О том, чего нет на свете

      Минхо прекрасно знал, что купаться пьяным — плохая идея.       Откровенно говоря, она не плохая, а поганая. Хотя бы потому, что это сродни самоубийству. Алкоголь ополаскивает теплом градуса задубевшие мышцы, они разбухают, будто спелеющие смоквы, а от полноты так же, как и плоды, взрываются — и пьяный не может ходить. Не то что плавать.       Но сейчас ничто из миллионных предостережений с плакатов, уроков ОБЖ, пар по БЖД и здравых мыслей, утопающих в алкогольном жаре внутри его черепа, не имело значения. Минхо нужно было в воду.       Из богатого на пьянки жизненного опыта Минхо так же знал, что нет ничего лучше, чем остудить кипящую алкоголем в венах кровь мутной прохладой воды, что не бывает ничего милее ее серебристого плеска, отдающего пульсациями в текучем, размытом градусом сознании, и что нет объятий мягче, ласковей для размякших, как хлеб в молоке, мышц.       И сейчас свежесть графитовой глади, исписанной молочными клубами взбитых облаков, виделась ему спасительной. Минхо срочно нужно было успокоиться. Пока он кого-нибудь не убил.       Он в миг поднялся с насиженного на пледе места и тут же понял насколько пьян: голова закачалась на тонкой шее из стороны в сторону, как у болванчика, а ноги, еще пару часов и бутылку водки назад крепкие, будто тонкие ленты во время урагана, заходили ходуном на ветру. Он был в шаге от падения и того, чтобы растечься пятном пролитого алкоголя по постеленному на траву пледу, но удержался на том, что когда-то ощущалось как ноги, и, уперевшись руками во влажную землю, кряхтя, выпрямился.       Еще не окончательно вытравленный спиртом рассудок протестовал и тяжестью мыслей прибивал Минхо обратно. Он, почти потерянный рассудок, сплетался корнями сосен, втыкавшихся игольными верхушками в войлоковое небо, с нитями клетчатого пледа, лишая Минхо возможности идти и заставляя конечности неметь и мреть.       Но выпитые Минхо несколько бутылок какой-то коктейльной бурды и бутылка водки уже достигли задетого в ссоре сердца, и оно продолжало бороться с путами рассудка, сбрасывая их с вялого тела и давая Минхо дорогу к реке. Лишь бы подальше от этих!       Вот, что алкоголь делает с обычно покорным сердцем.       Минхо, трепыхаясь занавеской на наглеющем ветру, тяжело ступал по жирным листам подорожника, окруженным мелким беснующимся клевером. В уши ему громом хрипела назревающая гроза, но он, наплевав на все, раздвигал предненастный туман ватными пьяными руками, будто тюль, продолжая идти к реке.       — Ну и куда ты поперся, ебанько?       — Да чо ты, как баба, а? Обиделся что ли?       Голоса Хенджина и Чана, как крики птиц, тревожили мерный ветреный шепот взволнованных от назревающей грозы деревьев.       Минхо не обиделся. Он вообще культуры «кидать обидки» не понимал. Дуть губы и, насупившись, язвительно молчать, пока перед тобой не начнут протирать пол коленями, — удел детей. Минхо же разозлился. Сейчас он больше напоминал турку с закипающим кофе, который, еще секунда и повалит наверх, шипя и брюзжа, пачкая и выжигая буйной черной жижей все вокруг. Он же сотню раз просил их не шутить на эту тему!       Они обязательно решат этот конфликт по-взрослому: поговорят, извинятся за резкость и грубость, и Минхо уже в сто первый раз попросит друзей не шутить так, но все это потом. Сейчас же, когда алкоголь развязал ему не только язык, но и все внутренние узлы, которые вместе обычно делают его уравновешенным человеком, и когда из его рта не выходило ничего, кроме брани, разговаривать и что-то решать было бессмысленно. Нужно было протрезветь и остыть.       Минхо продолжал спускаться к цветущей кромке воды по покатому заросшему берегу. Под кедами ломались ветки, шуршало пшеничное поле сухих еловых иголок, шипела зелень, а шишки вдавливались в прорезиненные подошвы. Он пинал их, будто вместе с ними пытаясь оттолкнуть от себя гнев. Выходило скверно. И на очередной продолговатой шишке промокший в траве ботинок поскользил.       — Сука!       Шишки перестали впиваться в подошвы. Теперь Минхо чувствовал их спиной. А вот отбитый копчик он, наоборот, не чувствовал вовсе.       Он выдохнул полной грудью. Кулак с силой трахнул о землю, а глаза, отражая грозовое небо, заметали молнии. Желания вставать не было.       Минхо прикрыл глаза.       Ветры трепали его волосы, утешая, а сам он дивился собственной жалкости. Может, парни были правы и он просто неженка? Шуток не понимает? Разнылся, расклеился от глупости, взбесился, выставил себя полным идиотом, так еще и с грохотом, который они точно слышали, навернулся. Как потом в грязных джинсах в город ехать?       — Какое же я позорище, боже, блять! — он положил испачканную ладонь на закрытые глаза, будто надеясь, что со светом дня, горящим под смеженными веками, исчезнет мир, а заодно и все его дурацкие проблемы, которых же на деле, пускай он и боялся себе признаться, было сильно больше, чем казалось.       Минхо чувствовал себя полным ничтожеством. Не только потому, что разозлился и упал. Таким он был для себя всегда.       Кругом раскинулся вековой нетронутый лес. Он, может быть, старше, чем Минхо мог себе даже представить. Те деревья годами стояли безмятежно и еще будут стоять, сколько бы ураганов и ненастий ни свалилось на их верхушки. Под ним земля, что дышит в спину холодом древнего нутра. Сколько таких же никчемных дураков она приняла в утробу? Перед ним — река. Мирная, ласковая, закованная в покатые берега и спокойно текущая дальше, впадающая в синий горизонт, будто в море. Их природный покой не тревожат ни трели птиц, ни танцы жуков-плавунцов, ни даже буйства стихий. И сколько на реку не кричи, сколько над ней не шути — литься она не перестанет. Даже не вздрогнет.       А он тут так разнылся. Ничтожный человечишка.       Кругом все так спокойно и так чудно. Отчего ж ему, дитю природы, ее иному воплощению, так тяжело?       Сколько же эти деревья видели мелких людских трясок и глупой ругани, сколько слышали брани! И шелестели они вовсе не от тревоги перед грозой, что могла унести их жизни, вырвав из земли с дерном, а сплетничали о них. О нем. Таком глупом, пьяном, злом и никчемном. Мелком и совсем-совсем здесь ненужном. Никому не нужном. От букашек, баламутящих воду больше толку, чем от него — лишнего человека, заехавшего в укромный лесной уголок, где давно никто не был и быть не должен был.       — Как же мне все это, блять, надоело! Все эти срачи, ссоры! Говно все это в жизни постоянное!.. Стать бы, господи, хоть… да хоть пнем! или камнем… Да чем угодно! Лишь бы всего этого блядства не чувствовать! Лишь бы всего этого не было!       Минхо бы отдал все, чтобы забыться и заснуть навсегда, но не мертвым сном могилы, конечно, нет, а слившись с заросшим берегом, дав корням стариков-деревьев, так похожим на растопыренные пальцы с разбухшими шишками фаланг, утянуть его глубоко, а мху стать новой кожей. Он бы нашел в чувстве грязи под ногтями, меж век, в носу и ушах, скрипе ее на зубах, покой и свободу. И утопал бы в ее теплых объятиях, будто маминых, гнил, распадаясь от безмятежности. И нес бы только пользу, взамен занесенным в него, как грязь в рану, гневу, печалям, болям и обидам, переродясь прекрасным лотосом или хотя бы абсолютно неострым, милым камнем на дне этой речки.       И вечно бы ему были чужды страсти и страдания, которых в нем уже давно скопилось сверх меры. Лишь вечно любовался бы во сне земным покоем, любил, не зная злобы и сомнений, укрытый пологом дубовых ветвей.       Раздражение, до того разлившееся по телу с алкоголем и ссорой, стало испаряться, выходя с мерным дыханием и текущими рекой мыслями, как из лимонада выветриваются газы, превращая его в мягкую сладкую воду.       Минхо открыл глаза навстречу туману, что все сгущался и белел, превращаясь в деревенскую сметану. Он уже и не дышал, а только жевал и глотал воздух ложками. Иголки под ним зашуршали, и Минхо сел, уставившись на ребристую от ветра стальную гладь воды. По кромке она зацветала, покрываясь пеной, будто снятой с кипяченого молока. По поверхности расползались болотные пятна, словно в воду накапала краска с нависающих над ней деревьев. Вились созвездия мошкары, и тянуло затхлой влажностью.       А Минхо тянуло к реке.       Дуновения прохлады толкали его в спину и поднимали с земли, словно он всего лишь оторванный листок. Вместе с космами деревьев внутри всколыхнулся порыв рвануть вниз и, словно чай на бегу, расплескать по дороге оставшийся рассудок и окончательно освободиться. Лишиться грузной оболочки и стать просто духом, туманностью, что будет парить, как мошкара над рекой, не имея ни тяжелых мыслей, ни тревог, ни забот, сливаясь с белесой кисельной дымкой. Влететь в плавучее небо с разбега, дико вопя, дыша полной грудью до хрипа, заполняя пустоты проблем трепыханиями ветров и запахом цветущей зеленой воды. Слиться с невинной природой и ожить, закончив бессмысленное и тяжелое существование.       Небо сотряс раскат грома, ветви заходили ходуном и в облака с криком поднялись черные галки птиц. Редкие капли стали отбивать о землю неспокойный ритм. Пара разбилась о еще горячую кожу Минхо, скатившись по щекам слезами. До того река была спокойна — мерно цвела в любовных объятиях леса, сложившего деревья лодочкой, как маленький мальчик ладони, чтобы уберечь в них воду, и лишь от резких порывов ветра волновалась, — но гладь подернулась рябью, словно развевающийся флаг. Сотни мелких капель стали губить ее ровную поверхность, будто ударами ребристого молотка для мяса.       Дождь набирал силу и Минхо, как и река, зашелся дрожью. А под ее трепещущей гладью в черноте глубины таился мягкий уют. От ее плавного блеска казалось — под поверхностью она прячет сундуки с сокровищами. И ему захотелось нырнуть, посмотреть, что же там на глубине сокрыто в тине. Может, там и его покой?       В два шага Минхо дошел до кромки воды и тут же принялся раздеваться, пьяно стаскивая джинсы, прыгая на одной ноге, едва не падая и путаясь в рубашке. На пятачке берега в самой низине — поросшем травой клочке грязного песка с парой коряг, — он оставил уже испачканную одежду и пару кед, которым по приезде домой придется оказаться в стиралке. Малявка дождь все больше расходился и с громом хохота стучал капризными ладошками по воде, а Минхо уже весь промок и покрылся гусиной кожей, как дождевыми каплями. И, ища спасения не только от тревог и житейских проблем, но уже и от холодного дождя, даже не опробовав воду одним пальцем, он стал входить в нее.       Вошел он словно не в реку, а в само небо, что отражала гладь. Ноги пропадали в темноте, плотной, как кисель. Минхо, заново привыкая к затвердевшим мышцам, завороженно смотрел, как прожорливая чернота вод поглощала сначала лишь его ступни, перебирающие меж пальцев и складок горчичную жижу песков, затем острые, будто распухшие лодыжки, голени, похожие на древа молодых гибких осинок, квадратные колени и крепкие бедра. С каждым новым шагом кожа все больше покрывалась липкой пленкой, что на поднятом ветру будто застывала льдом, и Минхо только и оставалось, что заходить все глубже, чтобы укрыться от холода в темноте водного грота.       Река тоже была холодна. Веки Минхо жмурились до ряби пред глазами, кулаки сжимались, и он часто и глубоко дышал, будто стараясь нагреть воду дыханием. Но стоило хоть немного привыкнуть к ней, и она принимала его так же, как и тысячи стремящихся с неба капель, становясь теплой, будто парное молоко.       Он растворялся в ней, наполняя воды собой и, наконец, освобождаясь и душой, и телом.       Минхо зашел так глубоко, что по серо-зеленой глади облака пенились рядом с его грудью. И поплыл, пропуская потоки, сквозь пальцы, доверяя реке всего себя, давая ей держать его тело. Он стал размеренно разводить облака в отражении воды руками, словно Бог, и перебирать ногами. А на голову с шумом все падали холодные капли.       Минхо плыл свободно, бесцельно, и ничто ему не мешало. Он нежился в тепле воды, утопая в сладком ощущении, пока по ногам не прошел холодок. Ледяной поток, словно гарпун, выстрелил по нему, сбив и подцепив, а одна из ног будто запуталась в сетке холодной воды и перестала слушаться. Он стал дергать ею в панике, стараясь продолжить плыть, но мышца не выходила из оледенения, утягивая Минхо на дно своей тяжестью. Он тряс ею так неистово, будто пытался скинуть с себя, как надоедливую мошку, но нога не разгибалась. Минхо стал грести сильнее, уводя себя к берегу, а темнота, что до того завораживала и пленяла рассудок, наконец, явила свое истинное лицо — коварное и кровожадное.       Все случилось в секунду.       Темнота, что скрывала его тело, вдруг завладела и глазами. В голове перегорела лампочка, и свет исчез. Минхо начал хвататься руками за поверхность воды, ища опоры, но руки утопали, и онемевшая нога продолжала тянуть на дно. Он не успел даже запаниковать или проститься с жизнью, сказать про себя, как же он всех любил, как оно положено — голова тупо ударилась о серую гладь, как об асфальт, и темнота поглотила его, давая воде, как он и желал, заполнить его всего.       Река нашла в Минхо сосуд, заливая его рот и уши, выталкивая наружу воздух, будто соперника. А сам он больше ничего не чувствовал, словно спал, и грузом уходил на дно. Но сквозь толщу сна и мутной воды он ощутил, как тина защекотала его под ребрами, как длинными пальцами. А потом что-то якорем стало поднимать его выше, к свету.       Минхо открыл глаза, когда снова свободно держался на воде. Он пошевелил онемевшей ногой и та повиновалась, а во рту и не было того затхлого привкуса затекшей воды, от которой бы хотелось откашляться. Кругом стояла тишина, лишь дождь продолжал накрапывать, испещряя гладь мелкими уколами игольных капель, но этого не было видно из-за снежного слоя тумана.       А перед ним, в кисейном ореоле, как в ракушке, не сводя залитых чернилами хищных зрачков, показался сверкающий жемчужиной парень. Или что-то на него похожее.       В пристальном взгляде блистал острый холод ножа и томилась чернота, что до того тянула Минхо на дно. Но взгляд был как вытравленный. Кожа его серебрилась. В сравнении с нею дневной свет становился мрачен. На ней кое-где лежала чешуя песчинок, так похожих на мелкие родинки. Спутанная тина черных волос обрамляла вытянутое белое лицо, как лес обрамлял реку. Лежала она волнами и липла к высоким щекам. На длинной шее с ребристым кадыком, под длинными волосами виднелись глубокие порезы, сквозь которые он выдыхал густой туман, стелящийся по глади воды и надувающийся балдахином, как над свадебным ложе, пряча их от мира.       Будто он хотел, чтобы никто их не видел и никогда не узнал о судьбе Минхо.       И шея утекала в крепкий торс, почти полностью сокрытый водой. А ног и вовсе не было видно.       Но ни переливающееся серебро кожи, ни похожие на водоросли волосы, ни даже плавные изгибы тела в реке не отражались.       Чем дольше Минхо смотрел ему в глаза, тем сильнее его мутило, будто затягивая в водоворот, поглощающий душу.       — Красивый, — прозвучало над рекой.       Тело, мысли, кровь — все застыло в ужасе, когда по сознанию Минхо потек плавный голос, хотя чужие бледные губы, похожие на нераскрытый бутон лотоса, даже не шевельнулись. Голос был как отраженная от высоких сводов готического собора песнь.       От округлившихся глаз Минхо с поволокой испуга бутон чужих губ расцвел в томной улыбке, полной наслаждения и блеска. Парень проворной морской змеей вильнул к Минхо, обогнув его с грацией танцора. Вот он опрокинулся на спину, выгнувшись волной, и его облачная грудь, покрытая лазурью, заблестела среди тумана. Плыл он не как плавают люди — легче, будто был не из плоти и крови. Весь он был — водный буйный поток, бьющий со дна ледяной ключ. Бьющий с огненной пылкостью, но совсем не выделяя тепла.       Парень, рассыпая бисер пузырьков, кругом оплыл Минхо, застывшего в цементной смеси ужаса, интереса и удовольствия, какая бывает от просмотра историй про маньяков. Минхо был заворожен. Изяществом водного танца, сверкнувшей клыками улыбкой, блеском и трепетом, из которых тот весь был создан, и глубиной аспидных глаз, в которых Минхо не мог прекратить тонуть, захлебываясь влечением.       А берегов за туманом уже совсем не было видно.       Он был весь в речной и дождевой воде, но чувствовал, как пот катился с него градом. Глаза — острые, гарпунами пронзали внутренности и душу, вторгаясь, и вместо крови разливая сладостное томление.       На щеку Минхо легла ледяная ладонь, сплошь испещренная пухлыми чернеющими венами, и по его жилам пробежал трепет. Кожи коснулась пара когтей. Пальцы, такие же тонкие, как струны арфы, погладили лицо.       — Любишь меня?       По сознанию вновь пролился голос, отскакивающий гулким эхом звона колокольчиков от стенок черепа. Минхо лишь продолжал смотреть камнем, будто пред ним оказалась Медуза Горгона и ему не хватило мозгов и удачи, чтобы не встретиться с ней взглядом.       Парень смотрел выжидающе, вытягивая из Минхо ответ, как закинутые в море сети.       — Не любишь? — его губы капризно надулись.       Один из когтей стал рисовать завиток от щеки к подбородку, и пальцы изучающе переместились на него, взяв лицо Минхо, как берут в руки диковинные вещицы, чтобы покрутить, рассмотреть со всех сторон, наглядевшись и наигравшись вдоволь.       Будто горный неугомонный ручей, что бьет из крепких пород, как из брандспойта, парень резко приблизился к Минхо, дыша ему губы в губы и соприкасаясь кончиками носов.       — Поцелуешь меня?       Минхо, не зная себя, с желанием поддался течению чужих губ, и его собственные поплыли им навстречу, сливаясь воедино. Парень стал целовать вкрадчиво, игриво, то отрываясь с азартом, смотря в упор, то плавно, будто подлетая к губам, как коты подставляют головы под ласкающие их руки. Поцелуй наливался, как члены кровью, и рос. Минхо целовал так, будто хотел пить, — сначала аккуратно, чтобы не поперхнуться, затем же жадно, даже не глотая, давая воде свободно литься изо рта в глотку. Он пил его, захлебываясь, стараясь выпить всего досуха. Их тела стихийно сплелись. Руки Минхо покоились на чужой шее, путаясь в волосах, а талией он ощущал холод ладоней.       — А теперь любишь? — парень оторвался, облизнувшись острым языком и самодовольно улыбнувшись. — На берегу ты был таким болтливым, а теперь что же? Воды в рот набрал? — И он залился блестящим смехом.       Минхо лишь смотрел в него, в глубокую чернь безжизненных глаз, как в омут, и не мог произнести и слова. Его всего сковал гипноз странного существа, что было одновременно пылко и холодно, опасно и желанно. Мыслей в голове не оставалось, кроме единственной — отдаться. Словно вся жизнь его, отверженная, полная скитаний, была нужна лишь для этой встречи посреди укрытой туманом реки, ради того, чтобы он вошел в воду и оказался в его руках, наконец заполнив внутреннюю несовершенную пустоту постигнутой тайной природы. Ведь это существо, что заливисто смеялось, резвясь вокруг, было вершиной красоты, изящества, мечты — оно было идеалом. Воплощением самой природы, с которой Минхо так желал слиться. Он весь был истиной, что до того казалась непостижимой и даже несуществующей. Но вот ему открылась она, тайна мироздания в бездонных глазах.       — А я красивый?       Парень стал вертеться, совсем не беспокоя вод, рисуясь и показывая Минхо то одну сторону, то другую. Вот его лицо было прямо перед носом, — а вот вдалеке. И все оно блестело и смеялось.       «Красивый», — шевельнулось в сознании Минхо, и парень тут же рассмеялся громче, заглушая шум дождя звоном гулкого смеха.       — Раз красивый, то жемчужиной моей будешь? Или лучше камнем?       На лице Минхо расплылся стыдливый румянец от воспоминания о том, что же он говорил, а парню, пристально наблюдавшему за ним, смущение пришлось по нраву и он вновь залился смехом, как капелью.       — Слишком милый. Ну? Не любишь, не говоришь. Что и мужем моим быть не хочешь?       Минхо не находил в себе сил выпутаться из липкой тины чужого голодного и пленительного взгляда и молчал, не способный даже думать. Он не понимал кем был и зачем, для чего жил всю жизнь и какой она была. Как и дневной свет, все в сознании меркло в сравнении с парнем перед ним. Он хотел к нему. Его.       — Никто никогда не хотел, — уже без улыбки сказал тот совсем другим, зрелым, голосом. — Сколько дев сгубили эти глупцы скорее себе на потеху, чем мне в жертву. И ни одна не хотела. Но что с тобою делать? Таких я не встречал. Неужели правда хочешь?       Минхо потянулся вперед, к загадочному лицу, чтобы снова слиться воедино в текучем, влажном поцелуе и наконец отдать себя всего. И рвение его было подобно инстинкту. Инстинкту самосохранения, ведь только с ним, в нем, он мог спасти себя от мира. Гнетущего, давящего, вечно неспокойного, будто в поиске чего-то очень важного, как потерянных ключей. Ключей от успокоения.       Они столкнулись лбами, парень положил обе руки Минхо на щеки, лицо его было темно, как река в ночи, и впервые заговорил, разомкнув губы:       — Ты хочешь уйти? — прозвучало в ушах, а не в сознании.       И Минхо понял все: о чем думал, что делал и чего на самом деле хотел.       Его как окатило ледяной водой, и он проснулся.       Минхо отпрянул, стянув руки с чужих плеч и впервые оглянулся кругом. Туман послушно сполз с берегов, обнажив деревья и кусты. Меж них бродило тепло жизни, нагретое костром, что они развели с парнями сегодня. Они ведь все еще ждали его. Чан и Хенджин никуда бы не поехали без него. Они о нем помнят, они о нем переживают, они его любят. Лежали его вещи, которые он, вроде как, собирался стирать по приезде домой. Он ведь еще собирался домой, в город, и думал, как пойдет в грязных джинсах! А чуть дальше смотрящих в разные стороны кед, разведя безвольные ноги, лежал он сам. Мертвенно синий, с побледневшим загаром, жалкий, как хромая собачка, с раскинутыми в стороны руками, будто подбитая птица, и кристальными глазами смотрящий в небо, но ничего не видящий. Над ним склонился Чан, сев подле на колени в самую грязь, и, направляя всю силу и рук и мысли в сильные ладони, вдавливал их в измазанную песком грудную клетку Минхо, что продавливалась так, будто была пластиковой, а он — куклой, не живым человеком. Живым он точно больше не был. По другую сторону от тела сидел Хенджин с блестящими глазами и щеками, стискивая его руку так, словно желал по ней отдать ему собственную жизнь, будто это чакра из мультика девяностых, что они смотрели с ним вместе после уроков, делая вид, что учатся, чтобы не получить нагоняй от бабушки.       В мультике это спасало. Но как бы крепко он не держал его за руку, все равно бы не помогло. Мультик кончился.       Влага заполнила глаза Минхо. Слезы смешались с дождем, пролившись по щекам, что уже ничего не чувствовали. Все расплывалось. Его жизнь тоже. Он никогда еще не видел смерть, и не думал, что первой будет его собственная.       — Я не хотел уходить, но так вышло, — заговорил парень с серьезностью старца. Лицо его было покойно и он больше не шутил. — Это случилось слишком быстро, чтобы я все осознал. Потом я много сожалел. И эту горечь я помню до сих пор. Горечь смерти оказалась хуже всех горестей жизни. Как бы и ты не пожалел. Подумай хорошенько. Ты мне нравишься, такой красивой жемчужины у меня еще не было, но… Да ты и сам все понимаешь.       Минхо не мог прекратить смотреть на себя же. На грудь, что поднималась и опускалась только из-за давящих на нее рук Чана, на спящее лицо, на грязь, всюду покрывающую его. И на землю, что слегка продавливалась под ним в форме тела, готовясь принять в себя. Он ведь этого хотел! Он так хотел сгнить в ней к чертям, став наконец чем-то полезным. И отчего не рад? И почему рыдает взахлеб, не отводя глаз от крушения собственной жизни?       — Ну что? Тянуть больше не могу. Есть вещи и мне не подвластные. Одно слово и быть по-твоему. Впервые в жизни я повинуюсь, а не мне.       — Нет, нет, нет, нет… — пластинка в голове заела, и он не мог вымолвить ничего иного, лишь зарываясь лицом в ладонях, чтобы больше не видеть развернувшейся на берегу картины.       Вместо неуместных слов и утешений парень окутал его холодом рук, укрыв от надвигающейся с берега волны боли. Он с лаской матери поглаживал его по волосам, унимая дрожь и растворяя в себе все проливающиеся из распухших глаз Минхо слезы.       Зачем ему нужны теперь эти истины, тайны мироздания, когда самой величайшей из них был он сам? Его вздымающаяся грудь, его вялотекущие моргания, его сбивчивый смех и разрозненные мысли. В них и была вся суть, весь мирской смысл. И разве есть он теперь в природе, такой прекрасной и могучей, если Минхо больше не сможет ею любоваться? И есть ли он в реке, если ему никогда не плавать в ней снова? А в земле, на которой ему не суждено больше лежать, любуясь безграничным небом?       Глубокий и великий смысл, что он придавал необъяснимому, сейчас был весь в руке, что Хенджин крепко сжимал.       Парень отнял его от себя, и, держа на расстоянии вытянутых рук, сказал:       — Мне жаль это говорить, но я надеюсь, что мы больше не увидимся. А если и увидимся, то когда-нибудь в другой жизни. Меня там будут звать так же, как и в этой, Хан Джисон. Запомни. Но сейчас иди, тебя там ждут.       Он легко притянул Минхо обратно и без лишних слов коснулся холодными губами вымокшего лба. И Минхо тут же лишился чувств.       Его глаза распахнулись снова уже сами собой, без его ведома. И без его же ведома из легких, вверх по горлу и прямо в рот, прыснула струя воды. Она пролилась ему на лицо и оголенную грудь, а Минхо сильно закашлялся, сотрясая кашлем округу не хуже грома и едва ли не пытаясь выплюнуть разодранные легкие.       — Боже, блять, Минхо!       На шею ему кинулся Хенджин. Он стискивал его в тепле рук и рыдал, бормоча что-то, кашляя вместе с Минхо и захлебываясь в рыданиях. Рядом сидел Чан, смотрящий в одну точку с пустым лицом.       — Господи, мы думали… ты… сидели, ты не возвращался, мы стали звать, а ты… И мы спустились к реке, а тут… И ты… так долго не приходил в себя… Я уже… Минхо! — проглатывая половину слов, говорил Хенджин. — Что …чилось?       Минхо все не мог прийти в себя и только кашлял, сбивчиво моргая и щурясь.       — Ты скорее всего сознание потерял. От резкого перепада давления. И нахер ты пьяный в воду полез?! — крикнул Чан.       — Зато теперь трезвый, — почти выплюнул он вместе с бронхом.       — Я тебе щас дам «зато»! — Чан бросился на него, но вместо удара, крепко обнял за мокрую талию.       Так за десять лет дружбы он не обнимал никогда.       На плече, на которое Чан уложил голову, Минхо почувствовал новые капли.       — Бан-щас-вам-дам-Чан, ну ты чо? — рассмеялся он сквозь кашель, хотя чувствовал, что сам плачет вместе с ними на его груди.       — Да ничо! Минхо, ты чуть не умер у нас на глазах! Ты нормальный вообще?       — По-моему больше нет.       Он смотрел на мир, такой же, как и жалкие полчаса назад: робкий свет припорашивал землю, просеиваясь сквозь плотные облака, как мука, в тумане дымилось влажное тепло, шумел затихающий дождь, кругом шептались деревья, дышала земля, на серой глади плясала рябь, а на дне продолжали бить ключи. Но сам Минхо больше прежним не был, потому что увидел то, что видеть ему было не должно, но необходимо, как ребенку научиться ходить или птице летать. Без этого он бы дальше не смог.       Минхо знал, что купаться пьяным — плохая идея. Но в этот ли раз?