Елизавета

Однажды у них в поместье появился лишний обитатель - сын кухарки, который оказался ещё и воришкой. Лиза увидела его в полной мере, когда тот прятался под столом на кухне, держа в руках кусок хлеба. Он мало того, что очень невысок, так ещё и выглядит весьма невинно - голубые глазёнки, всегда кажется, вот-вот наполнятся слезами. Госпожа уловила взглядом, как мальчишка нырнул под стол. И сначала решила убедиться, что это не крыса - ей было чего более в жизни бояться. Пётр чуть не ударился головой, когда она неожиданно и резко подняла скатерть. Ребёнка та увидеть точно не ожидала.

1

Сказать, что отец отнёсся к маленькому воришке негативно - не солгать. Мать подстрекала сына на это, а потом он начал красть самостоятельно, чтоб «не помереть от голода, конечно же». По словам Петра, тот раньше жил в деревне, у родителей матери, пока они не выгнали мальчика за наличие ещё одного рта в доме, требующего еды, и матери пришлось забрать сына в поместье, потому что своего пристанища, – даже временного - у них совсем не было. Не сказать, что от данной трогательной истории у госпожи заныло сердце - она слышала подобные множество раз, то уже был наверняка не первый десяток. Однако нечто двигало поступить в этот раз несколько иначе. Иначе, чем все напыщенные или собственники, отцовские друзья, да и как он сам. Мальчишка, правда стоит признать, подошёл к делу со всей серьёзностью: изучив все караулы стражей, время работы кухни и всяческие обходные пути - оплошность опытного воришки показалась Лизе действительно удивительной. Пётр оправдал её неописуемой красотой госпожи, а она всё же подумала, что у мальчика нет определённого ответа даже для себя. Не велика беда - вместо, например, физического наказания, можно приложить воришку к полезному делу. Не даром же ему досталась хоть какая-то сообразительность. Изначально госпожа пожелала взять мальчишку под собственное крыло, но отец был практически полностью непреклонен. Лиза, воспользовавшись положением, смогла только сгладить углы - никаких отрубленных голов, пальцев, розг, а лишь изгнание подлой семейки из поместья. На что все были согласны, однако Елизавета всё равно решила предложить Петру остаться у неё. В качестве некого ученика: особенно учитывая то, что именно тогда отец с трудом покидал покои, покрывать мальчика стало довольно простой задачей. Слуги никогда не решатся пройти против неё, ведь она же и унаследует имение. Тем более, что для них госпожа всё ещё оставалась любящей и заботящийся об отце, дочерью. Нежной, как цветок - цветы на вряд ли лгут, по их скромному мнению. Лиза никогда не пробовалась в учителя, даже не собиралась, однако была сносна в понятии дисциплины и умения развивать различные полезные, социальные навыки. И это хотела привить несносному Петру, вечно разгуливающему по поместью в странной уличной шапке - коричневой и тканевой, с незамысловатым коротким козырьком, да в своей потасканной нисколько, казалось, долго ноской им, сколько в целом временем одеждой: например, смотря на его желтую рубаху, имеющую довольно нежный оттенок, она не могла понять первоначальный ли это цвет вещи. Или изучая его полукомбинезон, та всё время напарывалась взглядом на торчащие нитки и висящие, словно совсем уж на Божьей силе, застёжки - а ведь как поразительно держатся! Зато ботинки кажутся весьма крепкими и чистыми, хотя вероятность того, что они новые крайне мала. Мальчишка проводил с Лизой вечера вот уже какую неделю - она сбилась со счётов, потому что очень вскоре перестала не то, что считать, вообще следить за этим временем. Будни превратились в серую массу, наполненную повторяющимися событиями, только обучение воришки придавало некой вольности, являясь точно глотком свежего воздуха. Пока, к великому сожалению госпожи, и её воздух не стал столь же обыденным и ничтожным, поглощаемым тягучей, как смола, тьмой уныния. Некоторые вещи попросту перестали замечаться Любовской: она гораздо чаще терялась в убийственном потоке однообразного, иногда заостряя внимание на совсем сейчас бессмысленных вещах. Например, этой глупой белой розе - этих всех роз, где только одна из них не была окружена шипами. Рана становилась больной и до дрожи неприятной в ощущениях. Не даром, ведь шип зашёл довольно глубоко. Не глупая случайность - Лиза видела свои бледные руки, свой пальчик, что сначала неловко встретился с угрозой, а затем запретно в ней забылся, как в омуте. Лишь только отвратительный звон в округе и шумел, или то был обыкновенный шелест лепестков?. Ей даже почудилось, что перед глазами в этот миг всё рябило, нет, точно било красными фонарями! Уж не сходит ли она с ума? И сейчас, сидя в большом просторном зале: где стены позолочены незамысловатыми узорами, а сами белы; большие окна помогали в полной мере лицезреть лес, расстилавшийся далеко за пределами особняка; стоит одинокий круглый стол, на котором расположилась шахматная доска. Напротив Елизаветы сидел Пётр, закинув ногу на ногу, в задумчивости теребя бедный маленький козырёк, и покусывая нижнюю губу. Лиза же полностью остановилась на его жёлтой рубахе - в своём неизменном образе тот сливался с окружением, со стенами и будто нежно-оранжевом паркетом, белым стулом, это всё изрядно раздражало глаз и сознание. Коричневые лямки полукомбинезона с нитями, выбившимся в разные стороны, очевидная потрёпанность и застёжки, вот-вот готовые выпасть. Шляпка.. она называется.. кажется, кепи. Будто из вельвета, с взвинченными малюсенькими клубами. По такой провести ладонью и током ударит при контакте с кожей. Она смотрела, скрестив ладони меж собой, сложив их на коленях и чуть-чуть понурив голову. Теперь уже будучи в чёрном, она изрядно выделялась, однако среди всего светлого в округе не меньше это делала искусственная, неживая роза. Было видно, насколько госпожа сосредоточена на образе мальчонки, лишь мельком, на миг, при мимолётном движении, перемещая взгляд на маленькие тонкие ручонки. Столик, который казался прям-таки весьма аляповатым среди всего антуража, вернее почти его отсутствия, не менее глупо стоял точно посередине абсолютно пустой комнаты - вся раньше находившееся здесь мебель удобно распределилась на остальные комнатушки, потому что Лиза более не планировала устраивать в этом помещении никаких банкетов и прочих встреч. Один из столов прекрасно вошёл в прихожую, водрузившись вазой с пионами. Другие нашли себе пристанище на кухне для поваров. Что-что, а там данный атрибут мебели изредка расценивался ненужным, просто выкинуть не позволяло копошащиеся чувство боли внутри. Нечто душевное. Вот и сидели они в абсолютно пустом и огромном, облитым белом и золотом зале с настенными фонарями - такими же оранжевыми, правда в разы более несколько тёмными, только мрак от плотных чёрных туч за окном, сильный вихрь и гром, напоминали о той утрате в поместье, затаившейся средь всякого яркого света. Все понимали, что отец умрёт, когда - это всего лишь вопрос времени. Оно ведь так любит неумолимо ускользать, или, как сейчас, тянуться подобно песку, проходящему через почти полностью сомкнутые пальцы - сыпаться малюсенькими крупицами, пока госпожа ждёт хода Петра. А может и не ждёт. Она уже и не понимает. Лиза не здесь, не в моменте и пустом зале, она - на жёлтой рубахе, плотно прижатым лямках. Снова этот гадкий звон, может, это ткань идёт по швам наконец?. Рябь, только прозрачная, отдающая некими радужными, еле видимыми переливами временами. Уже давно невольно вспоминается то молоко, лениво ходящее за движением ложки, образующее некий водоворот. Комочки хлопьев. Розы. Шип и кровь, алое пятно на белоснежных перчатках на большом пальце – Лиза ведь так их и не сняла, напротив, продолжает сидеть, иногда этим же пальцем постукивая по костяшкам, редко, но постукивая. Это точно никакой не ритм. Инерция ли? Неизвестный импульс? Некоторые звуки, вернее единичные из всего безобразия резко обостряются.. лязг ножниц с спокойного, даже далёкого эхом «резь» по где-то толстому и тонкому стеблю. Булькающая вода в вазе, скрежет ложки о дно тарелки, она слышит – как ткань её любимых перчаток трётся о себя, когда она то постукивает, понимая, будто неожиданно вспоминая вести счёт секундам, но тут же резко и позабыв, – поглаживает, не осознавая. Прекрасно слыша и слушая этот изумительный звук, вроде и тяжёлый своей единичностью, громкостью, и лёгкий тонкостью самой ткани, трения. Иной раз, когда данный звук уходит, приходит другой: перебои и жужжание фонарей, шелест веток, стук.. робкий вздох оппонента. Как сон - изумителен в своей отвратности. В почти абсолютно пустой голове. — Не знаю какой ход совершить, честно сказать. – спустя.. какое время? Вроде долгое, а вроде такое рьяно бегущее вперёд, мальчик подаёт свой во всех смыслах детский, ещё с некрепкими связками, голосок - оттого тот и от девичьего иной раз не отличить. Поначалу она и не слышит, продолжая высматривать нечто на чужой рубашке, а потом быстро переводит на Петра взгляд, гордо подняв голову. — Что ж, почему бы тебе не подумать ещё? Честная победа или проигрыш, полностью состоящий из твоих дум - это самое лучшее для игрока. – пусто и без интонации чеканит та, уже не опуская головы, а нагло перейдя на головной убор. Вельвет-ткань, вельвет-ткань, вельвет-ткань… кипа. Нет, кепа. А вельвет - это и есть ткань. Три слова заели в голове, как шарманка, но вовсе не надоедливая, а как нечто совсем уж привычное, на что Лиза не обращала внимания с волнением, хоть какими-то беспокойством, бесцельно подмечая. Пётр наконец сменил позу, свесив ноги, чтобы вилять ими под столом. До пола тот ещё возможно не скоро доставать начнёт. Снял кепу, неким броском положив ту на стол, почесал затылок: что-то мысли совсем не складывались. Лезло только надоевшее, зато какое любимое: «ход конём!». Детский разум так и молил расчехлить своего верного друга-скакуна - обожаемую лошадку на минном поле. Ведь что-что, а лошадки - кладезь! И перевезут, и накормят, и ход свершат. Однако зачатки смелой рациональности велели не ходить по пути наименьшего сопротивления, поступить иначе - как, не говорят, но не так. Это же совсем по-детски, необдуманно, да и веселье с подобного потихоньку утихает. Аж голова потяжелела и уши зачесались. Мальчик с надеждой раскусить глянул на госпожу (которую так и звал, не решавшись прозвать учительницей, иногда лестнее и приятнее тому было звать её Госпожа Лизонька, но просто по имени - да никогда в жизни), но не видел ничего в будто.. заострённых зрачках, красочных, как у змеек. Ему показалось, что это пустота, либо самые величайшие думы на свете. Лиза совсем не перевела взгляд с головы мальчонки даже после того, как тот снял кепу - смотрела, не моргая. Неожиданно уловив на себе чужой взгляд, улыбнувшись, продолжая сверлить одну точку. Мальчик почти принял это за намёк, потянувшись ручонками к ферзю, рядом с которым и стоял верный конюх. Ладонь начала метаться меж двумя фигурами: ох уж этот надоедливый с лошадиной башкой! И надоел - да манит, всё одновременно. Может, тогда, слон, непохожий на себя? Пётр поморщился, поёрзал на стуле. Да, когда конь ему надоест, тирада о верном скакуне пройдёт, и мальчику более не захочется на него полагаться, но данное время ещё не настало, пусть грань между тем и другим уже весьма тонка. Голубые глазёнки пулей забегали по залу, неожиданно остановившись на белой розе, приколотой к платью. Такая на первый взгляд ровная и идеальная, а затем замечаешь выбившиеся лепестки.. но та всё равно красива, не смотря на недостаток. — Госпожа, прекрасная роза на вашем платье. – льстил он, улыбаясь, обращая внимание на поле оппонентки, пытаясь понять, почему Елизавета поставила одну фигурку за другой. На самом деле Петру не нужно было отвлекать её - она и так гуляла в собственном сознании, кое-как подводя взор на некоторые вещи, да и так бы позволила смотреть на ход своих мыслей в стратегии, кто, собственно, мог запретить? Скорее у него это дело привычки. В голову так и не лезли идеи получше. Поскольку Лиза никак не отреагировала на искренний комплимент, он подумал, что та на него и не купилась, разволновавшись. Поэтому решил пойти на попятную - всё же почти по пути наименьшего сопротивления. — Всё же, госпожа, я в полнейшем замешательстве. Как ваш ученик, имею права попросить совета, – мальчишка аж выпрямился, скрестив руки на груди. — Только учусь же. – эти слова, к счастью, дошли до Елизаветы, иначе та походила бы безжизненную куклу. Слова доходили отрывками, как статичным шумом на фоне - на него едва обращаешь внимание. — Как насчёт импровизации? Первый проигрыш тоже важен, соберись. Первая игра - никаких подсказок. И расслабься. Это отнюдь не турнир. Попытка. – всё также быстро отчеканила она, и мир неожиданно вернулся в момент: концентрированные звуки исчезли, а воспоминания улетучились, видимо, кончились. Хотя в голове всё ещё стояли «резь», «бульк» и остальное. Как пластинка она прокручивалась заново, просто будто было уже не так интересно. Только показалось, что органы внутри словно скрутились в некий узел. Или комок. Пришлось сглотнуть. Пётр совершил ход конём, она мгновенно парировала. Попятная - такова должна быть до конца. Дело чести. Здесь и сейчас Елизавета не проиграет в шахматы мальцу, уж тем более не собиралась подыгрывать. Однако у них ещё оставалось по ходу - это значит, что игра предрешена. Ступил не на ту клетку - расплачивайся. Мальчику осточертел ход конём. За окном пронзительно громыхнуло, и Пётр вздрогнул, помявшись на стуле. — Надеюсь, с маманей ничего не случится. Если бы этот.. её не выгнал.. – сказал воришка нисколько от настоящей злости на отца Лизы. Он уже давно понял причину, почему необходимо было поступить так, а не иначе. Ему ещё можно сказать просто несказанно свезло. Но осадок остался неприятным, словно кошки скребли на душе. Одной такой молнии достаточно, дабы спалить весь скромный домишко вредных стариков, выгнавших Петра - в большом городе воровать тому было в разы сложнее, при этом работая на износ за гроши. Попробуй только в Англии найти работу на улицах, будучи миловидным и хиленьким, так ещё и мелким. «Как таракашка» - вспомнилось ему, оттого он непроизвольно поморщился, слегка тряхнув головой. Мальчик сделал последний ход и пал смертью начинающего игрока. Лиза же сделала пустой ход победителя - её уже давно даже победы радовать перестали. Да и чего стоит выиграть у ребёнка с первой настоящей игрой, нежели чем у отца-наставника? Когда-то.. это был их семейный досуг без изысков. И шахматы оставались любимым делом свободного времяпрепровождения спустя года, горе и радость. Пётр резко встрепенулся от радости в идее, вскинул брови, поддавшись телом вперёд и ухватившись руками за стол. Вопрос, который возник в головушке не должен был остаться без ответа. — Вы не можете забрать маманю? Маму.. раз уж ваш отец не в самом лучшем состоянии, чего стоит.. – свою фразу однако, тот не договорил, словив острый, серьёзный взгляд на улыбающимися личике. Временами Пётр позволял себе забыть, что вся семья - это воришки, которые любят к подобному подстрекать. И тут же вспомнил нудные, но необходимые нравоучения от госпожи. Они дали свои плоды, ведь он раз за разом вспоминал. Пускай семью неимоверно любил, особенно маманю и деда, бабка - сущий, кромешный, алчный дьявол. Сатана. Вредный эльф. Маманя ровно такая же, но здесь хоть прослеживались причины подобного поведения от неё. «Нет ничего важнее матери, понял, таракашка? Ползи прочь, работа ждёт, и домой не приходи без фунтов! И ты, дура, не пускай парнишку! Что с новой работой?» – воспоминания накатывали волнами. Они часто приходили - это тяжко, да и года с них не прошло. — Простите.. – действительно виновато выдавил Пётр, понурив голову. Лиза кивнула и взглянула в окно, в пугающую серость. Слышались ею только отдалённые звуки.

2

Ужасные вздохи.

Лиза стояла рядом с закрытой дверью, положив ладонь на ладонь и сфокусировав взгляд на тлеющей свече на столе - рядом с вазой. Она попросту не могла смотреть на отца, при этом выжидать длиннющие паузы, следить за вздымающимся грудью, дрожанием сухих тонких губ. Хриплые вздохи бесцеремонно мешали скользить взглядом по свече, её стекающему белому воску. Со странной рябью. Изумительно, но эти вздохи, пустые выдохи. Шумные, а слова - абсолютно ненужные. Тело ощущалось странно и отчуждённо, даже тепло собственных рук казалось чужим. Отец начал в мучениях отчитывать дочь за гадкое, чёрное платье и окровавленные перчатки. Она хотела убежать от отталкивающего общества родителя, однако сила его голоса, наполненная болью, всегда побеждала. Уйти от умирающего низко, но можно легко за него решить: то вполне позволяла совесть, которая спала вместе с другими зовами разума, эмоциями и чувствами. Так элементарно забыться в простых и прекрасных вещах, хотя раньше этого совсем не выходило, потому что её постоянно били по рукам. Сейчас Елизавета открыла для себя убийственное и желанное умиротворение, в которое погрузилась сполна, даже чувствуя и понимая всю пагубность в отчуждённости от мира и странных мыслях, таких запретных и будто ненастоящих. Злость, нет, нечто больше гнева, рьяная ненависть щекотала горло мерзкими и оскорбительными словечками, а Лиза их сдерживала, с силой сомкнув челюсти. Когда капля соблазнительного упала на тёмный стол, та перевела мрачный взгляд на лежачего отца; слова, произносимые им всё ещё были невнятными звуками, однако госпожа поняла бы абсолютно каждое, потому что слишком уж заученное нравоучение. Мужчина также попросил зашторить окном и кипел от того, что дочь никак не отреагировала на просьбу и стояла, подобно марионетке. Ни слова в ответ. Лишь когда тот поднял худую ручонку в ответ, а та тут же опустилась, Лиза издала прыск, смешок и сделала несколько шагов вперёд, стягивая перчатки, шатаясь направо-налево. Яркая улыбка озарила и ямочки. Она подошла к свече, которая всё это время ту манила. Поднесла аксессуар к огню трясущимися руками. Красиво горит - темнеет, сгорает, тушится водой опрокинутой вазы, рвётся. Левая ладонь окровавлена, однако кровь уже давно не хлещет. Огонь целует нежную девичью кожу, а сама дама не сразу реагирует, пускай и прекрасно видит происходящее, позволяя себе тонуть в боли (как в омуте). Лишь только мерзкое, резкое и громкое мычание заставляет взгляд тёмных глаз оживиться, вздрогнуть и отдёрнуться. Через миг плеснуть остатки воды на свечу. Мотнуть головой, с застывшими в глазах слезинками от отвратного жжения хихикать, сумасшедше бегая взглядом по одной и той же измученной ладони. Кроваво-красное месиво пестрило перед глазами: только пальцы и сохранили свою бледность, будто покалывая при прикосновении с друг-другом; подобного разве что не скажешь о большом пальце. Лиза стыдливо спрятала руку за спиной. — Батюшка, как же тебе не понять! Во мне более нет ничего неидеального. Да и представь величие горя, охватившего всякого не бездушного от скорой кончины графа. Неужто всяко лучше в белом слёзы лить? Если это вообще имело общие смысловые цепочки - Елизавета терпеть не могла белых одеяний, потому что в далёком детстве на них была точно панацея: гости то и дело умилялись бледной девчушке, не лишая себя возможности потеребить ту за щеки, заставить чуть ли не пируэты крутить - ведь так идеально и противоречиво (благодаря чёрным волосам, светлым и зелёным глазёнкам, всему прочему) смотрелась дочурка в белом. Словно в этом действительно присутствовал хоть какой-нибудь стат. Отец, всё же верно говорили, одержим чужим вниманием. Чёрный - смерть и горе, а белый - величие и чистота. Лиза уверена, что он собирается почить в белом, раз всяко в нём жил - поэтому и сидел в темноте, потому что яркость до боли глаза изводила, предпочитая теперь варианты приглушённей. Госпожа едва понимала той вредности и отцовской неотступности, с которой тот негодовал с чёрных платьев, она же для взгляда его, подобно бальзаму на душу! А от постоянных ненужных переодеваний голова кругом. Хотя госпожа подозревала, что желание мучить истошными криками от одежды не того цвета (касалось всех цветов с недавних пор) связано с предсмертным маразмом. Как и постоянные звонки в колокольчик, приказывающие подняться на второй этаж. От собственного имени из уст слуг та аж вздрагивать начала - едва ли, кажется теперь, отца беспокоит, что он оторвёт гордость свою от важных занятий. Увеличились и зовы, и расспросы, и запросы. Разговоры о несуществующем муже заставляли госпожу импровизировать на ходу, лишь бы потешить чужое самолюбие. Елизавета заметно смягчилась в лице, не желая повышать тона, этим же не провоцировать криков, и подошла к кровати отца, поправила одной рукой подушку, а затем одеяло. — Моё горе неумолимо, отец. И больше всего мне хочется выразить его, ведь ходить понурой с мужем и в злости не пристало, тем более с предстоящей церемонией, сам знаешь, что времени у тебя слишком мало. Врать с каждым разом проще и проще - это, казалось, ложь во благо всем. Даже слуги, давно отрёкшиеся от ненавистного ими графа, поддерживали подобное решение во лжи. Их очевидно больше устраивала добрая дочь и жена, что при жизни могла чуть ли не обыкновенным взмахом руки навести очарованного мужа на необходимый путь, потому что его решения совсем не отличались доброй. Отец не умел щадить никого, даже себя. Сказать по правде, Лиза считала, что с его кончины всё станет в разы проще, пускай горе и присутствовало, однако неумолимым вовсе не являлось. Ждать и понимать суть смерти - вот, что было и будет тяжело. С учётом того, что сил ждать нет. Злость кипела в жилах, стучала в висках и в голове, а сейчас застряла в горле. Уныние и невозможность не возвращаться в поместье только освобождали негативные эмоции, которые с каждым разом всё труднее сдерживать. Особенно когда... Лиза уловила напряжение - готовность, в том, как вздрогнула кожа на тонкой, тощей шее. Пара секунд отделяла от недовольного крика. Придурковатый старикашка. Быстрым, мимолётным движением она затыкает отцовский рот здоровой ладонью. Сначала она не смела давить, жалобно смотря на мужчину. Но Лиза не видела в напуганном взгляде смягчение - на вряд ли отступит. — Перестань мучить меня своими криками, все твои замашки сейчас нисколько неважны.. – толи прошептала, толи прошипела госпожа, совсем близко склонившись к отцу, несмотря на то, насколько было противно сидеть в одной комнате с ним, не то, что над ним стоять. Вонь нечто гнилого раздражала, не только отталкивала, но Лиза всегда могла держаться. — После смерти приказывать мне станет невозможным, я должна самолично всем управлять, не так ли, отец? Елизавета смотрела сквозь мужчину, мысленно расслабляясь. Наблюдая, как матрас прогибается под весом чужого тела - ниже и ниже. Она не замечала боль от прикосновений левой ладони с правой. Громкий хруст пробудил пустую голову. Как над ухом. Лиза осмотрелась, подняла руки и внимательно смотрела на них, шевеля пальцами и ощущая, что их колит. Ожог покрылся какими-то пузырями. Захотелось полить его водой. С этой идеей она вернулась к двери, будто слепо нащупывая ручку. И вышла, спускаясь по ступеням, мысленно насчитав тридцать.

3

Пётр бежал по коридору с книжкой в руках, с желанием найти госпожу - иногда она ему читала, поскольку сам мальчик не умел. Тем более, что скоро день начнёт близиться к вечеру и будет приятно послушать чужое чтение. Он озарился счастливой улыбкой, увидев её у лестнице в каком-то замешательстве. Госпожа всё озиралась по сторонам, словно не понимала, где находится. И даже когда мальчик ту зовёт, то ничего не меняется - ему остаётся потянуть Лизу за подол, а затем за руку, не получив реакции. Через секунду Пётр ахнул, почувствовав странную поверхность ладони, отдёрнулся, когда увидел красное месиво. — Госпожа! Госпожа, ваша рука! – наконец она посмотрела на мальчика, который, кажется, готов залиться слезами, мельтешит туда-сюда и дрожит. — О, Пётр.. где у нас вода? Никак не могу найти воды. – взгляд уловил столик с пионами в вазе. Елизавета тут же двинулась с места и перевернула её - цветы с руки упали на пол, а ладонь приятно охладило. — Нашла. Пётр обошёл её со спины, коснувшись ладонью талии очень не весомо - до чего доставал. — Давайте дойдём до кухни, перемотаем руку, пожалуйста.. – он старался быть невозмутимым, но его выдавал дрожащий голосок. Перематывал он сам, у него хватало опыта. Пётр всё-никак не мог посмотреть на Елизавету. — Что случилось? — Обожглась. – мальчиу обиженно вздохнул. — Больно? — М. Ты что-то спросил? – воришке было сложно понять настроений госпожи: взгляд её блуждал туда-сюда по комнате, причём явно бесцельно, потому что ни на чём не задерживался – мигом переходил с одного на другое. Ему итак затруднительно понять, на что конкретно смотрит Лиза. Пытается уловить.. нечто? Он опять помялся на месте. Госпожа всегда становилась несколько странной при возвращению домой: это Пётр заметил в момент, когда она могла вешать вещь несколько раз. Снимать и вешать, так по кругу. Она будто думала о чём-то, занимаясь монотонными действиями. Могла подолгу молчать, совершенно не обращая на него внимания, резать тарелку, тереть одно единственное пятно, пока её не окликнешь. Возможно, та сама этого не замечает? Время может течь иначе? — Прогуляться хотите?

4

Лондонские улицы и улочки по большей части не отличаются своими видами – Петру удалось быстро запомнить их, и дороги им присущие. Особенно когда работал разносчиком писем, пролетая здания на велосипеде точно напуганной лошадью; настолько быстро и мимолётно. С приходом дождей дороги больше загрязнялись и велись лужами, своей длиною напоминающие озерца. Дома стоят плотно друг-другу, пестря яркими цветами на сером фоне и особыми формами, настилами. Окна-арки, кирпичные стены, острые крыши и на удивление немного людей, с зонтиками; в форме и забавных пушистых шапках, от которых желательно прятаться - нутро так подсказывало, хотя малец к счастью не в розыске. Сильный, холодный ветер грозился сдуть кепу с головы, поэтому приходилось ту поддерживать одной рукой, а второй держать Елизавету за ладонь, ведя по дорожке. Она сконцентрировано смотрела точно вперёд, совсем не осматриваясь. Опасно оставлять её без подстраховки. — Тепло. – мальчик вздрогнул от спокойного и нежного голоса госпожи. И сказанное показалось несколько странным. Он не знал, что ему теперь делать с ней такой.