О том, чего нет на свете

      Минхо вприпрыжку вбежал на небольшую полянку на перекрестке тоненьких улочек в поселке. Не было даже семи утра. Обычно в это время он смотрел мультики по единственному в доме телевизору, что стоял в комнате бабушки и дедушки, но сегодня его под странным предлогом оккупировал дед. Подумаешь, какие-то новости! Кому они нужны, когда есть «Утиные истории» и «Черный плащ»? Минхо тоже хотел купаться в золоте, как Скрудж Макдак, и носить такой же черный плащ. Но ему пришлось в ожидании завтрака идти на улицу, чтобы «нагуливать аппетит» и не мешаться бабуле на кухне. Да этот их аппетит уже давно нагулян! А на улице не было ничего хоть сколько-нибудь интересного: та же трава, что и вчера, то же солнце, те же разноцветные цветы тут и там. Тот же рыдающий на полянке малютка Джисон.       Джисон, сидящий на притоптанной, мокрой от росы траве и уткнувшийся щеками в угловатые, сплошь усыпанные сливовыми синяками и ссадинами коленки, совсем не удивил Минхо. Его клиновидные плечи, будто из папье-маше, трепыхались на ветру в частых судорогах, от спрятанного лица доносились хлюпающие завывания, а весь его вид вызывал чувства, какие вызывает хромая собачка, — грустного очарования да приторной жалости.       А не удивился Минхо потому, что писклявые рыдания Джисона разносились по всей округе постоянно. И не было того, кто их не слышал хотя бы единожды. Рыдал Джисон по поводу и без. То он свалился с яблони и закатил такую истерику, что перепугал всех деревенских собак нечеловеческими воплями, то зацепился за корягу, и деревенским мальчишкам пришлось тащить его, орущего, аж с другого конца деревни с крохотной ссадиной на коленке.       Джисон еще и малявка. Ему всего пять. Минхо он совсем не ровня, ему-то целых семь с половиной.       Минхо нравилось гулять с мальчиками с соседней улицы, им всем почти по девять, а одному, самому классному, Чанбину, целых девять с половиной. Возиться с малявками было ниже его достоинства: пацаны узнают — засмеют же. Да и с мелочью даже на карьеры не сходить и малины не украсть! Никакого веселья!       Но делать было нечего — на полянке только рыдающий Джисон. Не мог же Минхо молча сесть рядом. Можно было бы, конечно, дойти до пруда к дому Хенджина, вдруг тот уже проснулся, и бежать ловить кузнечиков, но бабушка его так далеко не отпускала.       Пришлось подойти к воющему израненным волком Джисону. Этому мелкому, сопливому Джисону.       — Чо ревешь, мелочь? — спросил Минхо с важным видом. Все-таки он был на целых два (с половиной!) года старше, имел право.       Джисон поднял зареванное лицо, уставился большими, распухшими глазами со слипшимися, сваленными ресницами на Минхо, провел костлявой ладонью под носом, развезя две дорожки соплей, похожих на следы улиток, и едва сказал, по-рыбьи хватая ртом воздух:       — Н-ни…чего.              — Было бы «н…ниии…че…го», — передразнил Минхо, — ты бы не рыдал. Чего случилось?       — А я и.и.и, — он никак не мог набрать достаточно воздуха, — и не лыдаю.       — Ага, выходит, это я тут все соплями запачкал, — из-за выпавшего вчера зуба букву «З» он прожужжал. — Говори, что случилось, а то как дам!       — Не надо! — вскрикнул Джисон и закрыл припухшее, сказочно переливающееся от слез лицо ладонями, которые, правда, его совсем не закрывали.       — Да не буду, не буду. Это я так, папа говорит, если напугать, сразу плакать перестаешь. Ты же перестал?       — П…пелестал.       — Вот видишь! — Минхо растянулся рядышком, подложив руки под голову, и подставил еще бледное лицо под слабый солнечный луч — он в деревне пробыл всего неделю и не успел пока загореть. — Обидел кто-то? Если обидел, я ему рожу-то начищу! Меня отец, знаешь, как учил? Смотри, как могу! Во! Хук правой! — Минхо резко вскочил, потревожив утреннее спокойствие, и начал невпопад махать руками-палками, крутиться юлой и пружиня на месте. — Класс?       — Класс, — шмыгнул Джисон. — Никто мен…ня не обижал, — «Ж» у Джисона выходила еще плохо и звучала совсем как «В». — Я пионы хотел солвать, вон те, белые, — он махнул ручкой в сторону воздушного куста белоснежных пионов в саду злобной старухи, которую даже бабушка Минхо почему-то недолюбливала и каждый раз, когда видела, судорожно крестилась. Минхо строго настрого запретили подходить к ее дому. От греха подальше, — а она… — не договорив, Джисон снова зашелся в плаче.       — Ну не реви, не реви, — Минхо плюхнулся рядом и коснулся трепыхающихся тюлем на сквозняке плеч Джисона, медленно, ласково поглаживая. — Чего она?       — А она как бам! Мне плямо по лбу шваблой! Во — фифка! — «фифка» красовалась небольшим холмом прямо посреди узкого, медного лобика. — А я только цветочки маме хотел! У нее день лождения сегодня, я лисунок налисовал и цветочки хотел. Мама любит такие. А эта сталая бабка! Мне бы хоть цветочек… — слезы все лились из круглых глаз, и Джисон размазывал их вместе с соплями по всему лицу, пытаясь стереть.       Минхо стало его очень жаль. Джисон, конечно, малявка и плакса ужасный, но ведь маме хотел приятно сделать. Хороший он, Джисон этот. Мелкий, но хороший. А эта ведьма его по лбу стукнула, почти ни за что! Жалко ей, что ли, этих цветов? Кому они вообще нужны? Неужели нельзя хотя бы одним поделиться! Жадина!       Делать было нечего. Папа, помимо рукопашного боя, учил Минхо помогать слабым и хорошим. А Джисон и слабый, и, похоже, очень хороший. Минхо вот сильный, очень-очень, и может ему помочь. Кто же, если не он?       — Так, прекращай реветь, — если быть честным у Минхо «Щ» тоже выходила не очень и сильно свистела, а всему виной вкуснющая ириска. — Я пойду и нарву твоей маме этих пионов. Ты только не уходи никуда, ладно? Сиди тут и жди, я быстро. Дружба?       Минхо протянул Джисону вытянутую досочкой ладонь в жесте дружбы, чтобы тот ее пожал, официально став его другом, а Джисон уставился на раскрытую ладонь, как на самое большое чудо или редкого бакугана.             — Чего смотришь-то? Дружба? — Минхо чуть раздраженно потряс рукой.       — Длужба! — Робко, но очень счастливо пискнул улыбающийся во весь маленький рот Джисон и, наконец, совсем некрепко пожал протянутую ладонь.       Минхо принялся сразу обдумывать план кражи пионов. Где их взять? В саду его бабушки цвели белые пионы больше похожие на засунутый в микроволновку зефир. Высокие, прямо как сам Минхо, пахнущие пухлыми молочными серединками свежеиспеченных ватрушек, с темными крупными листьями и виснущими, посекундно увядающими бархатными лепестками. И он бы сорвал сейчас Джисону не то что цветочек, а все до единого, несмотря на бабулин праведный гнев. Но бабушка ни за что не подпустит его к своим драгоценным пионам. Ему и так туда путь заказан, после того как он на всей скорости влетел в куст чего-тотамтензии, когда катался с мальчишками на велике наперегонки. Теперь ему вообще не позволяли подходить к каким-либо цветам, чтобы «не дай Бог не снес все к чертям».       И где теперь их было искать? Воровать у соседки-ведьмы? Это слишком. Она ведь заметит пропажу цветов из-под окна и каким-нибудь способом (а сознание Минхо рисовало таковых превеликое множество) узнает, что это он их украл. А уж думать, что могло бы за этим последовать, он и вовсе боялся. Получить по лбу шваброй, как Джисон, Минхо точно не хотел. Их соседка все-таки была не самым дружелюбным человеком. Если уж и идти на кражу, то где-то подальше от дома и желательно сейчас, пока все не успели проснуться.       Минхо нырнул в дом. Висящая в дверном проеме полупрозрачная занавеска почти схватила его за лицо, но он выбрался, быстро поднялся в спальню, на самый чердак, наскоро собрал самое необходимое для важного похода, напихав в растянутые карманы дачных шорт полные ладони ирисок, схватил бабушкин секатор (которым совсем-совсем не умел пользоваться) и вышел из дома. В последний момент его настигла бабушка, пытаясь на ходу укутать внука в красно-синюю кофту на молнии, чтобы тот не продрог от утренней морозности, параллельно расспрашивая, куда он собрался. Все-таки семь утра всего. От бабушки он легко отмахнулся, сказав, что пошел к Хенджину, там будет весь день, у него и поест. Вопросов у нее не осталось, внук будет накормлен, волноваться незачем.       Оставив участок позади, Минхо бодрой, пружинистой походкой выдвинулся в путь за пионами.       В поселке было достаточно домов, и Минхо казалось, что почти в каждом саду должны быть пионы. И желательно белые. Нужно было лишь отойти подальше, туда, где его вряд ли узнают, и срезать небольшой букет, пока никто не видит.       Минхо шел медленно, наслаждаясь безмятежным утром. Птицы все щебетали наперебой, не боясь быть услышанными и понятыми людьми. Собаки, надрывая глотки, истошно лаяли со всех сторон и распугивали, очевидно, затевавших что-то недоброе птиц. Жучки жужжали жалобы на жизнь и работу себе под нос, пока трудились над пылкими сердцевинками цветов, а те в то же время упивались собственной красотой и влажными лепестками ловили солнечные лучи, расплескавшиеся расплавленным золотом на гравиевой дорожке, кое-где поросшей травой.       Окруженный легким июнем Минхо шел уже не семилетним пакостливым ребенком, а серьезным взрослым шпионом с серьезнейшим заданием: достать редкие, очень важные цветы для лекарства, от изготовления которого зависит судьба всего человечества. На его одиноких, но таких храбрых плечах лежала огромная ответственность за всех-всех на планете, и если он не доберется до цветов, не принесет их обратно, все до единого умрут в страшных муках. Но он доберется. Он же сам Ли Минхо! Самый отважный человек, какого только можно представить. Он точно справится. И его имя будет увековечено в истории, его будут воспевать, любить, и, может, даже назовут улицу в его честь!       Никаких пионов он не видел и от скуки стал шагать шарнирно, походкой робота. По-робочьи? По-роботски? Цветов на участках было множество: вся палитра розовых — по колено; пушистые белые, стремящиеся вверх фонарями; крошечные, обычно на клумбах у самого дома, самые разноцветные. Минхо, казалось, и цветов-то столько не знал, сколько их было на клумбах; горящие среди зелени и стройные вроде бы лилии. Их Минхо помнил, наученный горьким опытом, — как-то сунул нос в самый центр, в покрытые пыльцой усики, как у улиток, едва отмыл потом, чтобы от бабушки не влетело. Но ни единого пиона.       Он все шел и шел мимо одинаковых кустов, клумб, домов и заборов, а пионами не пахло ни в одном из смыслов. Солнце начинало припекать, и Минхо стянул с плеч уже слегка намокшую кофту, повязав ее на поясе, как у всех исследователей джунглей.       В кармане шорт весело позвякивали монетки, оставшиеся там, похоже, после похода в деревенский магазин за кефиром накануне вечером. Минхо запустил руку внутрь и, высунув кончик языка, будто пробуя на вкус капающее на него солнце, с мечтательным видом стал на ощупь пересчитывать гроши, иногда путая круглые железки с продолговатыми ирисками. Чтобы не мешали считать, он разом закинул три в рот, отложив фантики для обмена с пацанами. По подсчетам денег должно было хватить на пару кислющих жевательных конфет с переводными татушками. Вот парни бы обзавидовались! Он еще бы удивил и ту Миен с косичкам, которая рядом с Хенджином жила и все время сидела с его старшей сестрой на веревочных качелях под крупным дубом, который они с мальчишками давно хотели облюбовать и сделать «базой».       Миен было целых тринадцать, она носила опрятные косы, красила губы блеском, похожим на бабушкино варенье, и юбка у нее была солнцем, на ветру развевалась красиво, волнами. Да даже не развевалась, а плыла! Минхо она нравилась. И Миен, и юбка. Обе. Он правда не совсем понимал в каком смысле, но понимал, что нравилась.       Ну вот Джисон же ему тоже нравился! Он, конечно, мелкий и, конечно, та еще плакса. Но такой улыбчивый, с круглющими глазами, большими пухлыми щеками, как у бурундука или белки, и задорными искорками в глазах. А еще побитыми коленками-узлами на веревочных ногах цвета бечёвки, вечно испачканными руками и измазанным в чем-то лицом. Минхо часто видел, как тот несся, хрустя гравием под костлявыми ногами, сломя голову, не видя ничего под собой; как гладил соседских кошек, а те ластились, подлезая под руки и обтирая мокрыми носами костлявые лодыжки, которые Джисон так забавно произносил: «лодывфки».       А от Миен кошки почему-то шугались. И лодыжки она говорила по-обычному.       Думая о том, кто и как ему нравится, Минхо не заметил, как оказался на улочке, на которой никогда до этого не был. Ему казалось, они с мальчишками успели исследовать всю деревню вдоль и поперек, заглянуть в самые укромные ее уголки. Но вот он стоял на совсем непротоптанной тропе, чувствуя, будто столкнулся с незнакомым словом в разговоре взрослых, которое отдаляло его от них, ставило на место, в детский угол, за детский залитый липким соком и соплями стол, и не давало покоя. Вдали, в самом конце улицы, виднелся деревянный, покосившийся забор с большими ржавыми воротами, а за ними влекущая пещерной темнотой полоса хвойного леса, иногда прерывающаяся всполохами желтоватых хлипких лип.       Ну и где он оказался?       Минхо отважный путешественник. Таких невзгод, как «потеряться», он не боялся, но все-таки неплохо было бы знать, где он. И ни души кругом. Все, скорее всего, еще спали или копошились в домах, а Минхо, как шпиону на миссии, нельзя было никому показываться, только скрытно завершить миссию, сорвав цветы, неся их обратно и по пути спасая человечество, чтобы пойти домой есть суп. Но пионов, которые можно бы было сорвать и скрыться, не было и здесь.       Куда они все запропастились?       В обычный день куда не взглянешь — кругом пионы, будто только они одни и существуют. А тут ни одного. Совсем.       Но Минхо так просто было не напугать. Он, если надо, их и из-под земли достал бы. Он отважный путешественник. И скрытный шпион.       Он пошел дальше, пускай и совсем не зная, куда.       На пути возник высокий забор. Сереющие доски накренились и разъехались в стороны, как гнилые зубы в старческом рте. Каких-то даже не хватало. Из израненных временем и сыростью деревяшек торчали ржавые гвозди, и прорастал мягкий вечный мох. Минхо даже не подумал останавливаться из-за такого мелкого препятствия. За забором был соседний дачный кооператив с забавным, как Минхо казалось, названием «Скорая помощь». Это было именно тем, что ему требовалось, пускай и не в привычном понимании. Минхо нужна была помощь с поиском пионов, да поскорее. Джисон, наверное, заждался его на той полянке.       Оказаться за забором было необходимо. Он хотел протиснуться в дыру, на месте которой когда-то была доска, сейчас разломанная пополам и лежащая по другую сторону, но после пары попыток понял, что голова едва-едва пролезает. Его охватило смутное, сопливое и болезненное ощущение, тисками зажимающее шею, как когда он, еще пахнущий молочным супом, красками и булочками с изюмом, шароголовый и совсем неуклюжий, был укушен капканом из спинки и сидения детского стула, сдавившего его тонкую шейку. Лезть дальше сразу расхотелось.       Тогда Минхо решил попытаться перелезть через, а не пробраться сквозь. Не зря же сейчас он был выше даже девятилетних мальчишек, ноги длинные, «страусиные», как говорила бабушка, лезть было бы легче. Вообразив себя отважным скалолазом, которого от вершины Эвереста отделяют считанные метры, Минхо крепко схватился ладонями за края досок, разделенных проломом, и попытался подтянуться, задействуя всю силу, что была в костлявых руках, чтобы расставить ноги по бокам, растянувшись паутиной. Он чувствовал горный, беспощадный ветер, что хлестал его по лицу и визжал в ушах, летевший в глаза неистовый вихрь, застревающий в длинных ресницах снежными хлопьями, похожими на гусиные перья, которые таяли и стекали кристальными слезами по красным от мороза щекам.              Минхо аккуратно поднимал руки выше, не отпуская досок, провозя по ним ладонями и загоняя в мягкую, как свежеиспеченный нетронутый хлеб, кожу зазубренные занозы. Он больно шипел, но не сдавался и вслед за руками подтягивал ноги, опираясь ими о норовящие вот-вот раскрошиться, как песочное печенье, ржавые гвозди. Вопреки соскальзывающим подошвам сандалий, болящим рукам, и желанию отпустить проклятые гниющие деревяшки, Минхо продолжал карабкаться, пока не ухватился ноющими ладонями за верхние края досок. Он вложил последние силы в резкий рывок и, подтянув лягушачьи, кое-где исполосованные царапинами ноги, смог сесть на вершину забора. Вид с высоты пары метров над уровнем земли потряс его. Вот уж и правда — Эверест! Минхо регулярно покорял серьезные вершины: соседские яблони, груши, крыши сараев и гаражей. Но так высоко еще не был. Пацаны точно от зависти умрут, когда узнают! Он в гордом одиночестве перелез через забор такой высоты да еще и кучу крутых заноз себе оставил!       Он совсем забылся, и осознание того, что с такой высоты ему придется как-то слезать, пришло не сразу.       Сначала Минхо осмотрел открывшуюся взору «Скорую помощь», но, к сожалению, не нашел в ней ничего примечательного. Она решительно ничем не отличалась от поселка, где жили его бабушка и дедушка: те же картонные низкие домики, со всех сторон обвитые плющом, виноградом, который никогда не зрел; те же хитросплетения гравиевых и песчаных тропок меж этих картонных коробок; те же яркие желтые, розовые и красные цвета, тонущие в травяной пучине.       Минхо отважно и горделиво, ненадолго став самым высоким человеком на земле, стал отыскивать прищуренным взглядом белые зефирные кусты. Нечто кремово-сливочное и воздушное привиделось ему вдалеке на крохотном исполосованном грядками участке. Минхо не был уверен, что это были именно пионы, но ему очень хотелось верить. Верить, что он наконец нашел те драгоценные цветы, от которых зависела судьба человечества. И плаксивого соседского Джисона.       Только сейчас, когда Минхо глянул вниз, чтобы спрыгнуть, высота забора показалась ему пугающей, а не волнующей. Она, конечно, все еще волновала маленькое зеленое, как незрелое кислое яблоко в саду его бабули, сердце, но теперь совсем иначе. Стало страшно. Минхо было стыдно признаться в этом самому себе, но он немного испугался. Что, если он не сможет спуститься и навсегда застрянет на заборе? Мама с папой будут приходить к нему сюда и помогать с уроками, а бабушка приносить тарелки с супом? А как ему тогда, сидя тут, играть с мальчишками? А, самое главное, в компьютер-то как играть?!       Оставаться на заборе нельзя было ни в коем случае! Но как слезать? Неужели прыгать? Не расшибся ли бы он, упав с такой высоты? Минхо все еще было страшно, но папа говорил, что шрамы украшают мужчин, а значит, если он упадет и ушибется чем-нибудь, то станет еще красивее и Миен перестанет задирать свой длинный нос, называть его «малышней» и противно фыркать. Она еще в него влюбится. Со шрамом-то точно.       Набрав в дрожащие маленькие легкие побольше воздуха и искр чистого возбуждения от фантазии, в которой бантик малиновых, окрашенных липучим вареньем губ прижимается к его, украшенной белесой молнией шрама щеке, и зажмурив глаза, Минхо резко дернулся вниз, оторвав корпус от зеленушных досок. Тело тряпичной куклой рухнуло на твердую землю. Минхо сжался скомканным фантиком, силой мысли приклеив ноги и руки к корпусу, вжимая их в него до боли в ребрах и животе. Ощутив поверхность, он расслабил мышцы и инстинктивно дернулся всем телом, чтобы понять, что ни одна из его драгоценных конечностей не пострадала. Две руки, две ноги, по пять пальцев на каждой из стертых и испачканных в земле ладоней. Минхо с облегчением выдохнул, и сразу же расстроился: остался без шрама и поцелуев! Ничего, кроме одежды, не пострадало. За это он однозначно получит от бабушки. На обувь было все равно. Сандалии Минхо умудрился порвать еще позавчера, строя с Хенджином и Чанбином базу, где они могли бы вместе играть в шпионов или тайных агентов: осматривал потрясающее бревно, которое могло бы служить им диваном, и случайно наступил на гвоздь, едва не проткнув стопу. Жалко было новенькие шорты, что мама купила ему как раз перед отъездом, и кофту на молнии с Человеком Пауком, на обратной стороне которой теперь красовалась эко-иллюстрация из земли и травяного сока. Можно было, конечно, отряхнуться и сделать вид, что он ничегошеньки не делал, но такой ущерб уже не получилось бы скрыть. Сколько не отряхивайся — бабушка заметит. Она всегда замечала.       Но сокрушаться о подпорченной одежде не было смысла. Минхо отряхнулся как мог и отправился дальше. Тем более, что теперь у него был ориентир — воздушный, плывущий над темнеющей землей куст, который он высмотрел с высоты забора.       Переплетенные друг с другом одинаковые лабиринты троп между похожих деревянных одноэтажных домов уводили Минхо вглубь. Он не знал, сколько длился его путь, часов с собой не было, да и, если бы были, он все равно не смог бы узнать точное время — дед так и не научил определять его по замысловатому циферблату. Были только сладкие, сливочные ириски, которые Минхо периодически отправлял в рот. Солнце пекло все сильнее, прилипая жгучим загаром к рукам, ногам, худым плечам и гордо вскинутому носу.       Когда ноги сильно устали, а стопы в порванных сандалиях и испачканных носках начало жечь от продолжительной ходьбы, будто он шел не по гравиевой тропинке, а босиком по распаленной солнцем гальке, Минхо вышел на небольшую поляну, сплошь истыканную мелкими цветами. Фиолетовое море по велению ветра, властными движениями его рук, мерно, волнами покачивалось и улыбалось стремящейся к зениту золотой монете солнца. Минхо плюхнулся на землю посреди поляны, чтобы отдохнуть. Он прошел уже так много, а до предположительного куста пионов так и не добрался. Он, конечно, совсем не отчаялся. Ли Минхо вообще не знал, что это за слово такое «отчаиваться»! Он и написать его, если честно, вряд ли смог бы. Но уже сильно устал и очень хотел есть. Сладкие ириски склеили пустой ноющий желудок липким сахаром, но голода не утолили. А бабушка ведь блины сегодня печь собиралась! С вареньем! С таким сладким, тягучим, наверняка малиновым, которое разрешалось есть только, когда болеешь, иногда с блинами и только по чуть-чуть, ведь его не напасешься! А оно так репейно пристает к губам и пальцам, скрипит сахаром на зубах и тает во рту. Сунул ложку в рот — а там сразу пусто, будто и не было ничего. Намертво прилипло к небу и исчезло.       Минхо уснул. Ходьба, палящее, лижущее дружелюбной собакой солнце и мысли о бабушкином варенье сморили его, и он, раскинув длинные для семилетнего мальчика ноги и руки в стороны, (бабуля говорила, что он вырастет обязательно высоким, раз уже на полголовы выше сверстников) закрыл глаза на секунду. Секунда затянулась.       Разлепить веки он смог, когда ласкавшее его лучами солнце уже отстало, начав потихоньку умирать, заканчивая сегодняшнее существование. Лучи били в глаза не так яростно, устало, почти не грея. Наружу нагло и вероломно вырвался зевок, а Минхо, протерев припухшие глаза, понял, что все проспал. Он ведь обещал Джисону принести пионы! Он резко вскочил и пошатнулся на ватных ногах. Но упасть себе не позволил. Некогда падать! Нужно было срочно нестись искать цветы, иначе никудышный из него вышел шпион — миссию не выполнил, все погибли и наступил конец планеты. Этого он допустить не мог.       Минхо рванул с места, забыв на поляне выпавший из кармана секатор, и побежал, просыпая из этих же карманов фантики от ирисок с оставшимися конфетами. Куда он бежал, было уже не важно. Не найдет пионы — всему конец. Ноги, будто сами по себе, быстро перебирали гравий, как ответственная Золушка — гречку, оставляя неглубокие полукруглые следы. Лицо почему-то жгло, и нос хотелось почесать, но прикасаться к нему было больно. Минхо думал — это от того, что он быстро бежит. Воздух горит от такой скорости, искры летят кругом, вот нос со щеками и жжет.       Он чуть было не пронесся мимо пионов. Они росли в десятке маленьких шагов Минхо от дороги, справа от протоптанной на участке центральной тропы небольшим кустом, напоминающим клубящееся облако, парящее в одном метре над землей. Одни лепестки, крупные, белели вокруг куста ореолом, какие-то — пожухли и пожелтели, откинувшись и наполовину опав, из последних сил держались за сердцевину, а другие — только опали и увядали на глазах, теряя цвет, воздушность и умирая вместе с солнцем.       Минхо стало очень грустно — солнце завтра родится заново, взойдет и засияет так же ярко, как сияло до того, а лепестки умрут навсегда, не узнают больше человеческого восхищения и никогда, никогда, никогда не будут красоваться на солнце, умываясь в его теплых лучах.       Он застыл, любуясь кустом, который так долго и упорно искал. Действительно красиво! И вовсе они не для девчонок! Почему что-то красивое — сразу только для девочек? Минхо, вот, тоже хочется красивых цветов, а он точно не девочка. Кто вообще сказал, что — для девочек, а что — для мальчиков? Президент? Если так, то Минхо обязательно станет новым президентом и отменит все, что этот дурак поназапрещал!       Минхо воровато оглянулся и, к своему счастью и успокоению, не увидел никого поблизости. Можно было смело срезать цветы и спешить домой. Шугаясь каждой тени, что падала на дорожку, ведущую к почти божественному кусту, Минхо шажок за шажком приближался к цели. Коленки стыдливо подрагивали, ладони потели, а из груди рвалось наружу волнение, смешанное с усталостью от долгих поисков и трепетным, хрупким предвкушением триумфа. От близости к цветам их красота расцветала все ярче, раскрываясь аккуратным бутоном в полноценную цветущую и пахучую корону из белоснежного золота.       С вынужденной осторожностью, с какой подбираешь с пола осколки разбившегося бокала, Минхо коснулся толстого стебля. Провел по нему израненной забором и рискованным прыжком с него ладонью вниз по основанию, ощутив под пальцами прохладу жизни — он чувствовал, как струятся там, внутри, соки, как лепестки и листья дышат, пропуская сквозь себя воздух. На секунду ему даже расхотелось убивать такое великолепие. Ведь срежь он их, им рано или поздно придет неминуемый конец — засохнут безжизненным, сухим веником в вазе. Но Минхо так отчетливо помнил большие, полные искорок глаза Джисона, что не мог позволить себе сейчас отступить, испугавшись увядания цветов, когда столько уже пройдено.       Либо цветы, либо Джисон. И Минхо определенно знал ответ.       Он потянулся в карман за секатором, но ощутил вместо холода лезвий только странную легкость и подозрительную пустоту. За потерянный секатор отвечать придется тоже. И наказание будет куда серьезнее, чем за испачканную одежду. Но времени на очередные сокрушения не было, хотя сердце успело пропустить удар, когда Минхо осознал потерю. Придется рвать руками. Стебли один за другим безвольно ломались, облака лепестков сотрясались, теряя некоторые самые крупные, и за шумом листьев Минхо не услышал появившуюся из-за угла дома крупную собаку. Шерсть ее, щетинистая, жесткая, стояла колом, клыки сомкнулись в оскале, а подранные, зубчатые уши устремились вверх. Накренившись от тяжести букета, Минхо шатнулся, упал на рыхлую, прополотую землю, придавив горошинки ростков, и почувствовал на хряще теплое, но грязное дыхание, зараженное грозным рычанием.       По телу пролился страх и Минхо, забыв об играх и напускной смелости, съежился на месте, не смея даже дернуться. Скованный по рукам и ногам, он вцепился мертвой хваткой в тяжелый букет, что был чуть ли не больше него. Ему нужно было бежать, пока собака не вцепилась вонючими клыками в плечо, но он, как сломанная неваляшка, не мог даже стоять. Животное было смирно, лишь тяжело дышало, принюхиваясь к Минхо и ища на нем следы преступления. Минхо сидел так же смирно, сглатывая жгучие слезы, что струились по опаленному солнцем папье-маше детских щек.       Но стоило собаке дернуть лохматой мордой, и Минхо изо всех сил, что остались в его вытянутых лягушачьих ногах, рванул с места и пустился наутек, все крепче сжимая трепыхающийся и разваливающийся на бегу букет. Собака без промедления, завыв сиреной и поднимая пыль гравиевых дорожек клубами, понеслась за ним.              Минхо, рассекая собою и цветами воздух, не видя ничего впереди из-за брызжущих слез, бежал. Собака преследовала его почти бесшумно, лишь сотрясая округу животным воем. Минхо не оглядывался назад, но каждым дрожащим позвонком чувствовал ее близость. Ее движения, соприкосновение лап с гравием, трепыхания ободранных ушей на ветру отдавались в нем табуном мурашек и заставляли ускоряться, от чего калейдоскоп из мелькающих мимо домов и садов быстро вертелся перед глазами, мутя Минхо и встряхивая почти переваренные ириски в желудке. Краем зареванного глаза он заметил лужок из фиолетовых цветов, но тот скрылся из виду за считанные секунды. В стремительно приближающейся дали стал виднеться забор, через который Минхо перелезал. Как бы он смог сделать это снова? Перепрыгнуть несколько метров на бегу? Проскочить сквозь дыру, через которую сначала побоялся лезть?       Он не думал, а только бежал, оставляя за собой отлетающие от пионов лепестки и клубы пыли.       Минхо едва не столкнулся с замшелой доской лицом к лицу, резко затормозил, выставив вперед ладони. Обгоревший нос оказался в десятке сантиметров от забора. Еще чуть-чуть и расшибся бы. Со скоростью, с которой такие шкодливые дети, как он, убирают места преступления с разбитыми вазами или раскиданными игрушками, Минхо попытался забраться на забор в том же месте, где делал это в прошлый раз. Одна рука была занята тяжелым букетом, и он никак не мог крепко ухватиться за край. Цветы мешали, а лай угрожающе приближался.       Но как Минхо мог выбросить цветы? Он ведь так долго и упорно их искал, вылизывая взглядом каждый уголок. Его ведь ждал Джисон. Такой маленький, с большими, полными слез и надежды глазами, сладкой мелкозубой улыбкой и следами варенья на пухлых щеках. Джисон, который только и делал, что плакал, хотя ему было так хорошо с широченной улыбкой. Он от нее так и сверкал. А как бы он засверкал, если б Минхо принес ему пионы!       Он обязательно должен был это сделать, несмотря ни на что. Джисон должен был улыбаться всегда, и Минхо уж постарается, чтобы так оно и было!       Собака была так близко, что беги она задом наперед, уже касалась бы самым кончиком драного хвоста коленок Минхо. Он слегка расслабился и хихикнул, представив, как бы та бежала хвостом вперед, но его оглушил новый залп столь близкого к нему лая, что букет выпал из ладони. Цветы с присущей им легкостью коснулись земли, разлетевшись в стороны, как напуганные очередным негодником голуби. Минхо трясущейся рукой потянулся вниз — собрать их обратно, но резко отдернул ее, когда скалящиеся желтизной клыки клацнули рядом с пальцами. Он быстро подтянулся повыше, а собака передними лапами оперлась на доску забора, продолжая грозно облаивать Минхо. О цветах можно было забыть.       Минхо сел на самой вершине, с которой вдохновленно, с взбудораженным приключениями, высотой и незнакомыми ребенку чувствами, сердцем осматривал «Скорую помощь». От былого счастья не осталось и следа. Зареванные и все еще слезящиеся глаза смотрели вниз не на прекрасный вид, а на увядающие облака разбросанных пионов. В желудке, жмущемся к позвоночнику, было пусто, и оттого тот ныл. Нос, щеки, лоб, плечи и ноги горели и чесались, а при прикосновениях начинали искриться оголенным шнуром, на который попала вода.       Хотелось уткнуться в бабулин махровый халат, закутаться в тепло ее рук, чтобы волосы примялись поцелуем в макушку, и получить много-много добрых слов на ухо. Поесть супа, выпить чаю с вареньем или желейными конфетами в шоколаде из серванта, чистым лечь в свежезастеленную кровать на чердаке и, наконец, уснуть под тихие звуки разговоров дедушки с бабушкой о нерастущих огурцах, сладко гоняя в голове усталые мысли о том, чем можно заняться завтра. Но Минхо видимо пришлось бы всю жизнь провести на заборе, пока лохматое чудовище, которое люди почему-то решили звать собакой, бродило из стороны в сторону, выжидая, когда же он спустится, чтобы загрызть. Продолжить идти он не мог. Собака караулила его, устроившись прямо на пионах, примяв их собой, как и все мечты Минхо о том, как он подарит их Джисону, и тот улыбнется. А спустись Минхо с обратной стороны забора, она бы помчалась за ним следом, пройдя сквозь дыру между досками. Минхо оставалось только сидеть и ждать, когда ей надоест. Он не мог сдаться первым и отдать себя на съедение.       Темнело. Небо заметно посинело, солнце вовсе исчезло, месяц лениво выжигал бледный серп на лице умирающего дня. Минхо провел на заборе уже какое-то время, а собака словно и не думала уходить. Ее шрамированная морда лежала поперек скрещенных лап, а обгрызенный хвост, похожий на сухую еловую ветвь, нетерпеливо и невпопад отбивал какой-то ритм. Минхо так хотелось запустить в нее чем-нибудь. Но, как назло, никаких камней под рукой не оказалось. Он же на высоте Эвереста — откуда там взяться камням?       Бедро затекло, и он немного поерзал, чтобы сесть поудобнее, как в кармане что-то забренчало. Он засунул руку поглубже и среди шуршащих фантиков, пары оставшихся ирисок и катышек дна кармана нащупал монету. И другую. И третью. Он же хотел потратить их на конфеты! Но выживание было важнее конфет, как бы абсурдно это не звучало, ведь вряд ли что-либо может быть важнее конфет. Минхо выудил пятак и стал прикидывать, попадет ли он псине прямо между гноящихся глаз. Нужно было примериться как следует — попыток не так уж и много, а шансов попасть и того меньше.       Горящая возбужденным риском монета со свистом угодила ребром собаке ровно по носу. Та, вскочив на дыбы, растопырив грязные лапы в стороны, завыла, став судорожно оглядываться кругом. От рыка ее жуткой, пещерной пасти хотелось свернуться калачиком, но Минхо попытал удачу снова, и вторая брошенная с яростью монетка попала по холке. Раздался писк, а за ним визжащий недовольством лай еще громче прежнего. Псина стала метаться из стороны в сторону, не понимая, что происходит, а под ее грязными лапами и когтями окончательно уничтожались нежные пионы, вминаясь в землю, будто их в ней хоронили. И страх, до этого заполнявший все пространство маленькой грудной клетки Минхо, сжимался в комок, уступая место грозному, могучему и властному гневу, что рождался от вида растоптанных цветов.       Бешенство, что теперь пронизывало все лягушачье тело Минхо, кипятя молодую кровь в венах, заставляя все эмоции и чувства плавиться в огне, пробудило в нем невероятную храбрость и ловкость, от чего третья, последняя, монета стремительно пронеслась в воздухе, будто саблей разрубив его на две части по обе стороны от себя и угодив собаке прямо в полный гноя глаз. От огромной взрослой и такой грозной псины послышался сначала писк, а потом и хнычущий щенячий скулеж. Она затряслась, дергано пооглядывалась по сторонам и, поджав хвост, унеслась, совсем скоро скрывшись меж коробочных домов.       Когда Минхо понял, что мохнатое чудовище его оставило, что он победил, напряжение спало, а костлявая грудь снова стала взыматься и опускаться — он наконец смог дышать. Слева под зигзаговыми ребрами что-то кольнуло, когда он прокрутил перед глазами свой триумф — сверкающая монетка приходится монстру прямо в страшный глазище и тот поспешно удирает, не выдержав позора и победы героя Ли Минхо, — а режущий слух скулеж отдался болью. Ему, конечно, было необходимо избавиться от угрозы (а та и правда норовила оттяпать Минхо лодыжку), но причинять боль собаке не понравилось, и теперь любое воспоминание о героической победе, вырванной из грязной и вонючей пасти, откликалось в нем не гордостью, а горечью и сожалением. Его же всегда учили защищать слабых и маленьких, к животным это тоже относилось. Он бы больше не хотел так делать.       С горем пополам, спустившись с забора, собрав, кажется, все занозы, что в нем были, себе в ладони, Минхо стал думать, что же делать дальше. Он остался без букета. Пустота в кармане шорт больно оттягивала испачканную штанину — бабулин секатор он безнадежно потерял. Была еще, конечно, крохотная надежда, что тот выпал до того, как Минхо попал в «Скорую помощь», и он мог бы поискать инструмент на обратной дороге до дома, но он, кажется, помнил, что вместе с ирисками нащупывал и холод лезвий секатора вплоть до самого забора, а значит лишился его сильно позже.       Вся его одежда, да и он сам с головы до ног, была укрыта мягким, почти шелковистым слоем пыли, поднятой с гравиевых дорожек, по которым Минхо весь день бегал, а шорты так и не были полностью отряхнуты от грязного пятна, оставленного падением с забора. Костлявые ладони походили на ветви новогодней елки десятого января — сплошь в коричневых иголках; когда-то белые носки обрубали ноги белой линией чистой кожи, что под ребристой резинкой осталась нетронутой пылью и грязью; покрасневшие ляжки, голени, руки, прямой нос, лоб и даже скулы, на месте которых у детей его возраста бывают пухлые щеки, при любом движении искрились так, словно их резало сваркой, а горели так, будто по ним водили паяльником.       Минхо начала обволакивать грустная вечерняя прохлада, которая вместе с облаками цвета сахарной ваты укрывала поселок. Он вздрогнул, ощутив табун мурашек, трудолюбивых муравьев, пробежавших по рельефному позвоночнику, и через ноющую, жгучую боль натянул измазанную в траве кофту с Человеком-пауком.       Вот Человек-паук несомненно крутой! А Минхо совсем нет, миссию-то он провалил, планету от страшного вируса не спас, подвел всех на свете: маму с папой, бабушку с дедушкой, учительницу, которая часто ставила его работам звездочки и говорила, что он очень умный для своих лет мальчик, а самое главное крохотного Джисона с искорками в больших глазах, так похожими на яркие взрывы от шипучей конфеты на языке, и сочными леденцами за пухлой щекой. Зря он был в себе так уверен, наобещал горы, а в итоге всех-всех разочаровал, да еще и от бабушки за одежду с секатором точно достанется. Она же его накажет и очень сильно! Как минимум запрет в доме на пару дней, а как максимум оставит без сладкого! Но зная его бабулю, она сделает и то, и другое.       Как же так вышло?! Что же теперь со всем этим делать?!       Отчаяние до того яростно схлестнулось в маленькой груди с разочарованием, что острые ребра мелко содрогнулись несколько раз, а потом зашлись хрустальной дрожью, будто зашуганная чихуахуа размером с самую небольшую ладонь. Минхо заплакал. Горькие слезы детской печали оставляли на красно-пыльных щеках чистые дорожки, которые Минхо старался стереть израненными ладонями, оставляя грязные разводы, как следы от колес на весенней распутице. Ему хотелось упасть на землю, обхватить коленки, уткнуться в них мокрым лицом и плакать, пока не кончится годовой запас слез, но что-то внутри (наверное, чувство долга и ответственности) билось с гнетом отчаяния и печали, стараясь сквозь шум битвы чувств докричаться до Минхо, сказать ему не сдаваться и попробовать найти выход.       Ему же всегда это удавалось: он успевал списать домашнюю работу, пока учительница проверяла ее у другого ряда, и даже за перемену выучить стихотворение; искусно прятал конфетные обертки за комодом; разок подделывал оценку по математике в дневнике с тройки на пятерку. Неужели он не сможет придумать что-то и в этот раз? Сорвать другие цветы или и не цветы вовсе, а, например, кабачок? Чем кабачок хуже пионов? Минхо вот очень любил кабачковые оладьи и вряд ли променял бы их на букет. Может, мама Джисона думала также, и он бы сделал только лучше? Да и какой толк от пионов, если их нельзя съесть!       К этому часу участки обыденно наполнялись людьми: кто-то жарил шашлыки или готовил на костре ужин, кто-то поливал огород, а кто-то просто отдыхал от дневной суеты и духоты в беседке или гамаке. Минхо любил это время, он частенько усаживался с дедом на веранде пить чай с шоколадными конфетами, которых дедушка разрешал съесть больше, чем бабушка. Но вечер, рассыпавший людей по участкам, как гроза яблоки, теперь лишь мешал ему завершить миссию: как сорвать цветы, когда все кругом только и делают, что наслаждаются красотой сада и проделанной над ним за день работой? Совершенно ясно, что никак!       От былого воодушевления не осталось и следа. Минхо вновь поник, опустив плечи. Но не мог же он явиться с совсем пустыми руками! Его учили, что обещания надо выполнять, а ведь он Джисону обещал, что принесет букет. Разве он мог вот так его подвести? Разве мог собственной безответственностью заставить слезы градом катиться по пухлым беличьим щекам, которые должны быть только подняты от широкой мелкозубой улыбки?       Он стоял на перепутье: бежать домой, чтобы не получить еще больший нагоняй за испорченную одежду, потерянный секатор и позднее возвращение или задержаться еще, испытывая бабушкино терпение и рискуя собственной свободой на следующее навсегда, но собрать Джисону букет хоть чего-то. Все главные герои его любимых фильмов (все про Джеки Чана) выбирались из невероятных передряг, всегда побеждали злодеев и уж точно выполняли обещания. Любыми способами и любой ценой.       Выбор был сделан, а взгляд укололся о заросли крапивы.       Серые дуги бровей кинулись к переносице, глаза устремились закрыться, будто укрываясь от песчаной бури, а губы обнажили сжатые мелкие неровные зубы с таинственной, проделанной ириской дыркой в верхнем ряду, через которые выходил шипящий пар, пока Минхо закатывал рукава, провозя по израненной лучами и уже шелушащейся, как вобла, которую частенько на кухне чистил дед, коже. Он сделал шаг в хмурую, в вечернем свете мятную зелень крапивы. От первого же дуновения ветра ощутил зубчатые иглы клиновидных листьев, откровенно, с напускной лаской касающиеся его лодыжек, и с остервенением, сквозь шипение шелеста обработанных зигзагом листков и собственное свистящее сопение, стал дергать руками, загребая стебли в ощутимо кровящие ладони. Минхо делал это быстро, надеясь, что так будет легче — скорее отмучается, а цепкая крапива даже не успеет его ранить.       Из крапивы Минхо вылез сплошь усыпанный скоплениями набухших белесых оспинок, напоминавших гроздья белой смородины, что покрывали гранатовые, заснеженные слезающей кожей руки, голени, ляжки и даже щеки. Зато с крупным, не уступающим по размеру пионовому букетом крапивы в израненных руках, держать который было также приятно, как и взбесившегося, царапающегося кота. И, искрясь жгучей болью, как наэлектризованный ею, при каждом движении скуля подбитой собакой, он с тяжелым, опасным букетом в руках зашагал в сторону их с Джисоном полянки, едва ли надеясь, что еще сможет застать его там.       Идти было невыносимо. Из уставших глаз, тоже будто изрезанных крапивой до молниевых красных царапин, непроизвольно текли слезы почти весь его путь, но Минхо не позволял себе даже остановиться передохнуть, держа перед слезящимися глазами, будто впившийся в сетчатку занозой, как в его ладони, образ румяных круглых, как само солнце, медовых щек, обезумевшим шмелем носящихся по деревне тут и там. И больших, сверкающих чупа-чупсом с колой в ярком свете карих глаз. И обтертыми всеми соседскими пыльными котами лодыжек.       Пока он прокручивал перед глазами лучистые образы, не видел длинной дороги впереди, которая сколько бы он не шел, никак не кончалась, не чувствовал жжения и буквальной пытки на израненной коже, не помнил себя и даже не думал о поджидающем его наказании от бабушки.       Их полянка выросла под обтянутыми, как лосинами, пылью ногами также внезапно, как случается все в этой жизни. Минхо и опомниться не успел. Вообще, этот истоптанный, укрытый раздавленной муравой клочок земли — островной перекресток нескольких улочек, назвать поляной можно было с натяжкой. Всю его неполянную неприглядность и скудность маскировали валявшиеся по углам комки мелких цветов. Зарывшись в один такой ком с головой, до того, что белизну лепестков разбавляла ореховая пушистая макушка, лежал Джисон, пуская слюни в землю и мерно посапывая. Уснул, пока ждал.       Минхо оказался уколот совестью похлеще всяких крапив.       Он подошел и пупырчатой ладонью потряс тонущее в цветах песчаное плечо. Джисон сонно захныкал, напрягся, тут же вытянулся, улыбчиво закряхтев, и поднял голову, уставившись на Минхо слипшимися карамелью глазами. Нос и яблочки щек, как румянцем, были измазаны землей. Глаза тут же округлились, приняв привычный испуганно-удивленный вид, он вскочил на костлявые ноги, те его, разумеется, не удержали, и он свалился обратно в цветник, став самым крупным и заметным цветком. А ошеломленных глаз с Минхо не сводил.       — На! — бросил тот, протягивая Джисону букет крапивы, — только не трогай! Уколешься. Я сам донесу.       Джисон лишь смотрел на него снизу вверх, сбивчиво моргая, и, поджав припухшие и сухие губы, взглядом окучивал крапивный куст в руке Минхо.       — С пионами немного не вышло… Да и кому они нужны, правда? — решил он все-таки стыдливо объясниться. — Из них же ничо не сделать, только засохнут, а крапива… Знаешь, какой у меня бабушка из нее суп вкуснючий делает? С яйцом!       — Не знаю… — честно и задумчиво промычал Джисон.       — Вот видишь! Значит, попросишь маму или бабушку тебе его приготовить, крапивы я уже нарвал, так что там считай делать нечего! Пошли, отнесем?       К дому Джисона шли они молча, разбавляя тишину постукиванием пинаемых ими особенно крупных камушков гравия. По приходе также молча Джисон, шатаясь маятником, притащил на деревянное крыльцо неподъемную для пятилетнего ребенка вазу, до краев наполненную водой, и помог Минхо поставить в нее запачканные в земле стебли, от чего лишняя вода недовольно полезла из вазы, залив им все ноги и промочив сандалии с уже черными носками.       Минхо разогнулся над вазой, стараясь не кривить лицом и не показывать Джисону, что все его тело — один сплошной ожог. Не мог же он ударить в грязь лицом!       — Ладно, я пошел, ты только не забудь попросить суп приготовить. Он реально вкусный! И… — он замялся, не зная как и сказать то, что ныло внутри, настырно пытаясь вырваться наружу. Все-таки крутым парням в кино не часто приходилось извиняться, откуда Минхо знать, как это делается. — Прости, что с пионами не вышло, ладно? Я честно хотел их тебе принести, но там эта собака и забор и ну в общем вот.       Минхо старался разглядеть хоть что-то кроме все того же удивленного испуга в глазах Джисона, но, так ничего и не заметив, решил спешно ретироваться подальше от позора, прибежать домой, зарыться под одеяло на его чердаке и никогда-никогда оттуда не вылезать. Он уже почти развернулся на пятках, как к щеке приклеилось что-то мокрое, как липнущий на лобовое стекло во время сентябрьского ливня листок. Но стало не по-сентябрьски холодно, а жгуче и по-июньски тепло, как от чая с вареньем. На скуле тут же образовался повидлово-красный след.       — Спасибо! — пискнул Джисон и отлип от скулы Минхо, стянув с плеч веревчатые руки, которые Минхо даже не заметил.       — Охуеть! — ляпнул он, приложив руку к запылавшей от поцелуя щеке, а та мгновенно прилипла, будто Джисон и правда обляпал его вареньем.       — Ты чего?! — Джисон округлил и без того большие глаза и сжал пухлую, но всего из двух лепестков розочку губ. — Нельзя такие слова говолить, мама сказала, они очень-очень плохие!              — Да не переживай, это по-французски, — махнул свободной рукой Минхо, вторую все еще держа на щеке. — Папа, когда так говорит, всегда извиняется за свой французский.       — А что ты еще по-фланцузски знаешь?       — Много чего! Папа часто по-французски говорит! Я тебе завтра расскажу! Меня бабушка уже наверное ищет, ругаться будет. Приходи на ту полянку утром, хорошо?       — Холошо!       Минхо уходил домой, отмываться от пятен чернее ночи с легким, пляшущим сердцем. Он почему-то сразу понял, что нашел кого-то для себя очень и очень важного. Кого-то, кого он будет помнить до конца.       Прав был папа. Хорошим людям надо помогать.