Философия забавы для единственного зрителя

— Что с Эмой? — мужчина неторопливо стучал по дереву. В помещении было настолько тихо, что, казалось, если пылинка упадет на пол — это будет прекрасно слышно. — В реанимации. — другой пожал плечами, будто в сказанном не было ничего необычного. Словно каждый день сообщал такую «незначительную информацию»… У него сочувствия вообще не присутствовало, да? Было бы глупо надеяться на обратное, по крайней мере, после всего. — Знаю, дай-ка мне перефразировать. — Такемичи изменил свой тон, хоть и знал, что его это никогда не испугает. По спине стоящего поодаль Риндо пробежали мурашки. Ран же подумал, что от двери идёт сквозняк, раз его брат дрожит, поэтому незаметно прикрыл её. Глава продолжил не самым дружелюбным голосом: — Что ты сделал? Старший из братьев с интересом наблюдал за этой картиной. Ханагаки предельно ясно заметил этих двоих, недавно вошедших, но не видел пока надобности говорить с ними и вообще обращать на них внимание. Хайтани заходили обычно, только если были проблемы: большие — приходил Риндо, а маленькие или незначительные — Ран. И ещё чаще всего, последний сам эти проколы, ошибки и создавал. — Не я. Судьбу не изменить. Если ты думаешь, что поменялся положением с Майки, то что произошло с ним? Шуджи наигранно потирал подбородок, отведя взгляд куда-то вверх, делая вид, что и правда задумался. Этот ублюдок просто, впрочем, как и всегда, играл с ним и его следующие слова только подтвердили это. — Он перенял твою роль. Тот безразлично пожал плечами. Брюнет только смиренно вздохнул после сказанного. Он думал, что знал на что идёт, и, если судьба Манджиро ужасающая, то его собственная не лучше — потерять столько людей, увидеть кучу смертей… Слово «смерть» давно перестала для него значить так много, но не для Майки. Не для этого Майки. И он задал вопрос. Вопрос, ответ на который одновременно не хотел знать и желал, чтобы он, по необъяснимой причине, изменился. — Эма же умрёт? Этого не произошло. — Как знать. Всё ещё улыбаясь, Ханма задумчиво посмотрел в тонированные окна. Такемичи же просто наблюдал, сплетая пальцы перед собой. Наблюдал за этими, цвета дешёвого золота, как и их владелец, радужками и ждал пока тот удостоится опустить свои глаза с небес на землю. И ждал так, будто чудо произойдет — будто другой наконец-то почувствует хоть укол вины за совершенное им. Как всегда чувствовал сам Ханагаки. Но реальность всегда разочаровывала. — Умрёт и ты ничего не сможешь сделать. Чужая улыбка на этом уродливом лице, как обычно, смеялась не только над ним, но и над самой сутью вопроса, его сутью, сутью этого бытия. Беспомощный. Такемичи за нескончаемые годы успел научиться читать между строк. Неудачник. Будто шептала вечная ухмылка Шуджи. Ханагаки ударил локтями по столу, а сам сгорбился и опустил голову. Он был уверен, что другой был с этим как-то связан. Если и вовсе не напрямую, но без доказательств обвинить пока не мог. Да и с ними тоже. Его раздражало бессилие — парень не мог сделать в отношении Ханмы почти ничего. И тот прекрасно осознавал это. — А разве босс не слишком много спускает с рук ему? Такемичи услышал, как старший из братьев прошептал стоящему рядом младшему и это только больше выводило из себя. Если бы они только знали причину. Если бы… Тогда бы его здесь не было, их здесь не было. Тогда бы, на этот самом месте сидел бы Манджиро. А он сам бы… Не время думать о прошлом, которое теперь уже точно не в силах изменить. — Только Ханме. Если мы позволим себе что-то такое — нас тут же накажут. Не хотел бы я попасть в комнату пыток Санзу. Шепот младшего из наблюдающих немного успокоил его. Риндо давно был безразличен к преступной рутине, но не к собственной жизни и именно его слова немного остудили Ханагаки, несмотря на то, что Шуджи не переставал ухмыляться. — Не попробуешь — не узнаешь, Рин-Рин. Такемичи был уверен, что Ран где-то там скорчил так ненавистную ему рожицу, но всё, что он мог видеть — только слегка побледневшего Риндо. Шуджи резко обернулся на них одной лишь головой, чем застал тех врасплох. Тот улыбнулся, прищурившись, но ничего не сказал. «Больше двух, говорят вслух. Мы же от вас ничего не скрываем — так удосужтесь же либо заткнуться, либо громче повторить», — промелькнуло в голове Ханагаки и тот был уверен, что Хайтани услышали что-то похожее, потому поспешили немного отвернуться. И всё-таки, ему, как командиру, уже было совсем плевать на них. На то, что и кто говорил. Эма умирает и это, скорее всего, начнет ветку смертей для окружения Манджиро. И тогда его судьба повториться, только уже не с ним. — А с Кисаки ты себе такого не позволял. — язвительно обратился Такемичи к нему. Плевать он хотел уже на то, кто Ханма такой. Хоть Ками-сама, хоть ёкай, хоть какой-нибудь о́ни. Надоело. — А с Кисаки я ничего не мог поделать. Ты и сам знаешь, что в прошлом я бессилен, но здесь ничего не мешает мне развлекаться. Да и с ним было весело, в отличии от тебя. — Шуджи лишь безразлично и медленно помахал головой, мол, ничего не поделаешь. В то время, как Ханагаки ясно, как день, видел, что просто играл под чужую дудку, развлекая. Желал развлечения? Будет. Всё будет. Такемичи ничего на самом деле не хотел, кроме как спать целыми днями, чтобы забыться. Чтобы впасть в забытье или чтобы отвлечься? Он бессильно встал и устало прожигая дыру во лбах братьев, всё же спросил: — Хайтани, есть ли проблемы с какими-то из отделов? Те просто переглянулись между собой, словно умели с помощью мыслей переговариваться. И даже если так, его больше интересовало не как, а результат их внутреннего диалога. — Избавление от предателей. Братья инстинктивно отступили от двери, давая место пройти Ханагаки, который только лишь поднялся из-за стола. Ханма шутливо отдал ему честь, да улыбался так, что чужих глаз не было видно. Наверное, это к лучшему. Поэтому он проигнорировал это ходячее недоразумение и хватая свой пиджак за собой, вышел. — Идём. Одно слово и Шуджи до сих пор стоял у окна, не обернувшись на него, безразлично помахав, а Риндо с Раном спешили вместе с ним зайти в лифт. Простая поездка до первого этажа, казалось, тянулась слишком долго. Двоица и вовсе вела себя настолько тихо, что он и забыл — не один находился в лифте. Как бы было славно, если бы сейчас они застряли где-то повыше в шахте. Нет, не так. Не просто застряли — а упали. С меньшей скоростью, нежели даже набирал байк на спидометре, когда ехал по ночным улицам Токио, его бы превратило в лепешку в помещении не столь большем его кладовой. Но, к сожалению, ничего не произошло. Они успешно добрались до нужного этажа, а затем, выйдя, принялись спускаться в подвальное помещение. Такемичи шел первым сгорбившись, старший из братьев сразу за ним с высоко поднятой головой, а младший, кажется, следил за действиями другого. В комнате, если так можно было назвать кусок размытого и залитого бетоном по краям песка под высотным зданием, как всегда, пахло гнилью и плесенью. Но, хотя бы не трупной гнилью — Санзу, пускай и не заботился о том, чтобы поддерживать тут санитарию, каждый раз не давал здесь вонять мертвым телам. Знал же, как Ханагаки воротило от этого до тошноты приторно сладкого запашка. Крыс, к его удивлению, тоже пока ещё не было видно. Крыс в плане этих мелких надоедливых шуршащих тварей, который каким-то образом умудрялись прогрызать себе путь из подвала на первые этажи. Харучиё всегда заботили немного иные крысы. — Краткий словесный отчёт, Хару. Он приказал, хотя в этом и не было необходимости — всё как на лице. Связанный, предположительно, мужчина почти без сил развалился на стуле. Даже с тусклым жёлтым светом одной единственной на это помещение лампочки, чужое лицо казалось слишком бледным. Н-да уж, жизнь, а точнее, Санзу знатно потрепал беднягу. — Последний и самый важный, но никак не хочет раскалываться. Харучиё цыкнул, скрестив руки, одной лишь головой указывая на пленного. Такемичи же увидел это. Это желание жить в глазах. Их командир, отвечающих за безопасность, явно не сломал этого парнишку. Как интересно. Было бы, если бы ему не было плевать. Управляющие, конечно же, довольно часто просили помощи или советовались с ним, пускай по его объективному мнению в этом не было никакой необходимости. Организация вполне могла бы жить дальше и без «главы». У этого самого «главы» вообще создавалось впечатление, что ему подкидывают работу лишь бы подчинённые не считали, что он сидит на своем месте лишь для галочки. Что определенно было правдой. — Уже банальщину всю перепробовал: плачет, орет, да, сука, молчит. И как бы не были противоречивы слова Санзу, Ханагаки мог видеть опухшее лицо заложника даже с плохим освещением и кровавые подтёки рядом с любимыми инструментами Харучиё. В этом затхлом подвале редко требовалась его помощь по небезызвестным причинам. Да и Санзу прекрасно знал о том, как он ненавидел прибираться за кем-то. Но что ещё тот знал, так это то, что Такемичи отлично доводил дела, за который брался, до конца. Он уже мог видеть предвкушение в глазах рядом стоящего. Ну что поделать? Любил Харучиё смотреть на него в деле, пока сам «босс» всё своей испорченной душой ненавидел эти самые дела. — Понял, выйдете все. — Ханагаки кинул рукой в сторону бесячей охраны, толку от которой в пыточной сумасшедшего совершенно не было и одним лишь кивком головы приказал забрать ту самую «банальщину». Отвратительные инструменты в руках не менее отвратительных людей покинули помещение, хотя Санзу до последнего строил глазки, не решаясь вслух сказать о том, что хочет остаться и посмотреть. Как бы Харучиё не был искусен в пытках, у того был один существенный недостаток — никто здесь давно не остался человеком в привычном понятии человечности, поэтому этих самых людей они не понимали. Да, чаще всего участь гнить в подвале была дана не самым добрым людям, но даже у других преступников было сердце и дух. Тот знал лишь как сломать тело, но не как сломить человека. Ханагаки же знал всё. И, пускай, нельзя было сказать, что в нём осталась хоть капля какой-то морали — возможно, именно эта последняя частичка, лишившись которой, он бы не выдержал, не давала рассказать Санзу одну простую истину. Близкие. Если людям и было зачем жить — так это ради других людей. Он прекрасно понимал, потому что и сам жил этим принципом. Его так долго буквально шантажировали таким образом. Как ему было не знать? Такемичи решил, что пора заканчивать самокопание и наконец-то подошёл ближе, дабы лучше рассмотреть теперь уже своего пленника, только вот тут было нечего рассматривать. Он знал его. Несмотря на то, что на лице не осталось ни миллиметра без какой-то опухлости, ссадины или гематомы, эти глаза, которые даже спустя такой длинный промежуток времени всё ещё сияли ярко, как утреннее ослепляющее солнце. Ханагаки бессознательно потянулся к чужой серьге в левой мочке уха, чтобы ещё раз вспомнить, ощутить… Парень же заметно напрягся и хоть руки и ноги того были скованы, взгляд в полной мере выражал враждебность. Он вздрогнул и инстинктивно убрал руку, что, как и следовало ожидать после всего, не заставило другого убрать свой ненавистный взгляд. Человек, который до конца был верен мысли и своим друзьям. Тот, кто когда-то смотрел своими глазами на него, да не абы как, а с восхищением. Больше, этого взгляда, он не увидит никогда и, признаться честно, немного болезненно осознавать это. Человек перед ним не помнил Такемичи, да и как бы могло быть наоборот, если таймлайн был перезаписан лично им самим? — Что насчёт предложения? — он немного отошёл, уже зная, что никто сегодня больше не умрет в этом треклятом подвалее. Пускай его и не знали, но хотелось не выставить себя ещё большим извращенцем, нежели он уже выставил. — Ты убьешь меня? — другой, кажется, проигнорировал его нисходящий тон и также язвительно вглядывался в фигуру Ханагаки перед собой. При таком освещении казалось, что чужие глаза светились почти ядовитым оттенком. — Судя по всему, ты достаточно важная шишка. — тот хмыкнул. А ему хоть бы хны, да? Что раньше, что сейчас, умел этот парниша держать себя в руках даже чуть-ли не в смертельно опасных ситуациях. — Да, один из командиров. Такемичи, если честно, и сам не знал зачем соврал. Может, он мог скинуть с себя часть ответственности хоть на несколько минут перед близившимся концом? А, возможно, желание хоть немного провести времени со старым знакомым оказалось сильнее правды. — Слушай, я могу гарантировать тебе билет наружу, если ты немного откроешься мне. Теперь уже Ханагаки молвил чистую правду, нет, даже не так. Плевать, откроется другой или нет — его обязанностью было вывести того отсюда. Не мог он позволить больше умирать его близким. — Я — тупой, по-твоему? Мне не дадут уйти, особенно когда узнают о том, что мне известно. Конечно, хоть этот парень и был наивным, Такемичи был искренне рад, что не настолько. В груди что-то болезненно защемило. Неужели кто-то ещё из знакомых мог попасть в подвал Санзу, только потому что руководящим им никогда не удосужился проверить кого именно там пытают? — Но я ведь ничего не спрашивал, мне интересно только на кого ты работаешь. Другой на эти слова продолжал молчать, уставившись на него не моргая. Не самая приятная реакция и не самая приятная ситуация, поэтому всё можно было понять. Но не унять укоризненные мысли. Ханагаки сделал первый шаг. Ничего. Второй. Всё ещё никакой реакции. На самом деле, ему ничего не нужно было от старого друга. Да что уж там, он был готов прямо сейчас отпустить беднягу и самолично провести его до дома, да боялся, что не поняли бы его. Такемичи уже приблизился почти вплотную, но пленник, казалось, выжидал, ну, или давно уже выдохся, чтобы что-то предпринять. Из-за хренового освещения нельзя было сказать точно. Один наклон и, уже в следующую секунду, верёвки спали с чужих рук на пол. Он дал тому немного свободного пространства, чтобы другой мог сам отвязать оставшиеся зафиксированными ноги от ножек единственного в этом подвале стула. Только вот ничего не произошло. Тот попытался, не опуская своей головы, не глядя вниз, развязать узлы, согнувшись в три погибели, но это всё. Буквально всё. Парниша уже пятую минуту застыл в одном и том же положении пытаясь неумело освободиться и если сначала его взгляд был предостережающим, то теперь всё больше походил на неловкий. Ханагаки бы посмеялся, но другой бы наверняка бы подумал, что смеются над ним, что не было бы полной ложью. Он просто был очень рад вновь увидеть эту придурковатость рядом с собой. Тем не менее, он приблизился и другой остановил свои попытки выбраться, лишь осторожно наблюдая. Такемичи же сам не заметил, как испачкал штаны высохшей кровью, когда стал на колени, чтобы развязать верёвки на чужих щиколотках. Другой, видно, удивился, да настолько, что даже едва ли видя то лицо, можно было разглядеть широко раскрытый рот, куда скоро переместились бы мухи вместо местной гнили, если бы его не закрыли. Тот принялся молча потирать ушибы и немного менее напряжённо рассматривать помещение. Это хоть и был прогресс, но не слишком большой. — Послушай, мы можем сидеть так до конца дня, но ты ведь уже двое суток без воды и еды. При первом же слове тот резко обернулся на него, чем даже немного испугал его. По правде говоря, Ханагаки лишь предположил про пищу, но если он угадал, то в таком состоянии другой бы вряд-ли даже с посторонней помощью выполз из этого подвала. Просто, больше двух дней в пыточной Харучиё обычно никто не задерживался. — Твоя жизни ведь тебе дороже, я же вижу. Юноша смотрел на него вопросительно. Мол: «что же ты предлагаешь?». Он, если честно и если бы не первая фраза, которую тот выкрикнул ему, подумал бы, что друг немой или, что Санзу вырвал ему все зубы, как любил делать в редких случаях. — Да и это не кто-то из высокопоставленных. Он опять напомнил про дополнительное условие, чтобы его слова не казались полным бредом сумасшедшего и это, наверняка, было зря. Другой опять сжался на том же стуле, так и не решаясь встать. — Он или она, наверное, почти что гражданское лицо, поэтому ты молчишь? На деле, это звучало как вопрос, но в голове Такемичи уже всплыло правдоподобно подозрение о личности того, кто того отправил изучить всё изнутри. — Я обещаю, что ничего не сделаю с тобой и тем человеком, просто назови мне имя. Я ведь не трогал тебя. На чужом лице отчётливо прослеживалось сомнение. Оно и понятно — разве преступники держат свои обещания? Да и что ещё за «я ведь не трогал тебя»?! Он же определенно точно прикасался к другому, когда развязывал веревки. Да, не так, как «прикасался» Санзу, но парнише всё ещё было противно, наверное. Какой же Ханагаки придурок… Давний друг наверное сейчас заботился совсем не о собственном выживании, а о защите других, как тот всегда и действовал. Хоть бы о себе подумал… — Отойду на секунду, принесу немного воды. — он объяснился, когда открыл дверь наружу, а юноша всё ещё оставался сидеть на стуле. Ответа к сожалению не последовало и Такемичи лишь начал подниматься по ступеням, где к большой радости, что его требования пойти куда подальше, выполнили, никого не было. На развилке между черным выходом и подъемом на первый этаж, он выбрал последнее. — Что-то нужно? — спросил единственный, из оставшихся около этого прохода, охранник. — Я сам. В подвал пока не входите и никого другого не выпускайте. Он мог только надеяться, что подчинённый поймет — под «никого» имелось в виду, даже владельца этого самого подвала. Иначе нездобровать было бы пленнику. — Принято. Ханагаки, удовлетворённый ответом, уже совсем скоро стоял в ближайшем круглосуточном магазине думая брать литр воды или больше? В общем-то, сейчас хорошо бы было тому просто чего-то попить, но и поесть было бы славно. В идеале, какой-то лёгкой пищи, но разве в конбини такое есть? Да и не факт, что стал бы другой есть заваренную еду, пускай это и будет лапша быстрого приготовления. Недоверие с той стороны было видно за версту. Он мысленно ударил себя по лбу, уже стоя на кассе с пачкой сухой собы, бутылкой воды и осознанием, что, возможно, тот, кому Такемичи нёс всю эту пищу уже давно ушёл. Дверь осталась открытой, потому что какой был вообще смысл её запирать? Чтобы ещё больше напугать человека, которого итак достаточно долго пытали за закрытыми дверями? Да и когда он открывал её, было прекрасно видно, что охраны нет. А может юноша вообще ждёт его возвращения, чтобы напасть со спины? Конечно, парниша не сделал этого, как только того развязали, но это был бы слишком очевидный ход, не так ли? Ну, в любом случае, Ханагаки был бы даже рад так умереть или хотя бы пострадать от рук не абы кого, а старого друга. Да и было за что. Тем не менее, когда он вернулся внутрь, никакой атаки, к сожалению или к счастью, не последовало. Другой всё-таки встал со стула и теперь опирался на стену у угла ближе к двери. — Вот, попей. Такемичи инстинктивно кинул тому бутылку, как раньше часто делал и хоть юноша слегка не ожидал этого, спокойно словил её, покрутил в руках, а потом открутив крышку и, кажется, подтвердив, что вода сохранилась в первозданном виде, без всяких примесей, принялся её опустошать. Как же тот пил… Ханагаки даже на секунду задумался о том, чтобы ощутил Харучиё, если бы его так морили голодом и мучали жаждой, но вовремя вспомнил, что всё происходящее его собственная вина. — А это лёгкий суп из магазина. Обычно его едят заваренным, но я хочу показать, что в нем нет яда, поэтому вот. Он прямо при другом открыл сухую собу и съел небольшой кусок лапши. С соусом и всеми специями было бы намного лучше, но так тоже ничего. Напоминало, как они в подростковом возрасте ели тот же самый деликатес без кипятка, потому что ближайшие лавочки сказали, что вскоре станут банкротами, если каждый раз будут бесплатно давать им горячую воду. Такемичи в этот раз не кинул, а просто как можно осторожнее подошёл к юноше и передал ему сухую собу прямо в руки. С чужого нахмуренного взгляда стало понятно — есть тот не собирался, да? Да и было бы странно. Всё-таки, было наивно полагать, что… Но со стороны послышался хруст — другой неприлично быстро так поглощал незаваренную лапшу. Ханагаки про себя улыбнулся и решил, что даст тому поесть в тишине. Хотя шуршание крыс бегающих из угла в угол все равно было слышно. — Тачибана Наото. Что..? Такемичи удивлённо повернулся к говорящему. Это определенно было то имя, которое он ожидал услышать, но чего он не ожидал, так это того, что парень действительно расскажет о нём. Его наивность всегда граничила с верой… Чего и стоило ожидать. — Хорошо. — он растерянно сказал, когда понял, что уже слишком долго оставил одно откровенное без ответа. Ханагаки заговорил, пока другой доедал даже крошки: — Твоё имя мне не нужно, но меня зовут Ханагаки Такемичи, передай это Тачибане. Юноша уставился на протянутую ему руку и, казалось, после некоторых раздумий пожал её. — Ты правда меня отпускаешь? — тот всё ещё недоверчиво спросил. Конечно, он бы даже немного разочаровался, если в него сразу же поверили, учитывая его теперешний социальный статус. — Да. Я ведь пообещал. Ответил без задней мысли, да ещё так быстро. Ками-сама, почему же он был таким придурком? Ладно, хоть ещё извиняться тут резко во всех смертных грехах не начал, пускай и очень хотелось хотя бы кому-то исповедоваться перед тем, как уйти. Не безразличной каменной глыбе, а человеку. — Пришло время навсегда покончить с этим. Он и сам не заметил, как прошептал это, вместо того, чтобы привычно сказать всё про себя. Всё-таки, лучше бутылки или дозы, развязывали язык только ностальгия и старые друзья. — Хочешь, чтобы вашего лидера задержали. — другой трактовал его слова по-своему, что было не совсем правильно. Он не хотел задержания или заточения — Такемичи хотел, чтобы его больше не было в этом мире. Парень медленно похромал в его направлении. Мысленные терзания по поводу того, будет ли приемлемо придержать раненого, чтобы помочь ему или нет, прекратились, как только тот чуть не упал, но он успел подхватить того на пол пути к поцелую с бетоном. Другой на это слабо кивнул, но уже с поддержкой, они вышли за пределы подвала, где предстояла ещё одна сложнейшая задача — подняться по кривым ступеням, не навернувшись. Кто их залил так дебильно? А, правильно, люди, которых он же и нанял. — Я слышал, что он — ужасный человек. Сердце камнем упало вниз, быстрее чем они оба могли бы даже попытаться скатиться со ступеней. Как непривычно было говорить о себе же в третьем лице и всё-таки на губах невольно расползалась горькая улыбка. — Да, правда отвратительный человек… Его называли «человеком», чего Ханагаки уже давно не был достоин. И да, иронично, что именно из-за этого «человека», вы переживаете свои худшие моменты в этой жизни. — Надеюсь, ты передашь это своим. Он немного облагоразумился, когда они под руку вышли через черный выход и свет снаружи дал получше разглядеть другого. Разорванная одежда, кровоточащий бок, вывернутые пальцы на ногах, лицо, изуродованное почти до неузнаваемости и даже отсутствие одной фаланги пальца на чужом мизинце. И это только то, что можно было рассмотреть в тот момент. И всё - его вина. Только вот, юноша то ли привык к боли, то ли в данной ситуации, старался терпеть её. — Ты явно не шпион, но и не горишь желанием оставаться в этом месте. — тот сам собрал кусочки пазла в своей голове. Такемичи даже не знал, что ещё добавить. Может, он и не был шпионом, но и своим, теперь уже, тоже нигде не был. — Я это к чему: бывшие преступники часто сотрудничают с полицией. Тот даже подмигнул ему. О, Ками-сама, откуда в нём остались силы ещё держать так достойно? Он не заметил, как усмехнулся. — Ну, по-сути, я прямо сейчас докладываю на себя, поэтому это можно считать за сотрудничество. Недокаламбур какой-то получился, но юноша, ожидаемо, всё ещё не понял, что говорил не просто с одним из главных, а с самым главным. — Если захочешь точно сдаться, приходи к Тачибане. Это отдел по борьбе с преступными организациями. Если бы ты присоединился, то, думаю, был бы ценным сотрудником. — другой объяснил то, что он и так уже знал. — Конечно, сначала придется отсидеть. — парниша неловко отвёл глаза. Любил же тот ждать людей из-за решетки? Ну, к сожалению, Ханагаки не собирался следовать паттерну. Тем не менее, видя, что тот так и не изменился — наверняка и люди вокруг него тоже остались прежними, возможно ли было бы… Нет, может, если бы сила путешествовать во времени ещё была с ним — то да, но он отдал её взамен на чужое счастье, которое своими же руками и рушил. Кто теперь был злодеем? Ханма или всё-таки он сам? — Если бы… — он понял, что отвёл другого достаточно далеко от главного здания. Теперь сомнений, что информация просочится и их найдут не было, но это то, что и нужно было Такемичи. Его пиджак упал, прикрывая спину другого, а его руки сместились на плечи. Тот даже не догадывался, как Ханагаки хотел обнять его хотя бы на прощание, но всё-таки обошёлся одной лишь самой яркой за последние года его жизни улыбкой. — Спасибо за встречу, Чифую. Конец близился. Мацуно неуверенно принял одежду и опустил голову, чтобы лучше её разглядеть. — Это тебе спасибо, — не совсем было понятно за что именно была эта благодарность. Наверное, за всё? Когда Чифую поднял голову, потому что кое-что понял, его давно уже и след простыл. — но откуда ты знаешь моё имя?..