О том, чего нет на свете

      – Я тебя только до лифта провожу, – «и обниму» не договаривает Джисон. Хотя очень этого хочет. Но, если откроет рот – опять скажет какой-то бред, и от красноты еще неделю не отмоется.       – Эй, – тянет Минхо и возмущенным голосом, и за влюбленную руку, намертво сцепленную с чужой. Крепче любого замка.       Со дна ночного неба солнце поднимает якорь, сброшенный тлеющими звездами. Ленное шарканье пыльных кроссовок разряжает вакуум рассветной тишины. Еще не трезвонят будильники, не гремят чайники, не сыплется кофе и не вырываются вздохи перед очередным бесконечным рабочим днем, когда они, обласканные лимонным рассветом, подходят к серой глыбе панельной девятиэтажки.       – Поднимись со мной.       – А если меня мать твоя увидит? Я ей не нравлюсь, по-моему. Нам же тогда п…       – Ну, вот когда увидит, тогда и будем решать, что делать, — рассекает Минхо слова Джисона. Как будто, если он их не озвучит — ничего и не случится. Детская наивность.       – Да какая разница от пары минут-то?       – Раз разницы никакой, то поднимись.       Джисон многозначительно молчит и вздыхает, позволяя Минхо тащить себя к железной двери подъезда, искрясь победоносной улыбкой. С ним он будто связан по рукам и ногам путами сна – слаб, глуп и совершенно беспомощен. Все понимает, а ничего не может.       Ну вот что с ним делать? И с упрямым Минхо, которому отказать сравнимо тому, что свернуть шею, и с нежным мелким сердцем, какой-то обыкновенной мышцей, которая так стучит, что у него гремит в ушах будто на голову валятся учебники, и бьет по юным ребрам не хуже последнего школьного хулигана с вечно незаправленной рубашкой и руками, вшитыми в карманы мятых брюк.       Он хочет уйти сейчас, не растягивать прощание, чтобы легче, чтобы не так болезненно, потому что еще пара минут и от его рёбер останутся одни кривые обломки, как те, что истлевают в земле не первое столетие.       В прощаниях ведь, как с пластырем, — действовать нужно быстро, иначе конец сердечной мышце. Джисон это знает. Но шаркает вслед за Минхо. Будто грузовичок на запачканной и затертой веревке за маленьким мальчиком.       Бренчат ключи в свободной руке Минхо, и такая же серая, как хмурый дом, дверь с щелчком впускает их в темное нутро подъезда, до которого пока не добрались с каждой минутой все пуще наглеющие рассветные лучи.       Громкий хлопок, трепет железного листа, липкий щелчок магнитов. Путь к отступлению отрезан. Ребра саднят, и среди шороха подошв о пыльный пол слышится вафельный хруст, а Минхо все тащит Джисона за собой, улыбаясь одними нахальными губами и будто получая удовольствие от чужой щемящей боли.       – Какая же глупость… – бубнит Джисон, но его прекрасно слышат.       – Глупость? А ты у нас очень умный что ли? Давай в твой дневник посмотрим? – смеется Минхо, колыша мерное сопение подъезда. И, не вкладывая в слова того, что они действительно значат, говорит высоким голосом: – По-моему, мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро.       Джисону нечего возразить. Им ведь всего пятнадцать.       – Звучит подозрительно мудро для молодых, – все-таки находит он нужные слова в каше из мыслей, в которой виноват Минхо.       – Ой, много ты в мудростях понимаешь.       Нестерпимо хочется продлить время вместе, но они до того устали, что молча и единогласно выбирают лифт, шаркая в его сторону. Пахнет пока только залежавшейся пылью, но запертый в стенах воздух томится в предвкушении стройных змеек кофейных запахов, что вот-вот потянутся из квартир, щекоча пазухи горечью и вероломно вклинившимся холодом мятной зубной пасты.       И он понимает что это глупость, ради каких-то пары минут подниматься, рисковать, ведь они увидятся еще не раз, скорее всего уже завтра, но шатко идет к лифту, утягиваемый милой рукой и объятиями, что должны будут окутать его самого и сердце-марафонца на лестничной площадке пятого этажа.       Ему не хватило целых четырех дней. Будет мало и вечности?       Идет Джисон нехотя, чувствуя, как с каждым шагом сердце проваливается все ниже, будто на пятом этаже его ждет математичка с контрольной работой по алгебре, к которой он, разумеется, не готов и с которой выйдет расстроенным и выпотрошенным до самых костей. Но его влечет и толкает ветер, стихия в груди — первобытная, беспокойная, тревожащая дрожью чресла и закручивающая в ураган мозги. Те самые ветры, что вдохнул в него через бесчисленные поцелуи Минхо — беззаботный, похожий на дурной вихрь, гоняющий листья по дворам забавы ради, кидая их в лица прохожим и хохоча.       Минхо нажимает на кнопку вызова лифта и он, разбуженный в такую рань, недовольно дребезжит в шахте, против воли спускаясь с последнего этажа. Ворчливое громыхание старой, прожженной насквозь кабины приближается, как шарканье полупроснувшегося человека, потревоженного стуком в дверь. Минхо шумно зевает, и бессовестно роняет растрепанную голову на Джисоново плечо, перекошенное от ношения тяжелого рюкзака.       – Устал? – спрашивает он неразборчиво, зарываясь сухими губами в едва ли не начинающую сопеть макушку.       В ответ мычание, которое мычит «нет». Джисон понимает, что «да».       Лифт останавливается на первом этаже с громыхающим кашлем — такому старику, как он, спускаться уже нелегко. Он весь сотрясается и, дребезжа, раздвигает серые створки, продолжая заходиться душащим громом кашля. Из серой кабины на Минхо с Джисоном вываливается недовольная дрожь белесого света.       Они заходят внутрь, лифт заметно продавливается и снова ворчит — вредный старикан. Весь он испещрен понятными, но не имеющими никакого смысла надписями. Но Джисон, каждый раз заходя в этот лифт, бестолково пытается вникнуть в суть, которой, ему кажется, нет совсем. Не понимая, что суть, — в жадном желании людей задержаться в мире хотя бы грязными царапинами внутри кабины лифта, гремящей и новоровящей свалиться в шахту от старческой усталости. Человек до того не хочет умирать, что готов стать даже парой мерзких слов, начерканных маркером, или пятном от дешевой сигареты.       Минхо нажимает на залипающую кнопку пятого этажа. Грузная туша лифта трогается. Едут они в тишине, не расстегивая замка рук.       До пятого доезжают быстро. Они сходят с ребристого пола лифта, прямо как чипсы, что они едят на совместных редких ночевках, на бетонный и пыльный. Клочок лестничной клетки, отделенный от квартир узким коридором, задымлен серым светом, льющимся сквозь израненные дождевыми разводами окна балкона подъезда. Дымка света обернула их пуховым одеялом, чтобы отогреть после морозной улицы.       Джисон на миг прикрывает глаза и растворяется. В объятиях света, в мягком тепле и в концентрированном чувстве, превышающем все нормы содержания в организме. Даже безжизненными кончиками волос он чувствует: в нем так много этого прежде знакомого, как угодно только не лично, чувства, что он весь сплетен и неумело сшит из него, он теперь и есть оно — буйное, задымляющее голову, кисло-сладкое. Оно в его неровном дыхании, в пульсации голубеющих с небом крепких вен, в бурлении переваренных эмоций в желудке, в горячей сгущающейся дымке внизу живота, в рваном сокращении красной сердечной мышцы, что трещит под ребрами.       Но ему не дает окончательно забыться сцепленная с чужой рука, что надежным тросом тянет вперед, к коридору и квартирам. А он уже так глубоко в этом ощущении близости к потерянному раю, по самые проколотые розовые мочки, что все его естество противится двигаться и отдаляться от блаженства, ради которого он, может быть, и жил все эти утомительные пятнадцать лет. Джисон в знак протеста дергает сцепку рук на себя и толкает Минхо в плечо, отправляя в развороте к белой стене, одетой в высокую зеленую юбку.       Минхо смеется и смотрит в самые глаза.       – Не пущу.       – А да? – откровенно издевается он. Знает, что все позволено... – А как же: «а если нас мама твоя запалит?» – голосом мужчин из пафосных боевиков дразнит Минхо.       – Сам меня сюда притащил, сам и думай.       Минхо смотрит росчерком глаз так же прямо, играет. Щеки малиновые, еще не отошедшие от кусачей прохлады, которые хочется укутать в собственных ладонях, да сохранить, как редкий цветок – до того Минхо идет возбужденная припухлость. Губы барбарисовые, липкие, так и тянет лизнуть – проверить сладкие ли. Ну почему Джисон так любит леденцы?! Маленькая рука все еще сомкнута с чужой, и все нутро так и щемит, как хочется стиснуть костяшки, аж до хруста. Джисон чуть ли не извивается от горящего под тающим на коже лимонным светом наглеца. Даже их уже неприличной близости мало, не хватит и вместить всего Минхо в себя, слившись с ним окончательно на успокоение хлипкой мышцы в груди, и красным буйным щекам, и непроизвольно сжимающейся руке. А Минхо, как чувствует Джисоновы метания, раскидывает лезущие ему в глаза волосы, специально едва касаясь ушей.       Неужели это нормально? По всем симптомам у Джисона жар, лихорадка, тахикардия и, скорее всего, что-то психическое. И это не нормально.       Минхо слизывает липкий сахар с губ.       Джисон не выдерживает муки и тянется вперед, как пчела на мед. И прилипает. Он слизывает с губ Минхо медовое солнце и глотает остервенело и ревностно – чтобы на всю зиму хватило. Они едят солнце с лиц друг друга, цепляя особо капризные капли лучей языком, посасывая губы, чтобы вытянуть из них все тепло, нагло просачиваясь во рты языками, чтобы умыкнуть уже слизанные другим частицы.       Отпустить приходится из-за усталости и онемения.       Джисон вытирает тыльной стороной руки слюну, что канатной дорогой тянется надо рвом от его рта к Минхо. Губы налиты кровью, как перезревшие плоды — соком. Неаккуратно тронешь — утонешь в нем. А на шее багровеют неровные следы.       – Ты только засосы замаскируй, – стараясь не робеть (перед Минхо что угодно, но не робость!), говорит Джисон. – Не сдавай меня.              – Нет, ты что! Сейчас влечу в квартиру и разбужу мать криком: «мам, смотри какие мне Джисон засосы оставил!» – по-кошачьи смеется Минхо. – Ну, конечно, замаскирую. Водолазку надену.       – В июне?       – А что ты еще предлагаешь? Сказать ей, где я реально был все четыре дня и что делал?       – Только если ты хочешь, чтобы ее хватил сердечный приступ, – и он предлагает: – У сестры тональник стащи.       – Ага щас. Если я это сделаю, ты меня точно больше не увидишь. Уж лучше мать, чем эта.       Джисон усмехается. И тяжелая от мыслей и критического недостатка сна голова падает Минхо на плечо – стоять крайне неудобно, но до реберных колик приятно.       – Пять минут? – Бубнит он в ткань футболки. Минхо лишь кивает.       Они стоят не шелохнувшись все пятнадцать.       – Время истекло. – подает барахлящий голос Минхо, приглаживая торчок Джисоновых крашеных волос.       – Ага.       И никто не отстраняется даже на миллиметр.       – Вцепился в меня так, будто кто-то отнимает.       – Мать твоя.       – Никто меня не отнимет. Твой я, твой, – смеется Минхо и коготками треплет чужие волосы, что до того прилично пригладил.       Джисон не может сдвинуться с места, будто едва проснулся на самом интересном месте сновидения. Готов брыкаться и зажмуривать глаза до многоточий мушек – ему нужно еще каких-то пять минуточек.       Сон, может, и не касался головы Джисона этой ночью, но утро для него столь же мучительно, как и для тех, кому нужно рано подниматься и тащиться по делам, несмотря на всю силу нехотения. Его сладкий сон тоже должен оборваться. И, как бы он не жмурил глаза, он уже проснулся.       Джисон поднимает вновь растрепанную голову. Минхо смотрит ласково, понимающе, и кладет ладошку Джисону на пухлую щеку, поглаживая большим бархатным пальцем.       – Еще сотня таких утр будет, – утешает он, по-матерински баюкая голосом.       Через коридор и будто декоративные стены горланит чей-то будильник. Пора вставать.       Джисон выходит на улицу – небо залито приливной голубой волной. За коробкой девятиэтажки разлился морской купол. Уже совсем светло. Горизонт возбужденно порозовел. Все еще по-ночному морозно, но рассвет греет Джисона далеко не прозрачными лучами, а призрачным ощущением замка переплетенных расческой пальцев, поцелуев в нос и веки, тисками объятьев и тихим смехом, что он только-только пил с искусанных губ, будто неделями блуждал по пустыне без единой капли во рту. Улыбка шире некуда.       Кругом тишина. Лишь деревья одни шумят. Еще не выключенные уличные фонари сверкают белым светом вместо скрывшихся звезд на фоне стремительно лазуреющего неба. Лениво и несмело луч возникает за лучом, как человек поднимается с постели. Лимонный блеск лезет в глаза и капает кислинкой на язык и Джисон жмурятся. На краях травяных, качающихся волн пенится утренний туман. В нем набухают крупные кристаллы росы — природа плачет от их разлуки вместо него.       Он идет домой по городу, пускай и с чувством низвержения из того самого Рая, но довольным – надеется попасть туда снова. Утренняя прохлада, как мама, стаскивает с заспанного него теплое одеяло, давая свежести пробежаться мурашками по ногам, рукам и животу, подставленному под холод задравшейся футболкой. Чувствует — замерз и, судя по всему, протрезвел. Накатывающая с приливной волной небес усталость дает о себе знать и в головной давящей боли Джисон чувствует всю тяжесть прошедших дней.       Перед невидящими, затянутыми дымкой из отголосков чужого милого лица глазами пробегают аллеи, дома, гаражи. Он едва не пропускает собственный дом.       Джисон вваливается в пахнущий маминым жарко́е и старыми духами коридор, от усталости чуть не свозя обувницу. Гремит скидываемыми неизвестно в какой угол кроссовками и по памяти идет к себе, игнорируя гигиену. Даже не столько из-за лени и мечте о мягкой прохладе подушки, а оттого, что не хочет смывать с себя ни те дни, ни их привкус. Слишком важно сохранить хотя бы какую-то часть.       – Ты совсем обнаглел? Время видел? Тебе лет помнишь сколько? – сыплются на Джисона вопросы один за другим, когда перед дверью в его комнату возникает сонная, но уже взбешенная мама в одной ночнушке.       – Я спать, давай побеседуем потом?       – Я тебе такую беседу устрою, паршивец! Только на глаза мне попадись!       Он отодвигает ее, вместе с ее возмущением одной рукой, проходя к себе и тут же падая в одежде на кровать.       Джисон прикрывает глаза и тут же засыпает, сбрасывая с тела усталость прошлых дней, чтобы во сне скоротать время до их следующего не первого и не последнего утра.