Акварельные линии твоего тела

      Сквозь большие створчатые окна внутрь проникали лучи дневного солнца, которые приятно грели лицо; жарко не было — работал кондиционер. На полу у окон и на подоконниках стояли горшки с цветами, зелёные стебли которых переплетались меж собой и подсвечивались солнечным светом. В помещении витал приятный запах ароматного кофе и сладких вафель, которые стояли перед художником на столе. В кофейне слышались бурные разговоры студентов, которые пришли сюда на перерыв.       — То есть я правильно понимаю: ты предложил парню, который тебе нравится, позировать тебе обнажённым? — уточнил Сынмин, отрывая взгляд от потрёпанного временем учебника по топографической анатомии и переводя его на сидящего напротив Хёнджина; художник почувствовал себя неуютно под скептичным взглядом друга и попытался спрятаться за кружкой с кофе; получилось плохо. — Хёнджин, ты извращенец?       — Нет, Минни, — шепелявя из-за недожёванной вафли во рту, простонал Хван, откидываясь на диван и корча страдающее лицо, — я идиот!       — Я знаю, — послышалось тихое фырканье со стороны Кима.       Хёнджин обратился к Сынмину, как к своему самому рассудительному другу, за помощью, но забыл взять во внимание его абсолютную безразличность. У Кима в голове были названия костей на латыни, строение скелета человека и история медицины, и он мог без проблем назвать точное расположение всех органов, но когда к нему приходили за советом из раздела «личная жизнь», Сынмин лишь хлопал глазами и говорил, что он терапевт, а не психолог. То же самое он всегда говорил Хёнджину, но мечтательный и порой немного наивный художник каждый раз пропускал эти слова мимо ушей, а потом жалел, потому что Ким Сынмин имел слишком прямолинейную натуру.       Вот и сейчас, вместо того, чтобы помочь, Сынмин лишь назвал Хвана извращенцем и, к тому же, согласился, что он идиот.       — Ты не понимаешь! — воскликнул Хёнджин, упираясь руками в стол и почти ложась на его поверхность, чтобы заглянуть в сынминовы глаза, скрытые за стёклами очков. — Он ведь мне нравится! Как я его рисовать буду?       — Руками, — незаинтересованно ответил Ким, делая глоток своего наверняка ужасно горького кофе, — Хёнджин никогда не понимал, как Сынмин его пьёт. — Или ты разучился?       — Это будет ужасно неловко, — буркнул художник, наклоняя голову и пряча горящие щёки за отросшими прядями волос.       Хёнджин настолько ярко представлял своё смущение, что смущался от этого. Ему это совсем не нравилось, как не нравилось и то, что деться от Хана Джисона ему некуда — он ведь сам предложил тому позировать обнажённым. Хван каждую секунду надеялся, что сейчас ему на телефон придёт сообщение от натурщика, где тот откажется от предложения художника и даст ему вздохнуть полной грудью, но этого не происходило. И это было ожидаемо, ведь Хёнджин ему даже денег предложил, причём немалую сумму. Теперь Хван был готов заплатить эти деньги Джисону, чтобы он не приходил, но это было бы совсем странно.       Положение было патовым, и Хёнджин чувствовал себя запертым в маленькой коробке, из которой не было выхода. И каждая мысль художника об этой ситуации будто бы заполняла пространство в этой коробке, притесняя самого Хвана и не оставляя ему даже немного места.       — Если так сильно стесняешься, предложи ему позировать просто без футболки, — заметил Сынмин, наблюдая за немыми мучениями своего непутёвого друга. — Уж это-то ты выдержишь?       — Думаю да, — немного задумавшись, неуверенно кивнул Хёнджин, а после расплылся в благодарной улыбке. — Спасибо, Минни, ты всегда знаешь, как помочь.       — Меня сейчас стошнит от твоей слащавости, — фыркнул Ким, вскинув брови вверх. — Ты что, реально настолько влюбился, что стал со всеми милашничать?       Сынмин скорчил недовольное лицо, на что художник лишь мягко улыбнулся: Киму нравилось фыркать на милости от своих друзей, и он просто обожал ворчать на хёнджиново «Минни», но Хван прекрасно знал, что это не больше, чем просто поддержание отстранённого образа, который очень любил Сынмин. Ким, на самом деле, был хорошим другом, и он не имел ничего против милого сокращения имени от Хёнджина, просто признать это ему не давала собственная гордость. Впрочем, их дружбе это никак не мешало.       — Ну, он мне действительно сильно нравится, — воодушевлённо начал Хёнджин, подперев голову рукой. — Он забавный и знает столько интересных историй! И смех у него красивый, ты бы слышал, и…       — Хён, тут есть свободные места! — послышался голос где-то сбоку, и Хван тут же замолк, вжавшись в диван настолько, насколько это возможно, таращась на ничего непонимающего Сынмина огромными глазами. — О, Хёнджин, привет!       И вот надо же было Хану Джисону ворваться, словно ураган, именно в ту кофейню, где Хёнджин рассказывал Киму про свою любовь к натурщику. Живот скрутило, и к горлу подступил ком — Хван почти натурально почувствовал, как его тошнит. В его планах не было признания Хану в чувствах, — собственно, как и не было предложения позировать обнаженным, но это уже другая история.       Однако Джисон, судя по его дружелюбной улыбке и ничуть не шокированному выражению лица, ничего не слышал, и, заметив это, Хван выдохнул, чуть приподнимая уголки губ в знак приветствия. Сынмин метнул в сторону друга многозначительный взгляд и чуть вскинул брови, когда Хан немного нагло плюхнулся на диван рядом с Хёнджином, параллельно здороваясь с Кимом и представляясь ему. Хван повёл плечами, заметив взгляд медика, и виновато поджал губы: Ким Сынмин не любил шумных людей, к коим можно было без труда отнести Джисона, и любил проводить перерывы между парами в тишине. Хёнджин и так еле упросил друга составить ему компанию, но теперь Сынмин, очевидно, был на грани того, чтобы тихо смыться.       — Если ты под свободным местом подразумеваешь прибиться к твоим знакомым, то я пойду, — послышалось скептичное хмыканье, и художник, повернув голову, заметил парня, который выглядел чуть старше их всех, — к тому же, Джисон назвал его хёном, — и который осуждающе смотрел на Хана.       — О, привет, Минхо-хён, — Сынмин неожиданно оживился, как только незнакомый парень подал голос, и Ким его заметил; Хёнджин слегка дёрнул бровью и прищурил глаза.       — Вот чёрт, — тихо выругался старший, поджимая губы. — Ты что, меня выслеживаешь?       — Но это ты пришёл в кофейню, в которой я уже находился, — возразил Ким, приподнимаясь со стула. — Кстати, хён, ты случаем не находил свои конспекты?       — Как же ты достал, — профырчал так называемый Минхо, хмуря брови; он перевёл взгляд на ничего непонимающих Хёнджина и Джисона и обратился ко второму. — Я пойду закажу кофе, а ты место займи.       Старший, что-то бурча себе под нос, скрылся из их поля зрения, а Сынмин, окинув парочку художника и натурщика, тихо хмыкнул и направился следом за ним. Хёнджин попытался напрячь мозги и вспомнить, говорил ли друг когда-то об этом парне, но на его памяти такого не было. Впрочем, это было гораздо менее важно, чем Хан, сидящий под самым боком и тоже совершающий сложные мыслительные процессы.       Сердце Хёнджина забилось чуть быстрее: он и до этого видел натурщика вблизи, но это не мешало ему ловить момент каждый раз и разглядывать парня, стараясь запомнить все черты лица. Хотя чего уж врать, Хван уже давно их запомнил, можно даже сказать выучил, чтобы ночами и днями мечтать о своей тайной любви; его скетчбук, который он носил всегда с собой, был заполнен набросками, в которых можно было разглядеть Джисона.       — Кажется, они знакомы, — заметил Хан, переводя взгляд на Хёнджина.       Тот вздрогнул от неожиданности и, чуть улыбнувшись, согласно кивнул:       — На одном факультете учатся, наверное. Минни спрашивал его про конспекты.       — А, да-да, хён действительно пишет хорошие конспекты, — задумчиво сказал натурщик, вновь переводя взгляд на проём.       Джисон замолчал, погрузившись в свои мысли — замолчал и Хёнджин. Хван нервно теребил пальцы левой руки, кусая губы и украдкой поглядывая на сидящего рядом парня, словно влюблённая героиня старых романов. После того предложения художнику, на самом деле, было немного неловко видеть Хана — это заставляло его в красках представлять их встречу и до жути смущаться. Он хотел бы завести лёгкую беседу ни о чём, чтобы вновь послушать какой-нибудь коротенький рассказ от Джисона, но все вопросы в его голове сводились к одной теме.       — Кстати, — опомнился Хан, повернувшись к Хвану и снова напугав его. — Ты чего? — Хёнджин хлопнул глазами и неуклюже пожал плечами в ответ, удивлённо таращась на натурщика. — Ладно, в общем, я, если что, прийти смогу только в субботу, — Джисон немного виновато улыбнулся. — Прости, просто в воскресенье у меня работа.       — Не извиняйся, — Хван расплылся в тёплой улыбке, — наоборот, в субботу мне даже удобнее. Только не с утра, ладно? Я рано не встану…       — Я по субботам тоже поздно просыпаюсь, так что не переживай, к семи утра к тебе не притащусь, — на лице Хана появилась такая редкая усмешка, которую Хёнджин тут же мысленно сфотографировал и поместил в свой альбом самых лучших воспоминаний.       После слов Джисона в голове художника тут же появилась утренняя картина, на которой натурщик сладко сопел в подушку, пока лучи солнца игрались между прядями растрёпанных осветлённых волос; Хёнджину так захотелось оказаться там, чтобы провести рукой по волосам парня, — они обязательно были мягкими, Хван уверен, — и нежно разбудить его. От этих мыслей Хёнджин резко смутился: воображать такое, будучи наедине с собой было не так неловко, как сидя буквально рядом с Джисоном, который с интересом рассматривал интерьер кофейни.       Умереть от смущения Хёнджину не дал Сынмин, который внезапно появился в проёме и с довольным видом вернулся к столику, за которым сидели Джисон и Хван. Художник быстро заметил удовлетворение на лице друга и подумал о том, что тот, видимо добился своего и выяснил у того парня что-то про конспекты.       — У меня скоро пара начнётся, — как бы между прочим заметил Ким, собирая свою сумку, — и у тебя, Хёнджин, кстати, тоже.       Хван тихо ойкнул и начал спешно собирать свой рюкзак, из которого он успел вытащить почти всё его содержимое; он тихо извинился перед Джисоном, который лишь мило улыбнулся ему, заставляя сердце художника трепетать, и поспешил за исчезающим в дверях кофейни Сынмином.       — Нашёл, с кем яшкаться, — недовольно пробурчал Минхо, садясь на стул напротив Хана, который рассматривал какой-то блокнот в своих руках. — Друг твоего друга мне итак все мозги выносит, когда мы с ним в университете пересекаемся. Сейчас вообще выпросил мой номер, и мне пришлось пообещать ему, что я найду свои конспекты за прошлый год, — Ли подпёр голову рукой и устало вздохнул. — Возможно, я их вообще выкинул… Что ты там смотришь?       Джисон аккуратно провёл пальцами по странице, разглядывая на ней что-то, и, услышав вопрос старшего, лишь покачал головой и отмахнулся, убирая блокнот в свой рюкзак, чтобы позже, в субботу, не ранним утром, вернуть его законному владельцу с милой улыбкой и удивительным талантом рисовать людей и передавать легко узнаваемые черты их лиц.

***

      Несмотря на то, что Хёнджин сказал Джисону, что он ни за что не встанет ранним утром в субботу, уже в семь часов он был на ногах: носился из одного угла комнаты в другую, совсем забыв умыться, и убирал всё лишнее. Лишним, кстати, было почти всё: от небрежно брошенных цветных карандашей до кружки, в которой когда-то кофе был случайно смешан с акварельной краской. Хван несколько раз поправил одеяло на кровати, протёр когда-то белый стол от пыли и пятен красок, бережно повесил все валявшиеся на полу футболки в шкаф, — никак не запихнул, нет, он же не хотел, чтобы в самый неподходящий момент это всё вывалилось наружу.       В итоге художник пришёл к выводу, что на кухне гораздо больше света, а его комната для рисования с натуры совсем не подходит, и это с учётом того, что прежде он мог рисовать хоть в тёмном подвале с полудохлой лампочкой. Просто теперь Хёнджину хотелось не просто потренировать свои навыки и набросать фигуру абстрактного человека; ему хотелось передать все изгибы тела, которое принадлежало любимому им человеку. И Хвану, безусловно, казалось кощунством рисовать только тело Джисона, без головы, как он это делал с другими натурщиками и натурщицами.       Когда посуда, заполнявшая раковину до краёв, была перемыта и аккуратно расставлена в шкафчике, со стола были стёрты круглые следы от кофе, расплескавшегося из кружки, и был подметён пол, Хёнджин случайно глянул на своё отражение на зеркальной поверхности микроволновки и, ужаснувшись, побежал приводить себя в порядок.       Джисон обещал прийти к двенадцати, на часах показывало девять, и Хвану казалось, что у него катастрофически мало времени.       Хёнджин хотел произвести на Хана хорошее впечатление, поэтому даже не пожалел свои любимые джинсы и надел их, хотя знал, что краска непременно окажется на них и возможно потом не выстирается. Сейчас его это мало волновало: если что, джинсы можно будет купить новые. На самом деле, художник был готов надеть и свою любимую рубашку, но посчитал, что это будет выглядеть странным: кто вообще ходит дома в рубашке? Хёнджину надо было создать симпатичный, но расслабленный образ, а не вычурный и излишне выпендрёжный. Повыпендриваться он всегда успеет.       Звонок в дверь раздался в двенадцать ноль пять, и за эти пять минут Хван успел напридумывать себе самых ужасных развитий событий: от того, что Джисон забыл про него, до того, что Хан просто пошутил и не собирался никуда приходить. Звонок напугал Хёнджина, но он быстро натянул на своё лицо спокойствие и поспешил открыть входную дверь, за которой стоял Джисон, щёки которого алели красным маком.       Хван сначала не понял смущения натурщика: неужели уже успело что-то случится? Но потом он вспомнил, в каком виде Хан будет ему позировать, и смущение стоящего напротив парня цепной реакцией передалось и ему. Теперь они оба стояли с красными лицами, и со стороны это наверняка выглядело забавно, только вот Хёнджину смешно не было.       — Привет, — тихо выдохнул Джисон, помотав головой из стороны в сторону, чтобы избавиться от смущения. — Прости, я опоздал, поезд в метро встал посередине пути. У них были какие-то проблемы.       — Ничего страшного, — оживился Хван, пропуская гостя внутрь. — Всего пять минут, это не критично.       Джисон снял с ног старые кроссовки и, выпрямившись, в ожидании уставился на Хёнджина, который, опершись на стену, тихо любовался парнем. Художник смутился ещё сильнее, когда заметил лёгкую усмешку на лице натурщика, который ещё и хихикнул. Хвану начинало казаться, что он слишком сильно палится, — а так оно и было, — со своими взглядами и нежными улыбками; впрочем, возможно, Джисон тугодум и ничего не поймёт.       — Пойдём на кухню, — развернувшись на пятках, пробурчал Хёнджин и направился в нужную комнату.       — Ты решил мне вместо денег едой заплатить? — послышался смеющийся голос Хана за спиной. — Я вообще не против! Сам знаешь, эта тяжёлая и голодная жизнь студента…       — Если ты хочешь есть, то я могу тебя просто так накормить, — безэмоционально заметил Хван, указывая на холодильник, который был забит едой — его родители имели возможность обеспечивать сына хорошими деньгами, на которые тот всегда покупал много еды. — Я буду рисовать тебя здесь, потому что тут больше света.       — Ты не убрался в своей комнате? — с усмешкой на лице спросил Джисон, плюхаясь на стул. — Или у тебя какие-то страшные тайны?       — Да, у меня под кроватью лежат трупы излишне любопытных натурщиков, — парировал Хёнджин, садясь на табурет и открывая краски.       — А я-то думал, что те, кто приходят позировать к тебе, лежат у тебя на кровати, — заметил Хан, усмехаясь и подмигивая художнику.       Хван почувствовал, как его сердце бухнуло куда-то вниз, в желудок, где тут же разлетелись потревоженные бабочки: к таким шуткам Хёнджин готов не был. Он с трудом сохранил нейтральное лицо, чувствуя, как краснеют кончики его ушей, прикрытые распущенными волосами, и поднял взгляд на Джисона, который, кажется, совсем забыл, что две минуты назад он алел, стоя на пороге дома художника.       — И поэтому ты согласился, да? — усмехнувшись в ответ, уточнил Хёнджин, смотря как Хан смотрит на него испуганными глазами. — Снимай футболку, горе-шутник.       — А штаны? — спросил Джисон, стягивая с тела тёмную футболку.       — Тебе так не терпится раздеться передо мной полностью? — кажется, Хван вошёл во вкус, продолжая шутить на эту тему; впрочем, это были всего лишь шутки, и они помогали разрядить атмосферу, судя по смешкам натурщика. — Ты так отреагировал на моё предложение, что я подумал, что тебе будет легче, если ты не сразу будешь в нижнем белье позировать.       — Ничего себе, какой ты заботливый, — присвистнул Джисон. — Ну что, как мне становиться?       Ставить Хана в определённую позу было тяжело: объяснить на пальцах у Хёнджина не получилось, поэтому пришлось самому поправлять расположение рук, ног и тела парня, а для этого к нему нужно было прикасаться. Художник был готов умереть от смущения, когда ему пришлось положить руки на талию Джисона, чтобы повернуть его корпус, после того, как натурщик заявил, что гораздо проще будет, если Хван сам поставит его в нужную позу и разрешил свободно касаться своего тела.       Лучше бы не разрешал.       Плюхнувшись на табурет перед мольбертом, Хёнджин посмотрел на свои ладони, на которых до сих пор чувствовался жар стройного тела парня, который уже ныл о том, что ему жарко. Хван чуть поджал губы, включил кондиционер и почти спрятался за мольбертом, беря в руки карандаш и намечая на листе фигуру натурщика. Он надеялся, что погрузиться с головой в рисование, как это бывало обычно, и уже не будет думать ни о теплой мягкой коже Хана, ни о его тонкой талии, ни о нём в принципе.       Но не думать о Джисоне, когда он буквально стоял перед художником и по привычке рассказывал свои истории, было сложно. Впрочем, болтовня натурщика отвлекала и не давала утонуть Хёнджину в своём смущении, потому что его голова была занята тем, что воспроизводила картинки из рассказов. Хан, кажется, совсем забыл о неловкости и продолжал вещать о своих приключениях абсолютно также, как и в кабинете в университете; даже рассказал Хвану пару эксклюзивных, — как выразился сам Джисон, — историй, из-за которых художник чуть не задохнулся от смеха.       — Почему ты пошёл на художественный факультет? — задал вопрос Хан, с интересом посмотрев на рисующего Хёнджина.       — Потому что мне нравится рисовать? — усмехнулся художник, проводя кистью по бумаге. — Не многие родители хотят, чтобы их ребёнок был художником. Взрослое поколение не видит в этом никаких перспектив.       — Мне отец так говорил, — фыркнул Джисон. — В плане, про мою специальность, — он немного задумался и тихо ойкнул. — А, я же не говорил… Я учусь на факультете психологии.       — Хорошо, буду знать. Тебе нравится?       — Ты даже не представляешь насколько.       Хёнджин чуть улыбнулся и, переведя взгляд на натурщика, ответил:       — Это самое главное.       Хан удивлённо распахнул глаза и похлопал ими, глядя на художника, который вернулся к рисованию. Хвану показалось, словно он сказал что-то слишком откровенное — по крайней мере, именно такие выводы напрашивались, судя по реакции Джисона, который на время замолчал, погрузившись в свои мысли.       А Хёнджин с каждой акварельной линией тела Хана осознавал, что от глаз Джисона вряд ли ускользнули такие явные чувства художника. Это заставляло чувствовать лёгкую панику и растерянность, потому что Хван всеми силами пытался не показывать свою недружескую симпатию.       Рисунок получился красивым. Вероятно, Хёнджин так считал, потому что на бумаге был изображён именно Хан Джисон, но это не играло роли. Хван сидел на табурете и рассматривал свою работу, пока натурщик натягивал на себя футболку, параллельно ноя о том, как сильно у него затекли мышцы. Хёнджин пробежался взглядом по нарисованному телу и почувствовал, как к щекам прилила кровь: этот рисунок останется у него, и это звучало слишком интимно. Он подумал о том, чтобы запрятать этот лист куда-нибудь глубоко в ящик в столе, но понимал, что это будет неуважительно к Джисону, который простоял достаточно много времени в одной позе, и к своему навыку, с помощью которого акварельные линии складывались в фигуру человека, который ему нравился.       — Ты так красиво рисуешь, — протянул Хан, наклоняясь к художнику и рассматривая работу. — Твои рисунки можно ставить в рамочку!       — Возьми, — Хёнджин открепил лист бумаги от мольберта и протянул его Джисону. — Забери себе. Только подожди, пока акварель досохнет.       — Ой, да ладно тебе, — неловко улыбнулся натурщик, отступая на шаг назад. — Ты же рисовал…       — А ты позировал.       — Но ты мне за это заплатишь.       — Ты же хотел похвастаться перед друзьями своим портретом? Вот, похвастаешься.       Джисон взял в руки лист, разглядывая линии, и его щёки густо покраснели. Он поджал губы и, бросив на художника растерянный взгляд, тихо ответил:       — Таким вряд ли буду хвастаться… Это смущает. Но спасибо, мне нравится рисунок.       Хёнджин мягко улыбнулся парню, коротко кивая. Хвана слишком смущал этот рисунок, и идея хранить его у себя заставляла его чувствовать неловкость, поэтому вполне логично было отдать работу натурщику. Впрочем, часть его определённо хотела сохранить рисунок и никому его не отдавать: Хёнджин вложил в него частичку себя, и его пугал тот факт, что в нежных акварельных линиях Джисон мог бы разглядеть симпатию художника.       Хван смутился, когда понял, что Хан учился на психолога и, возможно, уже итак заметил влюблённость Хёнджина. От этого в горле застрял плотный ком, и художник гулко сглотнул, начиная убирать краски. Испачканные акварелью пальцы, — без этого Хёнджин не был бы Хёнджином, — неуклюже переставляли пластиковую коробку с краской, банку с грязной водой и кистями и палитру; Хван тихо шикнул, влезая мизинцем в один из цветов.       — Давай я вызову тебе такси, — вздохнув, предложил художник, оставляя попытки привести все художественные принадлежности в порядок, и взял в руки влажную тряпку, вытирая испачканные пальцы.       — Что? Нет, не надо, спасибо, — отмахнулся Джисон, чуть улыбаясь. — Я поеду на метро.       — Я заплачу тебе столько же, сколько предлагал изначально, — пояснил Хван, доставая свой телефон.       — Я понимаю. Всё равно не стоит.       — Хорошо, тогда, может, тебя хотя бы до метро проводить?       — Если хочешь просто побыть со мною чуть дольше, просто доплати мне, — хохотнув, подмигнул Хан, наклоняясь к художнику.       — А вот это уже проституцией попахивает, — усмехнулся Хёнджин, глядя на парня снизу вверх.       — Эй!       Несмотря на возмущение, Джисон заливисто рассмеялся, заставляя сердце художника совершить кульбит: Хван мог бесконечно долго слушать смех натурщика, и ему бы он точно не надоел. Было в улыбке и смехе Хана что-то такое, что заставляло Хёнджина улыбаться в ответ и тоже смеяться; хотя, возможно, дело было совсем не в улыбке или в смехе, а в самом Джисоне.       В Хане Джисоне, который состоял из миллиардов и миллионов маленьких черт, и каждая из них заставляла Хёнджина влюбляться в натурщика. Это была и его выразительная мимика, по которой сразу были понятны эмоции парня, и яркая улыбка, настолько широкая, что было видно розовые дёсна, и переливающийся заразительный смех, и маленькая родинка на щеке, и осветлённые волосы, у которых уже отросли корни и которые частенько находились в небольшом беспорядке. Удивительно, но Хвану все эти черты Джисона казались такими тёплыми и уютными, живыми, и влюблённость Хёнджина лишь усиливалась, когда он замечал их.       — Кстати, — уже стоя в коридоре, опомнился Хан и начал рыться в своём рюкзаке, — когда мы виделись в кофейне, ты забыл свой скетчбук.       Хван удивлённо хлопнул глазами и посмотрел на небольшой блокнот, который ему протягивал Джисон. Действительно, это скетчбук художника, который он уже похоронил, посчитав, что потерял его навсегда. Было приятно и радостно вернуть себе эту вещь, если не одно «но»: листы скетчбука были усеяны небольшими портретами Хана, а рядом с рисунками могли красоваться поэтичные записки, которые иногда приходили в голову Хёнджину.       Этот блокнот был заполнен влюблённостью молодого студента-художника до отказа, и Хван лишь надеялся на то, что Джисон не листал его.