современное оборудование, свежий ремонт всего здания, толковые преподаватели, которые отдавались своему делу с душой и действительно учили, а не тянули баснословные суммы со студентов, вкусная еда в столовой, хорошая репутация среди других учебных заведений — словом, действительно крутой университет, в который хотели поступить многие, везло только не всем. А Хёнджину, например, повезло: у его родителей были деньги, которые они с радостью, — с меньшей, конечно, чем если бы Хёнджин поступил в какой-нибудь медицинский, — вложили в образование своего сына.       Было в этом университете только одно малюсенькое-малюсенькое «но», которое для драматичного Хёнджина превратилось в огромное, достающее до небес, а, может, и выше, «НО». Этим большим «НО» был художественный факультет, на который и занесло Хёнджина. Точнее, с художественным факультетом всё было нормально, можно даже сказать хорошо. Плохо было только с натурщиками, которые занимали очень большую и важную роль в обучении студентов-художников. Проблема состояла в том, что натурщиков этих можно было пересчитать по пальцам, и плюсом ко всему прочему они все были далеки от определения «молодой».       Хёнджин ужасно устал рисовать каких-то дедов и бабок, которые за неимением дел приходили работать натурщиками бедным студентам. Причём не только в одежде. Сначала Хёнджин думал, что он просто выколет себе глаза, или же они сами вылезут из орбит и попрощаются с ним из-за нежелания смотреть на такую картину. Потом он смирился, как и все остальные в группе, потому что поняли, что прекрасных Аполлонов и великолепных Афродит видеть они будут только в своих влажных сновидениях, а сюда они пришли учиться рисовать всё.       Но Хёнджин негодовал. Как он может научиться рисовать всё, если молодых натурщиков к ним подсылали раз в миллионы лет, и те только скромно позировали в своих мешках, за которыми сложно было разглядеть человека в принципе, не то, что передать телосложение? Хван пытался пару раз позвать своих друзей попозировать их группе или хотя бы только ему, — ну, по-дружески, — но те отказывались, потому что знали, что работать натурщиком сложно, а деньги, которые предлагали за эту работу, их не шибко интересовали. Раздеваться перед Хваном они тоже, естественно, не хотели, сколько бы он их не упрашивал, и смотрели на него, как на прокажённого. Даже Бан Чан, который, по рассказам других друзей, по общежитию щеголял чуть ли не с голой задницей, всегда натягивал на себя широкие шорты и объёмные толстовки, стоило симпатичной мордашке Хёнджина появится в дверях их бедной комнатушки.       Впрочем, поиски молодых моделей обосновывались не только желанием обзавестись опытом рисования людей разных возрастов. До поступления в университет Хёнджин грезил романом с натурщиком или натурщицей, которого или которую он бы рисовал днями и ночами. Разве это не прекрасно — встречаться со своей музой? Только вот муза никак не хотела объявляться, разбивая нежное сердце мечтательного художника своим отсутствием. Хёнджин перевстречался с половиной своего потока в поисках живого источника своего вдохновения, повлюблял в себя добрую часть знакомых и тех, кто видел его хоть раз.       Он стал музой для многих творческих людей в его окружении, а его муза всё никак не хотела находиться.       А ведь Хёнджин уже учился на четвёртом курсе и так и чувствовал, как творческий кризис и апатия наступают ему на пятки. Он уже не пытался искать, но надежда теплилась в его мечтательной душе маленьким огоньком.

***

      — Ребята, — преподавательница, которая только что зашла в кабинет, громко хлопнула в ладоши, привлекая внимание студентов. На возрастном лице светилась радостная улыбка, и все, — Хёнджин в том числе, — приготовились слушать, — у меня для вас хорошая новость. Вы же просили молодую модель? Принимайте.       За женщиной действительно стоял молодой парень, увлечённо рассматривающий кабинет, в котором студенты художественного факультета претворяли свои идеи в произведения искусства. Выглядел он растерянно, но от этого не менее очаровательно: все художники, сидящие в кабинете, завороженно смотрели на него, и он, заметив восхищённые взгляды на себе, немного неловко улыбнулся. Где-то сзади пробежались радостные шепотки, и одна из девушек тихо заявила своей подруге, что она, кажется, влюбилась.       А Хёнджин чуть из своих обляпанных краской штанов от счастья не выпрыгнул, когда увидел этого паренька.       Преподавательница о чём-то говорила с парнем, который на все её слова скромно кивал и молчал, ловя на себе заинтересованные взгляды художников. Хёнджин сидел в первых рядах и внимательно изучал фигуру будущего натурщика, кусая карандаш, который он держал в руке. Паренёк чуть повернул голову и посмотрел прямо на Хвана, чуть поведя плечами, словно кожей чувствуя взгляд художника. Хёнджин улыбнулся самой очаровательной улыбкой из всего своего арсенала и, получив в ответ растерянно приподнятые вверх уголки губ, уткнулся взглядом в пенал, выбирая карандаш нужной мягкости.       У парня, которому преподавательница объясняла, в какую позу ему встать, были большие тёмные глаза, которые блестели ненаигранным интересом, и маленькая родинка на щеке, и Хёнджину хотелось поскорее начать рисовать их нового натурщика. Аж чесались пальцы, около ногтей которых плотно засела зелёная краска.       — Какой ты молчаливый, — с хитрой усмешкой заметила девушка, сидевшая рядом с Хёнджином, когда парня поставили в нужную позу, и преподавательница вышла из кабинета, оставив натурщика на растерзание студентам. — Не представился нам даже.        — Это точно, — согласился с одногруппницей Хван, поднимая взгляд на парня и слыша позади шутливые поддакивания. — Как тебя зовут, бельчонок?       — Хан Джисон, — ответил парень, дерзко усмехаясь в ответ. — А я-то думал, что мне надо будет молчать, чтобы вам лишний раз не мешать.       В кабинете пахло акварельными красками и цветущей под окном сиренью и было душно из-за жары на улице. Через окна жёлтые лучи солнца проникали внутрь, освещая доски паркета кирпичного цвета и падая на симпатичное лицо натурщика: сначала его хотели попросить перейти в ту часть кабинета, где солнца не было, но преподавательница заметила, что солнечные лучи создают более интересную композицию, и было принято решение оставить всё как есть. Солнце красиво играло с осветлёнными блондинистыми прядями парня и подсвечивало правый глаз, превращая чёрный цвет вокруг зрачка в растекающийся кофейный.       В кабинете слышался стук кисточек о стенки банок с мутной от краски водой и громкий голос натурщика.       Джисон оказался до жути болтливым, но его было интересно слушать. Он рассказывал интересные и забавные истории из своей жизни, — о том, как он уронил университетскую новогоднюю ёлку и еле как поднял её в одиночку, и о том, как он чуть не сжёг себе все волосы и всё-таки сжёг себе брови, когда однажды пытался готовить, — смешил своими шутками всю группу и преподавательницу и в принципе рассказывал о себе всё, что можно. Это нравилось всем гораздо больше сотни раз рассказанных историй от других натурщиков или же напряжённого молчания.       Хёнджин с головой погрузился в рисование, но это не мешало ему внимать тому, что говорил натурщик. Ему эти рассказы были интересны ровно настолько же, насколько ему нравилось рисовать этого парня, поэтому он слишком часто поднимал на Джисона сияющие глаза и иногда подолгу разглядывал его, стараясь уловить все эмоции на симпатичном лице. Хан каждый раз ловил взгляд Хвана, улыбался чуть ярче и продолжал с новым запалом вещать свои истории.       — Закругляемся. До конца пары десять минут, — предупредила преподавательница, вставая со своего места. Она подошла к Джисону, который, услышав слова женщины, облегчённо выдохнул. — Хан, ты отличный натурщик!       — Спасибо, — прокряхтел парень, потягиваясь и разминая мышцы.       Хёнджин закусил кончик кисти, разглядывая работу, с которой на него смотрел симпатичный натурщик. Хвану казалось, что он в жизни не рисовал таких похожих и красивых портретов, и из-за этого хотелось поскорее показать Джисону свою работу, чтобы очень эмоциональный парень искренне оценил старания студента. Ему бы, наверное, понравилось: он с таким восторгом говорил о профессии художника, пока позировал, и интерес в тёмно-карих глазах не затух даже спустя несколько часов неподвижного сидения. Джисон казался настолько погружённым во всю эту атмосферу грязных от краски пальцев, запаха растворителя, погрызенных карандашей, что это даже льстило.       Хану, кажется, здесь нравилось.       И Хёнджин всей душой надеялся, что Джисон придёт во второй раз, а не бросит несчастных студентов-художников и их недописанные работы, как это не раз делали другие натурщики.       — Вау! — раздалось прямо под ухом у Хвана, и он испуганно вздрогнул, роняя кисточку на свои штаны: но их было не жалко, они итак были все в невыстирывающейся краске, которая напоминала о времени, проведённом за написанием картин. Хёнджин чуть повернул голову, замечая стоящего рядом Хана с горящими глазами. — Как похоже! Очень красиво!       — Он ещё не закончен, — заметил Хван, слабо улыбнувшись, — но спасибо.       — Я могу сфотографировать? — протараторил Джисон, доставая из кармана джинсов телефон, и с нетерпением посмотрел на Хёнджина.       Вообще-то, Хёнджин не особо любил показывать другим свои незаконченные работы. Хотелось, чтобы все сразу видели красивый результат и одаривали парня похвалой, которую он так любил. Хван не видел смысла в том, чтобы тыкать всем в лицо своими незаконченными рисунками: всё равно не было видно полной палитры цвета, замысла и истинной красоты изображённого.       — Нет, — хитро прищурив глаза, ответил Хёнджин, чуть отталкивая руку Хана с телефоном, — сфотографируешь, когда закончу.       — Это какой-то принцип? — поинтересовался Джисон, смиренно убирая телефон в карман, и Хвану было неимоверно приятно то, что парень уважал его художественную натуру и не пытался сфотографировать работу исподтишка и не возмущался.       — Можно и так сказать, — согласился Хёнджин, вставая с табурета и кидая на Хана игривый взгляд. — Из-за этого ты точно придёшь на следующее занятие.       Джисон засмеялся переливающимся смехом, вдыхая ещё больше запах сирени и акварельных красок, словно за эти несколько часов он ими не надышался, и согласно закивал, оценивая малюсенькую хитрость Хвана.       И в Хёнджине словно что-то расцвело. Наверное, большое, просто огромное поле цветов и желание рисовать этого человека.       Теперь Хёнджин был полностью доволен своим университетом. И, на самом деле, в итоге все плюсы учебного заведения меркли на фоне того факта, что Хан Джисон теперь являлся постоянным натурщиком, и он постоянно мелькал как на рисунках Хвана, так и его в голове.       Хёнджин завтракал и думал о том, как придёт в университет на пары и будет рисовать Хана Джисона. Хёнджин ехал на метро до университета и думал, о чём же сегодня будет рассказывать очень болтливый Хан Джисон. Хёнджин сидел в просторном кабинете, в котором всегда пахло акварельными красками и иногда растворителем, рисовал Хана Джисона и думал о том, что у него за последние четыре года не было столько вдохновения и энтузиазма, сколько было сейчас.       Это, кажется, даже сказывалось на его работах. Он хорошо рисовал и до этого, и преподавательница не упускала возможности похвалить Хёнджина, но теперь она была в полном восторге. Она показательно радовалась такому улучшению его навыка и с хитрым прищуром поглядывала на Джисона, когда тот в очередной раз очень эмоционально рассказывал какую-то историю из своей жизни, а Хван, всегда занимавший место поближе к натурщику, увлечённо слушал чужой рассказ и не менее увлечённо рисовал, поднимая сияющие глаза на Хана.       Хёнджин ловил эти хитрые взгляды добродушной преподавательницы, слышал шепотки нескольких своих одногруппниц, которые очень любили заметить, как восхищённо смотрит на натурщика Хван. Тихое фырканье на такие подшучивание со стороны студенток продолжалось до тех пор, пока он сам не понял, что испытывает недружескую симпатию к постоянно заливающемуся громким смехом Хану Джисону, который был очень-очень болтливым и, кажется, любил стоять по несколько часов в одной позе, вдыхая запах красок.       Было ли всеобъемлющее вдохновение следствием бушующей любви или же всеобъемлющая любовь была следствием бушующего вдохновения Хёнджин разбираться не стал. Ему нравилось постоянно рисовать и любить Джисона, и этого, пожалуй, было достаточно.       Хёнджин всегда так мечтал влюбиться в собственную музу, и теперь его мечта осуществилась.

***

      В кабинете было жарко и душно, в нос бил запах сирени, которая во всю цвела под окнами университета. Хёнджин в очередной раз перевязал мешающиеся пряди волос резинкой и почесал щёку, щуря глаза и рассматривая работу. Пара должна была закончиться через пару минут, поэтому почти все художники уже убрали свои принадлежности и оттаскивали тяжёлые мольберты в угол кабинета; ещё несколько студентов, включая Хёнджина, слишком сильно вовлеклись в работу и старались выжать из последних минуток всё, что только можно. Хван перевёл взгляд на Джисона, который упорно досиживал оставшееся время, потому что ещё не все закончили его рисовать. Взгляд Хана метнулся к Хёнджину, и натурщик тихо хихикнул, а после вновь принял безучастное выражение лица, вызывая у художника недоумение.       Джисон частенько глазел на Хвана со своего места, в основном, вероятно, потому, что Хёнджин всегда сидел в первых рядах и был готов чуть ли не сидеть в ногах у натурщика, рассматривая черты его лица. Но художнику всё равно нравилось думать, что Хан бросает на него взгляд весёлых глаз по какой-то другой причине, обусловленной хоть какими-то чувствами, а не ограниченным полем зрения.       — Вы ещё долго? — послышалось хныканье Джисона, и Хёнджин добродушно усмехнулся: Хану, кажется, нравилось позировать, но под конец занятий он всегда неизменно начинал забавно ныть.       — Ой, прости-прости, — студентка, сидевшая чуть позади Хвана, отложила кисть и начала собираться.       — Я уже закончил, просто в работу втыкаю, — заметил другой студент.       — Я пишу задний фон, — подал голос Хёнджин, проводя кистью с краской по бумаге, — так что можешь уже расслабиться.       Хёнджин бы, честно говоря, остался бы тут до самого вечера, чтобы рисовать Джисона, но тогда бы натурщик точно упал бы замертво, причитая о своей нелёгкой участи, на которую сам же согласился.       — Боже! — Хан громко выдохнул, распластавшись на стуле, на котором до этого он сидел в действительно сложной позе. — Я совсем не чувствую задницы! Она у меня так скоро совсем плоской станет! — Джисон сцепил руки над головой, потягиваясь. — У меня всё так болит!       — А ты что думал? — усмехнулся Хван, намешивая нужный цвет в палитре. — Натурщиком сложно работать.       — Знаю-знаю, — пробурчал Джисон, вставая со стула и направляясь к Хёнджину. — Ну, мои страдания хотя бы стоят того. Ты так красиво рисуешь! — восторженно воскликнул парень, облокачиваясь на мольберт Хвана. Одна из студенток громко цыкнула и в шутку метнула в сторону Хана угрюмый взгляд, который заставил того стушеваться. — Вы все рисуете красиво…       Пока Хёнджин восхищался Джисоном, Джисон восхищался Хёнджином. Точнее, его навыком рисования, но хватало и этого. Если говорить совсем уж честно, Хвану до невозможности льстили комплименты от Хана в сторону его работ, пускай натурщик и не шибко смыслил в построении, теории цвета и тому подобном. Джисон всегда выделял работы Хёнджина, и от этого рой бабочек грозился вырваться из живота бедного художника наружу. Хван знал, что каждый раз, когда Джисон восторженно глядел на его рисунки и без остановки выдавал комплименты, его кончики ушей краснели, и он очень надеялся, что натурщик этого действительно не замечал.       — У тебя, кстати, щека в краске, — хитро улыбнувшись, заметил Хан, чуть наклоняясь в сторону Хёнджина.       — У меня всегда так, — чуть нахмурил тёмные густые брови, пробурчал Хван, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Недавно свои любимые штаны испортил… Ещё и пальцы до конца никогда не отмываются.       Это была правда чистой воды, и постоянное ворчание Хёнджина на эту тему не было напрасным вопреки его привычке делать из мухи слона. Его пальцы всегда были в краске: она затекала под ногти и словно въедалась в подушечки, поэтому на вещах парня частенько появлялись пятна из ниоткуда. Испачканные щёки, кончик носа или подбородок во время рисования тоже не были редкостью: в течение всех четырёх лет, что Хёнджин учился в этом университете, одногруппники подшучивали над ним на эту тему.       Он бы даже не удивился, если бы первого апреля его спина действительно оказалась белой.       Но Хан как-то сказал, что ему кажется это очаровательным, ведь от перепачканного краской Хёнджина веяло «ну вот знаете, той самой атмосферой голодного до вдохновения художника, который готов всю неделю не спать, чтобы закончить картину». С тех пор Хван, когда смотрел на свои испачканные краской пальцы или на испорченную одежду, всегда вспоминал эти слова натурщика, и на его лице появлялась мягкая улыбка.       — Зато все знают, что ты художник, — хихикнул Джисон, протягивая руку и большим пальцем проводя по щеке Хвана. Хёнджин вздрогнул, чуть не выронил грязную кисть из пальцев и, выпучив глаза, уставился на смущённого такой реакцией натурщика. — Что? Ты не до конца краску вытер.       Хван неловко хохотнул и повёл плечами, чувствуя, как кончики ушей начинает печь. Такие жесты для неподготовленного Хёнджина были слишком уж интимными, учитывая его тихие чувства к парню, который теперь, отвлёкшись от художника, потягивался и, забавно морща нос, кряхтел.       — Всё-таки это тяжело, — вздохнул Хан, опираясь на мольберт подбородком и безвольно свесил руки вдоль тела. — Всё тело ноет!       — Жалеешь, что пришёл сюда? — немного боязливо спросил Хёнджин, бултыхая кисть в грязной от краски воде.       — Ни в коем случае! — оживился Джисон. — Мне нравится быть натурщиком. Рисовать я не умею, зато хоть так к искусству приобщаюсь. И кабинет у вас такой… прикольный.       Хван тепло улыбнулся, поднимая взгляд на парня, у которого в глазах плескался энтузиазм и радость. Это значило одно: в ближайшее время Хан точно не исчезнет с холстов и листов бумаги Хёнджина. Этот факт приятно грел душу.       — Кстати о твоём позировании, — как бы невзначай начал Хван, проводя кистью по бумаге и осматривая работу. — Ты не будешь позировать для обнажёнки?       Ого.       Это было очень прямолинейно, и, если честно, Хёнджин сам от себя такого не ожидал.       Вопрос, на самом деле, волновал почти всю группу. И, да, некоторым симпатичный натурщик определённо нравился, — например, Хвану Хёнджину, — но дело было совсем не в этом. Просто изнывающие от недостатка практики студенты хотели хоть раз порисовать обнажённого молодого натурщика. Впрочем, заставлять Джисона никто не собирался — более того, все очень боялись спросить об этом, поэтому нелёгкая участь того, кто будет задавать этот вопрос, выпала Хёнджину на правах человека, чьими работами восхищался Хан больше остальных.       — Что? Нет! — лицо, шея и уши Джисона загорелись алым, и Хван поймал себя на мысли, что натурщик при этом выглядел невероятно мило. Хан согнул ноги в коленях, полуприседая и прячась от художника за мольбертом. — Это ужасно смущает… Как ты вообще можешь задавать такие вопросы?       — Ну, — вскинул одну бровь Хёнджин, вставая с табурета, чтобы начать собираться и чтобы нормально видеть своего смущённого собеседника. Последний студент вышел из кабинета ещё до того, как Хван задал щепетильный вопрос, — мы, вообще-то, относительно часто рисуем обнажённых людей. В этом нет ничего такого.       — Мой друг-медик также про голых людей говорит, — пробурчал Джисон, забавно хмуря брови. Хёнджин усмехнулся и направился к раковине, стоящей в углу кабинета. — Только у него это менее прозаично получается, — Хан мотнул головой, утыкаясь взглядом в пол. — В любом случае, раздеваться перед такой большой толпой слишком стыдно.       — А передо мной разденешься? — не особо задумываясь над словами, спросил Хёнджин, пытаясь отмыть руки от краски.       Между ними повисла тишина. Через открытое окно в кабинет залетали звуки мимо проезжающих машин, шорох свежих листьев деревьев, разговоры проходящих людей и курящих под окнами студентов. Ещё сильнее запахло акварельными красками и сиренью, стало будто бы душнее и жарче. Хван понял, что задал вопрос немного некорректно. Настолько, что смутился сам и захотел исчезнуть отсюда.       — Что? — в который раз за сегодняшний день ошарашенно спросил Джисон.       — Я имею ввиду, — начал Хёнджин, натянув на лицо маску безразличия, и повернулся к Хану, — сможешь мне позировать обнажённым? Я знаю, просто так стоять в одной позе несколько часов, ещё и голым, не очень прельщает, так что я заплачу.       Лицо натурщика горело алым, он беспокойно кусал пухлые губы и смущённо разглядывал пол. Хван очень надеялся, что его лицо не стало таким же красным, как и лицо Джисона: он действительно не вкладывал в вопрос никакого подтекста, и в самом предложении с его стороны не было ни намёка, но ситуация всё равно смущала.       В конце концов, Хан ему нравился.       — Я чую в этом какой-то подвох, — протянул натурщик, уводя взгляд куда-то вверх.       Подвоха в самом деле не было. По крайней мере, это точно не был коварный план по соблазнению Джисона, — даже если бы он хотел, вряд ли бы получилось, потому что во время рисования Хван выглядел не как секс-икона, а как буква зю, написанная куриной лапой, — да и вообще, Хёнджин это ляпнул, не подумав.       — Ты можешь отказаться, я же не заставляю, — повёл плечами художник, садясь обратно на табурет и начиная убирать свои вещи.       — Сколько заплатишь, если соглашусь?       Хёнджин чуть прищурил глаза, задумываясь. У него действительно были деньги, причём достаточно — он давно начал копить на новый ноутбук, потому что его нынешний работал на последнем издыхании, и на графический планшет, о котором он мечтал ещё до того, как поступил в университет. Накопить оставалось совсем немного, но, если честно, потратить часть этих денег на его музу ему было совсем не жалко. Да хоть все. Причём необязательно, чтобы Джисон позировал без одежды.       — Пятнадцать тысяч вон в час, — ответил Хван, с интересом наблюдая, как симпатичное лицо напротив вытягивается в удивлении.       — Ого, — протянул Хан, а после довольно кивнул. — По рукам!       — Ты минуту назад был красным как варенный рак, — скептично заметил художника. — Уверен?       — За такие деньги я тебе и отсосать готов, честное слово! — залился смехом Джисон, доставая из заднего кармана джинсов телефон. У Хёнджина ненадолго завис мозг. — Дашь свой номер? Я тебе потом напишу, договоримся о времени и месте.       Хван медленно кивнул, беря в руки телефон Хана и записывая свой номер в нужном поле. Его взгляд метнулся к названию контакта, и без того умирающее сердце художника бухнуло куда-то вниз, прямиком к бабочкам в желудок, которые тут же начали щекотать его своими крылышками.       Короткое Джинни. И белое сердечко рядом.