Рождение Ви

Шум высоких сосен окружающего леса смешивался со звоном одинокого колокола небольшой церквушки посреди поляны, возвещая о начале нового дня в этой обители спокойствия. В прочем, так начинался каждый день в небольшом пригородном районе Чикаго, где из жителей были только местные старожилы и дачники, приезжающие, в лучшем случае, на пару месяцев в летний сезон, чтобы подстричь обросший травой за время их отсутствия газон и прочистить окна дома от пыли. Редко какая молодая семья с детьми заселится здесь, дабы "отдохнуть от городской суеты", но больше пяти лет, как правило, никто тут не оставался. Единственное, что из года в год оставалось неизменным – одинокостоящая в окружении леса церковь, похожая своим готическим стилем на те, что ещё в средневековье служили пристанищем для инквизиторов. Однако, никто точно не знает, как долго она находится там, да и все, кто мог знать – давно уже умерли своей смертью от старости и захоронены на скромном кладбище при той же самой церкви. Но раз есть церковь, должны быть и служители, верно? У них ведь точно можно было узнать побольше об этом загадочном месте? И да, в церквушке действительно кто-то был: её единственный служитель, верный страж и хранитель. Но никто бы точно не хотел заговорить с этой монахиней. Почему? Среди местных ходили ужасающие слухи о змеях, обитающих в стенах церкви и мгновенно отравляющих всех пришедших туда на исповедь или утреннюю молитву. О самой же монашке говорили не более лестные вещи: здесь верили, что чуть ли не ведьма до сих пор приглядывает за святыней, а её комнаты уже давно стали обителью демонических существ. На деле, ка правило, люди просто боялись змей, которые держались там в качестве домашних любимцев и компаньонов. Они зачастую довольно настороженно относились к гостям, в попытках отогнать нежелательных личностей от святого алтаря, ведь подойти к нему было позволено далеко не каждому. В основном у него находилась только сама монахиня, а если быть точнее – монах. Потомственный смотритель этой церкви не мог отступить от традиций предков, поэтому не состригал своих длинных и черных, как смоль, волос, а также носил рясу, принадлежавшую однажды его матери, из-за чего те немногие, кто его видел, несомненно сначала могли принять его за молодую монашку. От того и имя такое. Настоящего же имени никто не знал, ведь при постриге церковного имени незаконнорождённому ребёнку не дали, а в рукописях всегда стояла кроткая подпись фиолетовыми чернилами "Пресвятой В., слуга божий, покорный и страстный" Сам же монах действительно фигурой на статного юношу не смахивал: длинные стройные ноги, выглядывающие из-под рясы, зачастую даже слишком, казалось бы, вульгарно для кого-то его профессии, плавно продолжались в округлые бёдра, ловко подчёркнутые волнами атласной ткани церковного одеяния, тонкая талия, тонкая настолько, что взрослый мужчина спокойно мог бы обернуть её в кольцо одной рукой, изящные угловатые плечи и нежные, как самый дорогой фиолетовый шёлк, ключицы и шея, скрытые от лишних глаз непрметным слоем белой ткани воротника. Питались монахи скромно, оттого и статной фигуры в них быть не могло, но вот что поддерживало ту величественность и чистейшее благородие в движениях тонких рук этого молодого человека – остаётся загадкой. Но даже при своих не очень внушительных размерах и в таком наряде удавалось ему выглядеть без доли сомнения мужественно, величественно и, от части, игриво-устрашающе. От того многие, кто однажды говорил с ним, редко возвращались обратно. Только какая-то добрая женщина в возрасте, знавшая однажды его мать, приносила ему свежего хлеба и молока, расчёсывала тёмные локоны после вечерней службы, да и вообще практически заменяла ему всю семью, которой загадочный В. практически так и не застал в живых. Эта женщина была единственной, кого не только впускали, но и очень любили змеи, и именно она посвятила ещё маленького мальчика в тонкости служения в этой церкви, познакомила с религией и вдохновила продолжить семейное дело. С тех пор он и живёт здесь, доверяя только тем, кого заботливо выбирали верные змеи. Возможно, поэтому по нраву В. вырос холодным и закрытым от окружающего мира, но до конца верный своим идеалам и тем, кто способен искренне полюбить его, невзирая на образ жизни и исповедываемую веру. Стоило лишь отдать немного ласки и тепла, как эта устрашающая змея сама бы сползла на колени, аккуратно треща погремушкой хвоста, скрутилась бы на них и уснула спокойным сном, понимая, что этот мир не так уж опасен и в нём можно доверить кому-то безопасность своего безмятежного сна. Но таких людей в его жизни, к превеликому сожалению, было ничтожно мало, так что спокойствия его вознесенная душа не ведала и по сей день. А почему же такую большую роль в этой церкви играют змеи, которые считаются священными животными и охраняют покои святыни с семьёй В. уже не первое поколение? Не такая уж и обычная эта церквушка, как могло бы показаться на первый взгляд. Конечно, никаких ведьм и демонов там нет, но что-то определённо скрыто от любопытных людских глаз. Въездные ворота городка со скрипом отворились, пропуская внутрь машину очередного приезжего. По документам некий Л. Боксмен прошёл проверку, проезжая дальше. Прохожие с неподдельным любопытством провожали взглядом драндулет, который с трудом язык поворачивался назвать автомобилем. Это, скорее, было похоже на робота из научно-фантастического фильма, нежели на голубой Миникупер, коим это было когда-то. А направлялась машина налегке к небольшому домишке, о котором уже давно ходили слухи, мол, преобрёл его владелец какой-то крупной компании, очередной чудак, ищущий покоя в этой глуши. Интересно и то, что здание за считанные дни было полностью переделано: теперь оно очень выделялось на фоне остальных на улице, напоминая железную коробку, как раз под стать автомобилю и его владельцу. Стараясь не особо привлекать внимания, немногочисленные жители как бы случайно петляли возле строения, ставшего уже местной достопримечательностью. Но у них не особо это получилось, так что только что покинувший машину мужчина демонстративно громко хлопнул дверью и поздоровался со всеми, показывая свою осведомлённость о происходящем. Кто-то сразу же ушёл, а кто-то из соседей всё-таки начал разговор с прибывшим, но долго его вести не получилось: спустя некоторое время подъехал грузовик с вещами и мебелью, готовый к разгрузке. Пока всё заносили в дом, детишки кого-то из дачников всё ещё разглядывали постояльца из кустов, ибо его внешность была необычной даже для привыкшего к подобному горожанина, не говоря уже про обитателей подобных местечек. Среднего, возможно, даже немного ниже среднего роста пухлый мужчина. Не то чтобы сильно полный, но каждый раз, когда он садился в свою машину, она с жалобным скрипом немного проседала, после чего задорно подскакивала обратно, готовая к новой поездке. В его наряде не было ничего особо примечательного: строгие, но просторные брюки цвета дубовой коры, туго перетянутые на округлом животе широким ремнём с большой блестящей пряжкой, белая рубашка, преобретшая от постоянного взаимодействия с металлом некий грязно-розовый оттенок. Воротник был расстегнут на несколько верхних пуговиц, а рукава подвёрнуты, благодаря чему его отчасти даже брутальный образ дополнялся, демонстрируя то, что несмотря на лишний вес, благодаря постоянной работе его тело оставалось в прекрасном состоянии. Было видно, что это далеко не выходная одежда, а больше рабочая, но по ней сразу можно было понять, что городской трудяга приехал отдохнуть прямиком после рабочего дня. Что же в нём так привлекло внимание жителей? В первую очередь, конечно, лицо: исключая тот факт, что на левую его сторону спадал ярко-зелёный зачёс редких, но пышных волос, от одной пухой щеки до другой распростёрлась лучезарная улыбка, состоящая из острых, как наконечники стрел дорогого арбалета, белых зубов, не способных скрыться за выразительными изгибами мягких губ. Немного выше, на правой стороне лица, расположился имплант, полностью покрывавший эту часть лица и затылок, делая его самого похожим на одно из своих многочисленных изобретений. Заменой глаза стало большое ярко-красное подобие линзы, которая, кстати говоря, помогала ему видеть мир не хуже, чем живым глазом. А во-вторых, рука, которая, скорее всего, во время одного из неудачных экспериментов приобрела вид, напоминавший больше куриную лапку, покрытую обильным слоем белого оперения. Иными словами, глазу действительно было за что зацепиться, а каждая деталь в нём выдавала издержки профессии. Тем временем уже начинало вечереть. Время близилось к осени, но всё окружение ещё дышало остатками летней свежести: сочная зелёная листва навевала чувства спокойствия и защищённости, надежды на тёплое и светлое будущее, как в детстве. Боксмен действительно чувствовал себя здесь маленьким ребёнком, приехавшим к бабушке на каникулы. Он зачарованно смотрел вдаль, на пригорок, где расположился небольшой лесок и виднелись острые верхушки башен старой церкви, наслаждаясь видом. Разгрузив все вещи, он просто стоял, вдыхая полной грудью потоки свежего ветра, приносящие с собой ароматы такие живые и настоящие. Это место будто будило в нём ту дикую энергию, о существовании которой он даже не догадывался. Хотелось выбежать в поле и лететь по нему вместе с ветром, пока ноги не отвалятся и тело не рухнет на длинную холодную траву без сил двигаться дальше. Пока он размышлял об этом, сам не заметил, как остановился взглядом на той самой церкви вдалеке. Даже тот небольшой кусок здания, видневшийся с подножья, заинтересовал его своей архитектурой. Здания подобного плана уже давно были своего рода историческим достоянием, так что увидеть такое своими глазами – большая удача. Задумавшись об этом, учёный решил, что перспектива прогуляться до занимательной постройки и выпустить лишнюю энергию выглядит довольно притягательно. В это время в церкви уже отзвенели последние вечерние колокола, а последняя молитва была завершена, поэтому умиротворённый монах при свете одинокой свечи кормил своих змей в углу залы на втором этаже, предназначавшейся именно для них, как и всегда после завершения долгого дня. Конечно, сама церковь открыта для посещения и исповедей ещё до самой ночи, но В. привык, что посетителей здесь не бывает, да и добрая женщина сегодня не предупредила о визите, как она делает это обычно, так что для него этот день официально подходил к концу. Поговорить в городе было особо не с кем, так что часто по вечерам он вёл монолог со своими змеями, в безумно умных и понимающих глазах которых находил ответы на сложные вопросы и успокоение. Так и сегодня он упорно что-то доказывал одной из своих любимиц, пока не был довольно грубо прерван небрежным, казалось, даже боязливым стуком во входную дверь. Каждый удар эхом раздавался среди высоких потолков и тонких переливов витражей, так что даже на втором этаже всё было прекрасно слышно. После недолгой паузы, снизу послышался растерянный мужской голос, а после его протяжный вопль, очевидно, ставший реакцией на кучу змей, встретивших его на входе. Злорадно хихикнув, монах поспешил спуститься вниз, предвкушая беседу с очередным несчастным, которого до полусмерти напугали и "чуть не съели" эти милые создания. Коблуки высоких белых сапог застучали вниз по ступенькам лестницы, характерным эхом оседая в стенах просторного помещения, но в один момент резко остановились, прервавшись на полпути. Каково было удивление В., когда на пороге церкви он обнаружил не злого и покусанного мужика из городка, а совершенно незнакомое лицо, мило хихикавшее на полу, обвитое десятками змей, любовно трясущими возле него погремушечками, заключая в крепкие приветственные объятия. Из состояния шока его вывел звонкий голос с лёгкой хрепотцой: – Извините за крик, они сбили меня с ног... Всегда тут у вас так?.. – попытки выпутаться из клубка змей оказались неудачными, так что Боксмен просто пытался встать, не задев никого из прилипших к нему. Стараясь не показывать своего ошеломления ещё сильнее, монашка выдал первое, что пришло ему в голову: –Ты как сюда проник, грешник?! – он изо всех сил пытался скрыть растерянность, встав перед гостем максимально угрожающе, но неловкая попытка найти руками перила, пока взгляд направлен на аппонента, сдавала его с потрохами. – Ну тут вроде как дверь открытая, обычно в такие входят, – незамедлительно ответил тот без доли сомнения в своих словах. В зале повисло неловкое молчание, в котором погремушечки на хвостах змей прекрасно заменяли стрекот сверчков. В. ненадолго умолк, ни то ошарашенный наивностью пришедшего, ни то оценивающий его низкий рост, из-за которого учёному приходилось задирать голову, чтобы смотреть в глаза собеседнику. Смотря свысока, он и сам нервно бегал взглядом от его больших и довольных глаз, выражающих абсолютное непонимание происходящего, до глаз змей, мимикой лица как бы прося их объяснить такое своё поведение. Но, не дождавшись ни от кого из них ответа, монах лишь пренебрежительно цикнул, и высокомерно отвернулся, пройдя пару метров по алтарным ступеням, усевшись на них и скрестив ноги. Таким образом он ненароком оказался на том месте, куда обычно ставят ценные реликвии для поклонения, оставив растерянного учёного внизу, заставив его поднять голову ещё сильнее. – Ты вероломно вторгся на территорию здешней святыни. Под твоими грешными ногами земля, по которой ходил сам Господь. Прояви хоть каплю уважения и пади ниц, – оттараторил монахиня заученную фразу. Хоть ни один мускул его лица не дрогнул, выказывая всё такую же гримасу холода и отвращения, его душа ликовала от того факта, что ему наконец удалось сказать это вслух. Он не учёл только одного – кому именно он это говорил. Бокс хоть и был человеком при делах и далеко не глупым, но таких языковых тонкостей уж точно не знал, да и уроки языковой грамотности всегда прогуливал в школьной лаборатории, едва ли научившись читать научные статьи. – Я дико извиняюсь, правда, но что вы имеете в виду? – он смущённо хихикал, боясь разгневать того, кто и так уже довольно явно заявил о своём верховенстве здесь. Однако, вопреки его опасениям, реакция была совершенно другой: не в силах усидеть на месте, В. вальяжно встал и медленно отбивая коблуками ритм шагов по глянцевому полу, вплотную приблизился к нему, сделав последний удар ногой настолько оглушительным, что откуда-то из темных сводов высокого потолка на землю упали несколько камешков, нагнулся к его уху и кротко, но чётко прошептал: – На колени. Как по щелчку пальцев, змеи мгновенно покинули поверхность его тела, почувствовав, что их работа здесь закончена и настало время отдать жертву хозяину, и, в очередной раз сбитый с ног их движением, Боксмен сам не заметил, как уже стоял на коленях. Поднимать взгляд было страшно, но выбора у учёного не было, ведь через пару секунд его подбородок был уже насильно приподнят изящным белым сапогом. Вид открывался поразительный: оголённые колени и часть продолжения ноги выглядывали из-под игриво приподнятой рясы монаха, который с крайне самоуверенной улыбкой смотрел вниз, закусив кончик пальца свободной руки зубами. Только сейчас, в свете проникающих в узкие церковные окна закатных лучей, его лицо удалось рассмотреть получше. Лиловая кожа мягко поблёскивала на свету, пышным ресницам не удавалось скрыть глаз, блестящих огнём неведомого желания, пронизывающего его тело от макушки головы в темном платке, до самых ног, а нижнюю часть лица пересекала довольная и властная улыбка, полная таких же блестящих белых клыков, два из которых, однако, выделялись сильнее остальных, давая понять, что перед вами самый что ни на есть потомственный чистокровный повелитель змей и заклинатель первородного греха. Вот оно – лицо страсти в чистейшем своём обличии, сейчас надменно и с таким удовольствием смотревшее на Бокса, смиренно стоявшего перед ним на коленях. По своей натуре обычно мужчина не стал бы церемониться, будь то ребёнок, старик или церковный служитель: ударил бы по лицу без разбору. Но сейчас, стоял, будто прикованный к земле и околдованный происходящим, и смотрел, не в силах оторваться и сделать даже малейшего движения. Опустив ногу, стараясь изобразить брезгливость, В. вернулся на своё место, оставив покрасневшего аппонента в ещё большем сметении, и продолжая разговор: – Другое дело. Так почему же, скажи мне, ты явился сюда, грешный? – Я.. а, это..,– после такого он не мог просто признать, что проходил мимо и зашёл исключительно из интереса, – помолиться пришёл. – Помолиться? – в голосе монашки звучала искренняя насмешка. – Да, – уверенно отвечал второй, усиленно пытаясь фокусироваться на глазах собеседника, не опуская голову ниже. – И о чём же такой как ты может хотеть помолиться? – он довольно прищурился и заулыбался ещё шире, кокетливо вытянув тонкий указательный палец, приставляя его к щеке, ожидая уличить учёного во лжи и поставить в тупик. – О счастье в личной жизни! – не растерялся тот, почти выкрикнув это в лицо святому. Однако, после этих слов зал вновь погрузился в тяжёлую и вязкую тишину. Боксмен помутнел в лице, опустил глаза и постарался отвернуться: он, судя по всему, действительно сказал что-то слишком личное и задевающее его чувства. Ни на шутку удивлённый В. же выпрямился, будто лягушка, готовая вот-вот совершить прыжок, прижав руки к груди, скрывая сбитое сердцебиение, разрывавшее его грудную клетку. "Наконец, неужели я должался момента истины!", – проносилось в его голове, хоть лицо его по прежнему не выражало ни одной эмоции. Обеспокоенный тем, что собеседник больше не смотрит на него, он вновь подошёл к нему и наклонился, говоря уже обычным строгим голосом, пытаясь сдержать улыбку: – Твои молитвы не будут услышаны, жалкий человечишка. Бога нет дома, он уехал в Вегас. Если это всё, чего твоя бедная душонка тут ищет – можешь вставать и проваливать отсюда. – И... Нет абсолютно никаких других вариантов? – с тревогой в дрожащем голосе спросил Боксмен, которому сейчас меньше всего хотелось уходить, растоптанным и униженным. – Ну... Решение есть всегда, а уныние – смертный грех. Вполне возможно, что я знаю того, кто может тебе помочь, – он скрестил изящные руки за спиной, ехидно пощурившись и вновь заулыбавшись, игриво похаживая из стороны в сторону по немного пыльному, но по-прежнему блестящему полу. – Так отведи же меня к- – его возмущение остановила длинная ладошка, приставленная к губам так, что ни одно слово бы не проскочило через вереницу обрамлённых тонкой тканью белой перчатки длинных пальцев. – Тссс, какой ты нетерпеливый. Выходцев грешного стада видно издалека, твоей душе никогда не очиститься от позора своего происхождения. Кто сказал, что я возьму и просто так помогу решить все твои проблемы? Я слуга божий, а не твой, – он нарочно пытался поддеть другого, чтобы вывести на эмоции. – Прошу извинить меня, – неловко пробормотал Боксмен, вновь отводя взгляд. Монашка звонко рассмеялся, сотрясая переливами своего голоса хрустальную люстру, венчавшую окончание лестницы. – Просто прелестно! Впервые вижу такого жалкого грешника! Ты насмешил меня, но вряд-ли мы здесь для этого. Я, так и быть, могу исполнить твою бесчетсную греховную просьбу, если ты ооочень хорошо об этом попросишь, – после этих слов он ткнул пальцем по кончику носа учёного, окончательно отходя от его лица, зашагав в развалочку вглубь коридора обратно к алтарю, скрестив руки за спиной. – А можно мне сперва задать нескромный вопрос? – Боксмен же больше совершенно не чувствовал обиды или унижения после произошедшего, а изо всех сил пытался сосредоточиться на чём-то кроме фигуры служителя церкви. – Ты слишком много просишь даже для настолько глупого грешника. Но я сегодня в добром расположении духа, бог милостив к тебе, задавай свой вопрос. – На Вас женские одежды, хотя я абсолютно уверен, что Вы мужчина... Почему? – он запнулся, пытаясь задать этот вопрос с серьёзным лицом, но в итоге лишь сильно покраснел, и опустил голову, неловко рассмеявшись. "Попался" – Ликовал про себя В. По его лицу поползла тонкая ехидная ухмылка. –Ты пришёл помолиться, даже не зная, кому молишься. Никогда не встречал такого невежества. Но раз уж ты уже здесь, моим долгом будет посвятить тебя в мою веру – единственную и прекрасную. Это место – истинный храм грехопадения, построенный на том самом месте, откуда однажды выполз демон-змей, открыв первым людям настоящий лик наслаждения, прелесть их тела, возможность страстно любить, ощущать, краснеть и воспевать в своих голосах оду блаженству. В каждой змее здесь живёт частичка души змея-прородителя, а я – прямой его потомок, хранитель этого места и этой тайны, предназначенной только для действительно достойных! У искушения нет пола, соблазн не делится на мужской и женский, а границ для страсти нет в одежде. Я – лик истины, и мне не нужно вписываться в человеческие нормы, – он выдержал небольшую паузу, после чего развернулся, обнажив в улыбке все клыки и уголки дёсен, – но если тебя настолько смущает моё убранство, я мог бы великодушно снять его. – Элегантным движением его пальцы поползли по ноге, захватывая с собой подол робы, складывая его в десятки тонких складок и оголяя резинки чулков. Теперь идея о том, что с ним действительно заигрывает монахиня, не казалась Боксу его собственной выдумкой, а даже более того – он был уверен в этом. Его щёки разгорячились настолько, что, казалось, пар вот-вот повалит из несуществующих ушей. Прерывая победное ликование В., он торопливо выговорил, отрицательно махая руками: – Это вовсе не обязательно! Я чувствую себя вполне комфортно! Касательно просьбы, да, чего именно Вы хотите взамен за помощь? – Ах, да, это. Как я уже сказал, мои услуги не обойдутся тебе дёшево. – Но у меня не так уж много денег... Моя компания медленно разоряется, поэтому я и приехал сюда в поисках новых идей. – А кто говорит о деньгах? Ты настолько мелочен и глуп, что не знаешь о другого рода ценностях? Мне ни к чему эти мирские богатства, ведь я могу забрать у тебя куда большее. – Я правда не понимаю... Вы хотите убить меня? – он обеспокоенно сглотнул ком, подкативший к горлу. – Грешник! Глупый, наивный грешник, как же ты мне нравишься! – он вновь залился звонким смехом, оставив вопрос собеседника без ответа, – позволь мне кое-что проверить... Он вновь вплотную приблизился к по-прежнему сидящему на холодном полу аппоненту, обхватив его подбородок и часть шеи руками, притаскивая таким образом к себе и заключая в страстном поцелуе. От неожиданности Боксмен чуть снова не свалился на пол, но силой удержался, чтобы не упасть в грязь лицом ещё сильнее. Невзирая на всё произошедшее, он был даже польщён таким действием монаха, ведь для него это был первый в жизни поцелуй. Пробившись холодным языком сквось стенку зубов, загадочный В. начал плавно водить им по тёплым и влажным дёснам партнёра, будто что-то прощупывая, и, наконец найдя второй язык, напористо вытащил его наружу, не оставляя учёному возможности сопротивляться. Если бы он этого не сделал, Бокс бы, наверняка задохнулся, ведь совершенно не собирался отталкивать святейшего, даже когда в глазах потемнело от недостатка кислорода. И пока он пытался перевести дыхание и осознать всю реальность происходящего, неожиданно почувствовал резкую колющую боль в области единственной оставшейся ладони. Указательного пальца, если быть точнее. Он невольно поморщил лицо от внезапного прилива неприятных ощущений, но очень быстро сменил выражение, заметив то, что происходило перед ним: сняв маску гордыни, напротив него точно так же на коленях сидел монах, прикрывший глаза и сосредоточенно поглощавший жидкость, вытекающую из раны, не давая ни одной бесценной капле упасть на пол. Уголок задравшейся рясы открывал мягкую и блестящую часть ноги настолько далеко, что виднелась часть трусиков, по которой можно было сказать, что слуга божий одет в довольно нескромное чёрное кружевное бельё. Смущённый до крайней своей степени Бокс бегал глазами то до той аппетитной части монашки, то обратно на свою руку, где, нежно обхватив его запястье, тот корпел над кровью, неторопливо то обволакивая палец языком, то полностью обхватывая его тонкими губами, погружая глубоко в рот, температура которого сложно передавалась простым описанием. Теперь он не чувствовал, что В. может снова укусить его. Наоборот, помимо объяснимого возбуждения, он ощущал чувство небывалой защищённости и ласки в каждом его движении. Это заставляло его впервые за долгое время почувствовать себя живым и счастливым. Но как только кровь перестала идти, монашка отпустил руку доктора, оставляя на пальце тонкую дорожку слюны и игриво облизываясь. – Если ты прекратишь так нагло изучать моё исподнее, мы можем продолжить. – Продолжить что? – Боксмену было очень сложно вернуться обратно в реальность после такого. – Обсуждение нашего договора, – строго отрезал В., – как я и думал, несмотря на всю свою греховность, ты до сих пор девственник. Неужели, ты действительно пришёл помолиться из-за этого? Боксмен лишь расстроено опустил голову, оставив его вопрос без ответа. Прекрасно всё понимая, монах снова ненадолго вернул его руку к себе и мягко поцеловал тыльную часть ладони, обдавая её жаром пылкого дыхания. – Мне больше нет удовольствия стыдить тебя, думаю, ты и так прекрасно прошёл проверку. Извини, – он медленно встал, провожаемый счастливым взглядом гостя и удалился во тьму коридоров. – Всё в порядке, я не в обиде, – его реплика унеслась вслед за ним, растворившись в кромешной темноте, так и оставшись без ответа. Была ли она услышана? Кто знает... Пока Боксмен довольно рассматривал руку, В. спешно вернулся в помещение, держа в руках графин с жидкостью и черный атласный мешочек. Вновь присев рядом с собеседником, он продолжил мысль: – Тем не менее, раз господь велел так, вот тебе мои условия: мы заключим контракт. Я гарантирую тебе такую страстную и бесконечную любовь, которой не было и не будет ни у одного человека на свете, а в замен ты примешь мою веру, став символом моего успешного завершения обряда наставления на путь истинный, скрепив клятву испив святой воды из графина и, как велит традиция, вкусив священного яблока. Из поколения в поколение члены моей семьи совершают этот обряд, забирая самое ценное у выбранных людей, и наконец сегодня, спустя тридцать лет, пришёл и мой черёд. – Но, раз так... Что же ты заберёшь у меня? Монашка закончил вынимать из мешка блестящее кроваво-красное яблоко довольно внушительных размеров, и, полюбовавшись им с минуту, резко приблизился и ответил: – Что-то очень дорогое. То, что ты так бережно хранил для меня всё это время. Твою девственность, разумеется. Сказать, что Боксмен воспылал от неожиданности и смущения – ничего не сказать. Эмоции перемешались в нём, взрываясь в сознании сотней ярких красок и рождая чувства, невиданные им ранее. Настоящий смысл странной энергии этого места наконец стал ему понятен, и он даже поучаствовал, что именно он должен был по пророчеству их семьи быть здесь и сейчас. Рядом с этим прекрасным монахом он не чувствовал себя лишним, как со всеми, кого он мог любить до этого и даже представить не мог, о какой великой любви идёт речь, когда настоящее счастье уже сидит в паре сантиметров от него. Размышляя об этом, он не заметил, как все приготовления уже были закончены и объект его мыслей уже терпеливо ждал сигнала. – Так ты согласен? – Да, безусловно! – таким уверенным его голос не звучал ещё никогда. – Прекрасно, так начнём же ритуал! – змей нетерпеливо откупорил графин, взволновано смотря на Боксмена, в ожидании его реакции. – ... Разве мы не должны были выпить этой воды? – Так и есть. – Но... Как мы будем делать это без стаканов? – Мой милый, глупый грешник! В этот раз он не рассыпался вселёлым смехом, а молча начал набирать полный рот жидкости, так, что небольшая струйка воды стекала от его губ вниз по подбородку, за затем ещё ниже под воротник по самой шее. Очарованный этим занимательным зрелищем, Бокс был возвращён обратно в реальность монахом, аккуратно взявшим его руками за щёки и, привстав на коленях, принявшимся в ходе нового поцелуя отдавать часть содержимого своего рта учёному. Звуки глотков громким эхом раздавались в стенах залы, которые, казалось, делали каждый звук абсолютно оглушительным. Тонкие губы монаха ритмично подрагивали в больших и мягких изгибах губ Боксмена, заставляя его неосознанно подёргивать головой и щекотать Бокса прядями густых и длинных волос. Не имея возможности полноценно вдохнуть, они обжигали щёки друг друга частыми вздохами, наслаждаясь запахом чужого тела и стараясь запечатлеть в памяти каждую нотку и каждое ощущение этого момента. Наконец, когда жидкость была успешно поделена пополам и выпита, довольный монашка присел на коленях прихожанина, положив голову ему на плечо и устало высунув язык, чтобы быстрее перевести дыхание. Пусть не так ярко, как Боксмен, но он тоже безмерно радовался и переживал. От так же был уверен, что это именно тот момент, ради которого он жил эту жизнь и верил своей истине. – А теперь самое главное – яблоко. Постарайся откусить как можно больше, – сказал он сразу же, как только смог отдышаться. Решив остаться в таком же положении, он заботливо поднёс к их лицам яблоко так, чтобы обоим было удобно одновременно сделать укус. Оба старались откусить насколько большой кусок, насколько это возможно, так что во время укуса их лица практически соприкоснулись, из-за чего это тоже напоминало своего рода поцелуй. Уникальный, понятный только им двоим. Свежий и сладкий вкус яблока струился вместе с его соком по языку, в очередной раз напоминая, что ничего не сможет сравниться с ощущением во рту запретного плода. Этот вкус казался Боксмену воистину опьяняющим и пленительным, но он всё никак не мог понять, от того ли это, что запретный плод сладок, или от того, с кем он решил разделить своё "грехопадение". В порыве чувств он взял В. за руку, скрепляя из пальцы в замок, ставший прекрасным символом окончательного скрепления этой клятвы. Проглотив последние куски яблока, они просто в полной тишине смотрели друг на друга, еле различая биение счастливых сердец, вот-вот, казалось, выпрыгнувших бы из груди. – Контракт был заключён. Отныне, подкрепив своё обещание плотью и кровью, вкусив со мной запретный плод, ты избрал меня своим греховным проводником и принял мою веру. С сегодняшнего дня и на веки живи, вознося славу змею-прородителю и неся свой грех под моим присмотром. Аминь! – после этих слов, у основания спины возле таза медленно явился из-под рясы длинный хвост, покрытый чешуёй немного крупнее той, что покрывала всё тело монаха, возвещая о полном исполнении его долга, как хранителя, и возможности стать единым целым со змеиной сущностью проотца. Оба мужчины с любопытством и радостью рассматривали новую деталь, дополнявшую образ монаха. Недолго думая, Боксмен провел по нему рукой, остановившись на погремушках, поиграв ими своими пальцами. Ответная реакция его очень порадовала: от неожиданности монах прижался к нему ещё сильнее, выгнув спину и упёршись лицом в мягкую грудь учёного, что-то жалобно простонав в складки грязно-розовой ткани. Удивлённый тем, что всё это время холодный и изящный монах может быть настолько мягким и податливым, он ещё несколько раз провёл по всей длине хвоста от одного конца до другого, позволяя партнёру насладиться моментом, после чего всё-таки позволил убрать его и восстановить главенство. Лицо В. всё ещё выглядело властно и уверенно, но пурпурный румянец добавлял ему особого шарма, делая лицо ещё прекраснее. Видеть его смущённым теперь казалось Боксмену высшим благословением, которое способна подарить эта церковь. Он действительно очень пытался сделать голос более суровым, но не получилось ничего, кроме обычной просьбы: – Настало время твоей расплаты. Позволь мне приступить. – Постой,– Бокс с неописуемой нежностью сжал его тонкие руки в своих мягких и теплых ладонях. – У тебя не получится уйти отсюда не заплатив, я ведь предупреждал. – Нет-нет, я даже не думал уходить! Просто, для начала очень хотел узнать имя того, с кем меня ждёт моя счастливая и страстная любовь. – Не думал я, что ты захочешь рассматривать варианты в такой момент, но что ж, я могу предложить- – Какие ещё варианты?! Я хочу знать твоё имя, – возмущённо перебил учёный, вскоре вернувшись на любящий и спокойный лад. – Моё имя? – Да. – Мы заключили нерушимый контракт перед ликом божьим, в случае, если ты узнаешь моё имя, до конца своих дней тебе придётся любить меня и никого другого. Не ошибаешься ли ты, грешник? – Нет. Мне даже кажется, что впервые в жизни я принял правильное решение,– он обнял святейшего за тонкую талию, упёршись лбом в пресс, неразличимый за слоем ткани робы. Боксмен терпеливо ждал ответа, но когда через пару минут его не последовало, поднял голову и увидел нечто, что точно не забудет уже никогда: монах, тот самый, дерзкий и холодный, властный и равнодушный сейчас стоял над ним и плакал, не в силах утаить слёз. Глядя ему в глаза он прошептал: – Никто... раньше не спрашивал моего имени. Веномус... Моё имя Веномус. – Спасибо, теперь мне будет спокойно, – он усадил его так, чтобы дотянуться до его уха в ответ, – Веномус, я люблю тебя. Прими же знак моей покорности и веры, и забери то, что по праву принадлежит тебе. – Мне же тоже не стоит называть тебя просто грешником? – он всё ещё был очень смущён и искренне счастлив. – Да, пожалуй, лучше зови меня Боксмен. Я буду счастлив, если именно ты будешь называть это имя. Поток слёз прекратился, Веномус спешно вытер лицо, после чего эмоция на нём координально сменилась, уступая место той ехидной и самоуверенной, которую оба уже прекрасно знали. – И с каких это пор какой-то грешный Боксмен указывает мне, что делать? Тебя ждёт покаяние за такие вольнодумства, – его рука медленно скользнула сначала по большой блестящей пряжке толстого ремня, а затем и по брюкам, где остановилась точно в месте, где ткань была неестественно сильно натянута. – Я очень хочу исповедоваться, о Пресвятой Веномус! Прошу, освободите меня от этих мучений, – приняв драматичную позу, Бокс как бы невзначай шире раздвинул ноги в надежде, что всё удастся ему так легко. Но мы-то знаем, что это не так) – Пути назад нет, ты полностью в моей власти, человечишка, не страшишься пред ликом правосудия? – слегка наваливаясь на него всем весом, монах продолжал стимулировать чувствительные зоны сквозь слой ткани брюк. – Разве Вы сделаете мне больно, ваше святейшество? – его лицо тоже расплылось в хитрой улыбке, пока лапка своевольно хозяйничала где-то в области ягодиц монашки. Боксмен слабо представлял, как это должно выглядеть, поэтому просто плыл по течению, полностью доверившись своей интуиции и опьяняющим движениям Веномуса. – Меня не возбуждают наглые грешники, – с этими словами он отстранился от учёного, встал в полный рост и с предвкушением смотрел на почти лежавшего на полу собеседника. Из такого положения его очень удобно было придавить ногой, что, собственно, он и сделал. Он аккуратно надавил ступнёй на его грудную клетку. Слишком слабо, чтобы причинить ему боль, но вполне достаточно, чтобы затруднить дыхание и напомнить о своём авторитете. В ответ на это Боксмен испустил протяжный выдох, закусив губу и томно смотря прямо в глаза монашки, высказывая свою заинтересованность в его словах. – А вот покорные вполне. Я бы даже назвал твои смиренные попытки извиниться и мольбы о помощи крайне горячими,– он игриво покручивал носком сапога по его груди, создавая вокруг вихрь маленьких складок ткани и расстёгивая некоторые пуговицы. – Моли меня о пощаде, и тогда я наполню твоё пребывание здесь самыми незабываемыми ощущениями. С этими словами он вновь удалился, присев на законное место у алтаря, с предвкушением ожидая дальнейших действий Боксмена. Тот же в свою очередь наконец встал с колен, явив свой хоть и не очень высокий, но полный рост Веномусу. Когда он сидел алтарной слупени, его рост был даже немного меньше, чем у зеленоволосого изобретателя, так что только сейчас он ощутил всю мощь его широких плеч, мускулистых, но по-прежнему мягких рук и тяжёлого дыхания всего в паре сантиметров от своего лица. Уже сами по себе эти замечания интриговали его, но возможность заставить такого человека преклониться перед собой повергала монаха в настоящий экстаз. Понимая это, Бокс снова ненадолго опустился на одно колено, плавным движением вытянул ногу возлюбленного и начал покрывать её поцелуями, плавно двигаясь вверх от носка, параллельно озвучивая текст своей "молитвы": – Прошу, мой господин, будьте нежным со мной. Это было настолько неожиданно для змея, что тот даже ошеломлённо прикрыл рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от восторга. Тем временем ряса уже не могла скрыть вольно возвышавшееся между его стройных ног доказательство того, что Веномусу очень нравится, когда с ним говорят так. – Не останавливайся, и я обязательно подумаю над этим, – суровая маска окончательно разбилась в дребезги, когда он уже просто с предыханием произносил отдельные фразы или их обрывки, получая удовольствие от момента. В то время, как Боксмен кокетливо то поднимал, то опускал зубами резинку чулок, запуская под них горячий язык, монах уже и вовсе не скрывал своих эмоций, довольным мычанием подбадривая партнёра действовать дальше и придерживая рукой его зелёные, как листья деревьев снаружи, волнистые локоны. Не став медлить, довольно бесцеремонным движением учёный откинул рясу, окончательно обнажая змеиный член, уже не скованный пределами тонкого кружевного белья. Вдоволь насладившись зрелищем, он поднял взгляд на лицо Веномуса, выражавшее самое настоящее нетерпение, возбуждение и азарт. – Окажите мне такую честь, может, это поможет мне задобрить Вас? – Стараясь держать зрительный контакт, Бокс продолжил свою дорогу из поцелуев уже по длинному фиолетовому основанию напряжённого в ожидании члена, остановившись на более темного оттенка головке, которой требовалось уделить особое внимание. Медленно дразня партнёра губами, он совершил несколько круговых движений, после чего прерывистыми рывками начал пробовать принять внутрь как можно бо́льшую длину за раз, внимательно следя, в первую очередь, за положением острых зубов. Сам же служитель беспокоился об этом куда меньше – откинув голову назад в порыве страсти он просто неукратимо стонал, следуя темпу Боксмена. Даже будучи живым воплощением самого слова "удовольствие" ему ещё никогда в жизни не было настолько хорошо. Тем временем Бокс старался попробовать как можно больше способов удовлетворения партнёра, чтобы понять, какие из них вызывают максимально яркий отклик. Двигаясь руками то вдоль внутренней стороне сочных бёдер, то вверх по тем частям пресса и позвоночной впадины, до которой он доставал из такого положения, он задействовал сразу несколько чувствительных зон, заставляя партнёра всецело ощущать блаженство. Когда он всё-таки решил, что уделил достаточно времени паху змея и пришло время двигаться дальше, плавными поцелуями он дошёл до так манящей его грудной клетки и двух выступающих бугорков напряжённо набушхих сосков, параллельно посыпая Веномуса самыми лестными комплиментами, какие только приходили ему в голову, он ненадолго останавливался губами то на левом, то на правом, игриво оборачивая их языком, сводя монашку с ума. Не в силах больше контролировать своё пульсирующее от наслаждения тело, он нашёл в себе силы заговорить: – Я и думать не мог, что ты настолько хорош. Бог мне свидетель, в ублажении ты можешь сравниться с лучшими этого мира. Но надо остановится, пока это не зашло слишком далеко, – он аккуратно оттолкнул Боксмена, встав и развернув его спиной к себе так, что тот стоял на локтях, оперевшись на алтарь и видя в его глянцевой поверхности, словно в зеркале, себя и всё, что происходит сзади. Медленно стянув с учёного штаны и бельё, немного задрав рубашку, Веномус и сам освободился от мешавшей одежды. Волнующе проходясь дразнящими движениями твердой поверхностью члена вверх по круглым и мягким ягодицам и спине партнёра, а затем обратно, он приковывал взгляд Боксмена к каждому своему движению и заставляя его поёжиться от нетерпения. – Ты славно потрудился и заслужил моего милосердия. Так что теперь просто отдайся мне и внимай ощущениям божественного наслаждения, – он отстранился от уха Бокса, выпрямляясь и оставляя за собой холодную россыпь поцелуев на плечах и спине. От такого резкого перепада температур всё тело учёного содрогалось от приятных мурашек. Прикосновения, ощущавщиеся то в одной части тела, то совсем в противоположной, сливались в одно целое, единое чувство, которому невозможно дать однозначного названия. От удовольствия ноги подкашивались, но Боксмен был уверен, что не упадёт, а будет ловко подхвачен пусть тонкими и небольшими, но довольно сильными руками Веномуса, медленно обвивавшего его, точно так же, с какой-то невиданной нежностью и трепетом, как это делали змеи на входе. Руки, хвост, язык – всё играло эту симфонию прикосновений, так страстно и виртуозно, что Бокс уже перестал отличать одно от другого. Казалось, что всё тело будто разом пульсирует, поддаваясь волне удовольствия, а каждый его сантиметр стал сплошной эрогенной зоной. В это время партнёр осыпал его комплиментами, восхваляя мягкую кожу, вдохновенные бездонные глаза и шёлковые ароматные волосы, но учёный, к сожалению, не слышал его, пребывая уже где-то вне человеческой реальности, став единым целым с душой и телом Веномуса, блаженно внимая каждому движению его нежных пальцев. Бледные статуи ангелов наблюдали за происходящим из-под сводов высоких потолков, становясь единственными немыми свидетелями исполнения условий контракта. "Да, смотрите на меня, ведь на ваших глазах, беспрестрастные судьи, вершится великое пророчество, в котором я играю свою роль, не предназначенную ни для кого больше!" – головы обоих занимали одинаковые мысли. Ведь только сейчас, спустя долгие годы ожиданий и одиночества, жестокости и холода они наконец чувствовали себя особенными для кого-то. Чувствовали себя любимыми. В последний раз издав страстное предыхание, Боксмен выгнул спину, расслабил плечи и измождённый упал на колени, где вскоре оказался и монах. Несколько тяжёлых капель упали на пол, став нерушимой печатью, скрепившей этот греховный союз. Несколько змей торопливо подползли, принося на своих головах белоснежное полотенце и передав его хозяину, переводящему дух. Он любовно протёр вспотевшие лицо и шею партнёра, после чего пол и алтарь, возвращая зал в его первозданную чистоту и величие. – И что же будет теперь? Ты хочешь вернуться домой и заняться компанией? – в голосе Веномуса звучала печаль и опаска. – Никуда я больше не уеду, – Бокс нежно притянул его к себе, поцеловав лоб и положив его голову себе на плечо, заключая в крепких объятиях. – Делами компании займётся мой старший сын. Уверен, что там у него куда больше перспектив, чем у меня. А мои идеи и здесь пригодятся, да и тебе лишние руки не помешают. – Сын?... Старший? – Монашка с искренним непониманием в глазах вопросительно смотрел на собеседника, абсолютно уверенный в том, что детей у девственника быть не могло. – Ах, да, они роботы. Долгая история, которую я обязательно расскажу тебе завтра утром, – он в очередной раз окинул взглядом стены помещения церкви, прикидывая детали в новом месте своего обитания. – Завтра утром... – повторил Веномус, тепло улыбнувшись и вновь уткнувшись в плечо любимого, засыпая в его руках, отдаваясь светлому чувству и ночному покою.