Пионы.

Когда Рид впервые допускает мысль, «а что бы было, если…», его грудь невыносимо печёт, нестерпимо больно, так, будто бы он всё-таки дозвизделся на очередном задании, нарвался на нешуточный плен, получая прямиком в глотку пулеметную очередь, или же до зуда банально, — влитый раскалённый свинец, как дань прошлому от каких-нибудь фанатиков ссущих под себя от одного упоминания средневековья. И Рид не понимает до последнего откуда провокационные мысли и недуг взялись, молча смотрит в потолок пустой гостиной, — достаточно обставленной, но все равно фонящей одиночеством. Тем самым, липким и безнадежным, которое не перекроют ни ворох подушек, ни веселенькие книги по судмедэкспертизе, пылящиеся на полке близь телевизора… Уютно? Возможно. Проскальзывает хоть где-нибудь слепок отличной, иной индивидуальности? Нет. Везде Рид. Один только Рид. Интересы, предпочтения, правила. Ни чужих отпечатков, ни сдвинутого с привычного места робота, — того самого, давний подарок матери, — ни кем-то заботливо переложенной горы футболок, которую он обещал постирать еще вчера. Сморило после работы, займется сегодня. Гэвин взрослый мальчик, Гэвин сам может себя пнуть и заставить, поккоментировать и подстебать. Он самодостаточен и целостен, в отличии от этих чертовых «половинок», обреченных всю жизнь зависеть от кого-то. Жутко… Это ведь так жутко. Кто-то своём уме вообще посмотрит на другого человека с четкой гиперфиксацией в голове: «я хочу полностью открыться ему и стать ближе насколько это возможно»? Для Рида это было соизмеримо с русской рулеткой, только спускаешь курок не ты, и даже не твоя подруга судьба под руку с жизнью. Револьвер в чужой руке. И даже не важно, по сути, мухлюет твой компаньон, или действительно палит наугад. В случае удачливо произошедшего выстрела последует смерть. Тебя предали. Намеренно ли, ненароком ли. Тебя предали. Но ты виноват в этом сам. Ты сам вложил в руки партнера оружие, сам обхватил его ладони своими руками, сам зафиксировал их на ледяном корпусе причины предательства… Причина предательства? Что это? Какая причина у предательства?

***

«— Гэвин! Гэвин! — разоралась соседка, единственная, кто вообще заметил, что маленький мальчишка энергично пошел навстречу приключениям с незнакомыми и явно подозрительными детьми. Явно на годиков, эдак, два-три старше него. В этом районе их видели впервые, среди приезжих подобных кадров отмечено не было. — Ты вообще думаешь, что творишь, ребёнок? А если бы я не проследила за вами, Гэвин? Зачем ты полез с ними на частную территорию, скажи мне пожалуйста? Что вы там забыли? Гэвину было от силы 7. Ладони горели от падения с высокого ограждения, колени горели, горло то и дело жалобно перехватывало от всхлипов. Мальчик безудержно рыдал, размазывая сопли и слёзы по лицу, не умыто пуская слюнявые пузыри губами, все в лучших традициях мелких провинившихся. — Я… Я… Они сказали мне, что мы поедим груши! — сбивающейся протараторив, Гэвин исподлобья глянул на бабушку Гретту, надеясь не нарваться на ее свирепый взгляд. Не нарвался, она была больше раздосадована произошедшим, нежели испытывала какие-то другие эмоции. — Гэвин, горе ты мое луковое, нельзя воровать чужие груши. Вообще ничего нельзя воровать. Никогда не трогай чужое, слышишь меня? Это самое низкое, что когда-либо может сделать человек, запятнав свою гордость! — Но… Верн сказал, что это его груши, он просто забыл ключи от калитки… — непонимание настолько сильно пропитало каждое слово невинного ребёнка, что старой соседке даже стало больно трогать эту детскую непосредственность, разрушать мировосприятие… Но по-другому никак. Наивность всегда обречена на негативные последствия. — Ты ему доверился, да, верченый ты мой кренделёк? — попыталась как можно ласковее уточнить женщина. — Да… — Как долго вы знакомы? — Я с ними сегодня познакомился! — довольно отчеканил маленький Рид, не особо понимая смысл расспросов, но радуясь заинтересованности. Даже успокоился немного от поменявшейся темы разговора. — И с Вернером и со всеми остальными! Им понравился мой самокат, я дал им покататься, и мы подружились! — Гэви… Булочка, нельзя доверять всем в подряд. Доверие является основополагающей причиной предательства. — Доверие… От него люди предают? — непонимающе переспросил Гэвин, по-птичьи склоняя голову набок, походя на взъерошенного воробушка. Воробья, активно шмыгающего клювом. — Зачем тогда придумали доверие? Не было бы доверие, тогда бы никто и не предавал, правильно? Гретта не нашлась со словами… Замерла на доли секунды, выдыхая, и открыто улыбнулась ребенку. Гэвин был ей, как родной внук, о котором она всегда мечтала, да не сбылось. — … Да, Гэви, все так и есть. Поэтому старайся доверять только самым-самым надежным, чтобы тебя не предавали и не обманывали больше никогда-никогда, хорошо? Рид активно закивал головой, смаргивая остатки слез и широко лыбясь в ответ… Ребенок не мог предположить, что эти слова ещё неоднократно вопьются в его сердце воспоминаниями, с каждым годом все сильнее и сильнее закрепляясь в сознании. Ребенок еще не знал, что в его жизни будет очень много причин возвести эти слова на пьедестал несокрушимой веры. Бабушка Гретта всегда оставалась тёплым воспоминанием… Тёплые призраки прошлого не могут вредить. Не могут… не так ли?»

***

Иногда Рид уставал. Уставал злиться, огрызаться, скалить клыки. Шутка, блять. Иногда Рид уставал сдерживать эти порывы. А, к сожалению, приходилось. В этой чертовой жизни многое вообще именно, что приходилось. Держать язык за зубами в нужные моменты приходилось, не терять бдительность приходилось, не поворачиваться к проблемам спиной приходилось, все вынуждены были не расслабляться, перепроверять даже себя, особо ни на что не надеяться, добиваясь желанного только колоссальными усилиями и несокрушимыми амбициями… Иногда и уступать. Жизнь состояла из этих сраных конкуренций и уступков. Четкую грань не знал никто и никогда. Рид научился ее только чуять, вынюхивать своим блядским обонянием, как дрессированная полицейская овчарка выискивает вещества. В моменты, когда грань пересекается, воздух становится гуще, электризуется, накаляется до чешущихся от ощущения напряжения крыльев носа. Вздохи обжигают слизистую. В такие моменты нужно отступать. В остальные Гэвин давал себе полный карт-бланш… Давал. В 99,9% случаев. Были и исключения. Чертовы расчёты до десятых. У Коннора эту манеру подхватил, не иначе.

***

«— Может сегодня прям побриться-побриться? — задумчиво вещал Гэвин в трубку, одновременно с этим водя пальцами по щетине и всматриваясь в зеркало на своё не особо обезображенное красотой лицо. По крайней мере Рид не то, чтобы сильно себя любил. Но принимал и даже шутил, это дорогого стоило. Лично для него. Оставленный батей шрам был не особо приятным воспоминанием, но, в целом, от его хари блевать не тянуло, значит все было прекрасно. Диагноз: на любителя. — Ты че, принцесса, хочешь, чтобы щеки были, как булки младенца? — безудержно расхохоталась в трубку Тина, будь она неладна. И зачем Гэвин ей только позвонил? Каждый раз звонит, когда занимается чем-то нелепым, каждый раз жалеет, каждый раз наступает на те же грабли. — Ну а хули? Может… попробовать быть поухожанее, как, например… Эм, мой братец? — Тина знала. Подруга детства просто не могла не знать, видя его во многих состояниях. И 16 год жизни исключением не был, когда его мир рухнул и перестроился заново. — Ты сейчас серьезно? Гэвин-мать-твою-Рид! — Не трогай мать, блять! Еще вспомнит обо мне, чур е- — ЦЫЦ! Меня послушай. Гэв, не ты ли душ каждый день принимаешь? Утром и вечером, убыток ходячий! Это не ты со мной в удачные вечера с масками и патчами в джакузи зависаешь? Я тебе брови ответственно подравниваю! Не у тебя хороший парфюм? Мной, между прочим, подаренный! Может ты не следишь за своим телом, а? Я, блин, столько этими запарными растяжками не занимаюсь, не говоря уже про спортзал, как ты! А мне бы тоже надо… жирочек мой жирочек… — Да какой у тебя жи- — ЦЫЦ, сказала! Тебе идет твоя лёгкая небритость. Подходит под нрав и образ в целом, так что даже не думай. И на кого это ты там впечатление произвести пытаешься, а? — Да чего сразу впечатление?! — Ясно, все мне с тобой ясно, сладуля, тогда брей не лицо, а жопу! — ПОБРИТА, БЛЯТЬ! — Ну вот? А я о чем говорила?! Сама ухоженность! — ТИНА, ИДИ НАХУЙ! Телефон к херам собачьим вырубается. Бритва летит обратно в шкафчик. Ну и нахер. Хорошо. Он уступит. Ведь реально, неважно, как он выглядит. Щетина или ее отсутствие… Ебать не должно. Он либо красавчик, либо идёт нахер. Так человеческие симпатии и работают. Или пан, или пропал. Обычная химия.»

***

Химия… А может он чем-то отравился? В следующий раз накрывает на задании. И это даже странно. Потому что в этот раз он даже не думает. Вернее, думает конечно, он же на работе блять… Просто не о том, о чем хотелось бы, ведь посторонние мысли сейчас ни к чему. Голова была всецело занята делом. Мозг работал, как мотор, в сознании крутились все подмеченные нюансы, улики, которые довелось найти, комментарии очевидцев… Грудная клетка вспыхивает болью. Становится так неприятно и дурно, что Гэвину просто хочется безудержно порвать на себе одежду, освобождая тело от сковывающей ткани и дышать-дышать-дышать, судорожно впиваясь в кожу ногтями, расцарапывая до рёбер… Рида впервые душило подобным недомоганием, ранее он никогда не страдал от недостатка воздуха в период обыденности, благо, физическая подготовка была на высоте, на особые недуги не жаловался. Приходится отойти в сторону, пошатываясь покинуть место преступление, забившись в первый попавшийся закуток в пределах подворотни, приваливаясь к попавшейся кирпичной стене, пытаясь выдохнуть, пытаясь вдохнуть, пытаясь хоть как-то перевести дух. — Эй, шкет, ты чего? От трупа чтоли схуевило? — Андерсон обеспокоен, даже не пытается уколоть «непрофессионализмом» или же выдумать что-то ещё более изощренное. Он может, Гэвин в нем не сомневался. Отпускает так же внезапно, как приступ в принципе и случился. В пору подозревать, что это что-то невротическое. Не сказать, что Гэвин в восторге от своих предположений. — Не дождёшься. Скорее постоял возле фарша и желудок, нахуй, скрутило от голода. — Ты отбитый на голову, Рид, это уже, блять, даже не смешно. Смотри при родственниках погибшего не ляпни что-то подобное, а то окажешься рядом со жмуриком. Сам знаешь какие люди бывают в состоянии аффекта. — Да иди нахуй со своими наставлениями, я уже давно не офицер, чтобы бочины пороть удовольствия ради. А схавать что-то реально надо, а то ща опять к нему подойду и в животе заурчит. — Страшный ты человек, шкет. Людоед. — Хэнк расслабленно выдыхает, убедившись, что у Рида все в порядке. — Че, лейтенант, стремаешься, что и от тебя кусок отхапаю? Тот поцелуй в туалете настолько тебя напугал, а? — Кончай шутки шутить. Сожри что-то и в бой. — Хэнка резко окликает Миллер, милая беседа подошла к концу. — Хрыч старый, мог бы хотя бы ради приличия притвориться, что заинтересован в беседе. — предложение тонет в воздухе вечерней прохлады, не адресованное никому. Гэвин просто раздраженно вышептывает это одними губами, раздосадовано вскрывая упаковку батончика и безжалостно вгрызаясь в него зубами… За мысль «А с Элаем ему, небось, болтать очень нравится», Рид себя ненавидит. Всей душой. Да так сильно, что аж давится сникерсом, закашливаясь и недоуменно замирая… С языка снимается маленький, помятый и несуразный лепесток, запачканный слюной и шоколадом, не особо хорошо видимый в сумерках. — Пиздец, нахуй в батончик траву пихать? — брезгливо хмыкает детектив, закидывая недоеденное лакомство прямиком в мусорный бак, направляясь обратно за ограничительную желтую ленту…

***

К Камски в гости он опять приезжает по предварительной договоренности. Высокие кованные ворота автоматически открываются, Гэвин задумчиво въезжает… Чувствует, что сердце уже предательски начинает выскакивать из груди, все сильнее и сильнее, как не в себя, вдогонку за секундной стрелкой, отмеряющей минуты до намеченной встречи. На пороге его уже ждёт брат, привычно радушно, — в своей манере, — приглашает войти, интересуется, как дела на работе… Щеголяет по дому в новом халате, как Рид заметил, этот цвет ему очень идёт. Гэвин вообще много чего замечает. Например, засос на шее. Они не виделись почти месяц. Средний синяк, коим по сути метка-кровоподтёк и является, сходит за дней 10 в худшем случае. Лимит превышен втрое. Метка свежая, ещё даже не успевшая побледнеть и утратить четкие контуры. Внезапно… Рид начинает чувствовать себя неуютно в этом большом и просторном доме. Лишним, никак не сочетающимся со всей этой красотой, над которой активно трудились выбранные Элом искусные дизайнеры. Не сказать, что он как-то особо плохо одет или выглядит… Но он точно не вписывается в эту роскошь, ловит свое отражение в отполированной мебели особняка и тихо морщит нос, проходясь скользящим прикосновением пальцев по шраму на переносице. Внутри что-то неприятно щекочет и муляет. Ревность и злость, собственничество и желание выбросить этот засос из головы здесь и сейчас, не концентрироваться на нем. Он не имел право на такие эмоции. Они никогда не обсуждали с Элом свои отношения и свободы. Никогда не подвергали и не опровергали их. Они были братьями с привилегиями, что-то типо такого, а? Гэвин был так рад ещё месяцев 5 назад, от ощущения этой мнимой свободы и отсутствия границ и запретов… А сейчас это все взыграло против него. Зачем Рид приехал сегодня? Хотелось поговорить, в душе был полный раздрай, но начать никак не удавалось. Гэвина пробивал странный, глухой кашель, гланды что-то активно нервировало. — Гэвин? Мне попросить Хлою принести тебе воды? Все точно в порядке? Присядь пожалуйста, дай о тебе позаботиться. Руки Элайджи обманчиво нежные, бережно гладящие по волосам… Из ниоткуда берется тот самый обещанный стакан воды. На столик аккуратно ставится и сам графин. Хлоя любезно улыбается, переводя на своего Создателя тёплый взгляд, и уходит, уважая неозвученное желание мужчин побыть в приватной обстановке. Гэвин пьёт, жадно и неистово, пытаясь справиться с невыносимым ощущением, — он что-то активно проглатывает… У него точно развивается какая-то новая паранойя. И все же. Нужно начать. Только с чего? Что он рад за своего брата и за Хэнка? Или может признаться Элайдже, что он как-то засосал его любовника в туалетах департамента, когда все еще только начиналось и он буквально агитировал того сделать первые шаги? И что ему понравилось, а Андерсону явно нет? И что он сволота последняя, если не знает теперь на кого конкретно дрочит из них двоих, путаясь в лицах и в воображаемых волосах. Серебристых и каштановых. Рид не знал, как ему поступить в этой ситуации… Ничего не знал, поэтому вместо тысячи слов, он выбрал лишь несколько. Таких же упрямых и колючих, как он сам: — Я хочу прекратить все это, Эл. — Что конкретно прекратить, Гэвин? — Ты знаешь о чем я, Элайджа. Ты всегда все знаешь. Я хочу прекратить. У меня… появился кое-кто на примете. Не хочу иметь таких… — слова давались с трудом, это не было правдой, и уж точно не было тем, о чем он действительно думал. Но мосты нужно была сжечь. Хоть немного. — Скелетов в шкафу. Ты сам понимаешь, лучше начинать новые отношения с чистой совестью. Так что… Это все, что я хотел сказать, Эл. — Хорошо, Гэвин, если ты действительно этого хочешь, я не буду тебя держать. Я с самого начала знал, что эти отношения рано или поздно закончатся… подобным нелепым образом. — брат улыбается горько. Рид пытается обуздать себя, причитая в голове, что у Элайджи теперь есть тот, кто уж точно его утешит, спасет, от такой скотины беспардонной, как он, а Гэвину нужно держать себя в руках. Эл не Гэвина. Они даже не настоящие братья. «Их» никогда не было. Дом брата Гэвин покидает не оглядываясь, вдавливая педаль газа и уезжая… Подальше. Подальше уезжая от чувств и эмоций. Дома его дожидался виски.

***

Гэвин усилием воли сдерживает хрипение до самого закрытия туалетной кабинки. Кашель настолько сильный, нестерпимо сильный и буквально рвущий горло, что Рид судорожно падает на колени, впиваясь пальцами в туалетный ободок. Его рвёт на части… Слишком сильно тошнит от перехватывающего дыхания и горьковатого привкуса во рту. Вместе с желчью и кофе в канализацию погодя смывается кровь… и целый комок склеившихся и слипшихся цветов. Букет, сука. Опять он не рассмотрел что да как. Не до этого было. Он буквально блюет цветами… Приподнимаясь, в надежде встать окончательно, Гэвина ведёт… Ноги подгибаются и он, привалившись к стенке кабинки, вновь съезжает на холодный грязный пол, вжимаясь тяжёлой и гудящей головой в прохладу вертикальной поверхности, пытаясь заставить себя взять ситуацию в руки, встать и доработать этот день. Со всем он будет разбираться уже дома. Дома. Дом к дому, работа к работе. Гэвина потряхивает… Сначала он долго и немигающе пырится на свое побледневшее от отлившей крови отражение в зеркале. А затем врубает сильный напор воды и буквально подставляет лицо под ледяные струи. Отрезвляясь и бодрясь. Все будет отлично. На рабочее место Гэвин приходит практически весь до ниточки промокший, но наконец-то уравновешенный. Подумает обо всем на выходных. Точно. Выходные.

***

Он берет целую неделю выходных. Система позволяет. Не используя их ранее, Рид накапливает себе целые островки мини-отпуска, Фаулер никогда не высказывается против. Все же, каждый волен распоряжаться своими положенными часами релакса так, как ему заблагорассудится. Гэвин был коллекционером дней. Проворачивал такое не единожды. Никто ни о чем не заподозрит. Элайджа звонит ему на днях перерыва от кипящей жизни, Гэвин долго пялится на экран смартфона, гадает надо ли ему это, или он испортит все только сильнее, неумело отталкивая в яром нежелании этого делать на подсознательном уровне… Но стоит Риду только судорожно закашляться, хрипло и болезненно, свистяще втягивая воздух и чуть было не сбивая кастрюлю с кипящей водой с плиты, как Гэвина отрезвляет настолько сильно, что в голове впервые за все это время приятная пустота. Звенящая и долгожданная. Он детектив, он не единожды бывал на заданиях под прикрытием. Он сыграет свою роль так, что аж сам ахуеет. Рид утирает капельки крови с губ тыльной стороной ладони, чудом успевает нажать на зеленую трубку в считанные секунды до автоматического сброса звонка. Значит судьба, и мурчаще выдыхает, пытаясь сокрыть сиплость и хрипотцу игривыми нотками: — Братец, какими судьбами? — Гэвин, я всё-таки считаю, что мы ещё многое с тобой не выяснили. Давай встретимся на этих выходных? Один раз, последний. Я большего не попрошу. — У Рида душа падает куда-то в пятки… Он знает, понимает, чувствует, насколько сложно и трудно дались Элу эти слова. Горло щемяще перехватывает нежностью… Его дорогой и любимый братец сам позвонил ему? Захотел назначить встречу? Перешагнул через себя? Эл бы не позвонил в большинстве случаев, никогда… В груди опять что-то странное происходит… Рид вынужден отключить звук, безудержно разразившись очередным припадком кашля. Но отходит быстро, слава богу, можно обратно вернуться к терпеливо ждущему его брату. — Извини-извини, Эл… Меня тут отвлекают. — Отшутиться, пропустив гаденький смешок, сослаться на какого-то беспардонного любовника. Все это несложно. — Встреча на выходных, говоришь? — Нужно хорошо сыграть свою роль. Он ведь ублюдок? Пора побыть им и для братца. — Не, звиняй, учёный, я на выходных очень занят. Меня тут позвал кое-кто кое-куда, планирую не отказывать себе в удовольствии. Я сейчас, подожди, блять. — Тихий шёпот в никуда, он, мать его, актерище. — Элайджа, я тебе, кажется, все сказал ещё тогда. Я натрахался, хорошо провёл время с тобой, покуролесил, пора и честь знать, verstehst du mich? У тебя своя жизнь, у меня своя, это когда-нибудь должно было произойти, сам знаешь… — Гэвин закусывает губу, до побеления пальцев впиваясь в кухонную столешницу. Как же его хуевит от каждого слова… — Ебешься ты хорошо, но с тобой скучно. И неуютно пиздец. Я устал от всего этого дерьма, лучше бы мы все реально прекратили в те злополучные 16, да? — Рида трясет, когда он в последний раз рыдал? Наверное на похоронах бати, не смотря на всю обиду и злость на него. Это и неважно. По щекам лились обжигающие капельки… Гэвин ребячески ловил их языком, отрезвляя сознание хоть немного этим чертовым вкусом соли. Плакать молча он научился еще давно. Это как умение определять по шагам, с какой эмоцией и посылом идут в его комнату. Все из детства. Он продолжает, как ни в чем не бывало. Его голос даже не дрожит: — Но были и хорошие моменты, знаешь? Сосешь ты знатно, равных тебе нет. Поэто- Телефонный звонок обрывается. Или Эл скинул, более не желающий терпеть этот сюр, или же какие-то сбои с самой связью. В любом случае, Рид вырубает устройство полностью. Чтобы никто больше не позвонил, ни до этого сейчас, не до этого… Мосты сожжены окончательно.

***

Это пионы. Двухцветные. Белые с розоватыми прожилками, если бы не вся эта ситуация, Гэвин бы даже и полюбовался ими наверное. Действительно красиво… Если бы не было так пугающе. Очередной бутон шмякнулся в раковину, перепачканный кровью и слюной. Гэвин смотрит на него как-то даже по-философски спокойно. Невольно рассуждает, смотрит ли так же косуля на волка, к примеру? Смотрит смирившейся и праздно на причину своей скорой кончины. Пессимист ли Рид? Да не особо. Просто, когда внутри тебя растет лужайка, цветами перекрывающая тебе дыхательные пути, в хорошее вериться с трудом. Начинаются дни личных детективных расследований. Гэвин не знает ничего, но узнаёт хоть что-то, сначала не слишком сильно ему помогающее, потом потихоньку расставляющее все точки над ё. Пионы. Пионы — счастливая свадьба, веселая жизнь, «Мне не о чем больше мечтать». Риду смешно, он смеется так заливисто и непонимающе, — зачем он вообще полез на этот чертов форум языка цветов, — что эта ситуация кажется ему пиздец забавной… И он так и стоит, глядя на свою растрепанную шевелюру, лезущие в глаза приди, влажно и потерянно блестящие зеленые радужки, мокрое от испарины лицо… На трехдневную щетину и на корочку алого, подсохшую на подбородке. Он жалок. И он совершенно не знает, что с этим делать.

***

Оказывается у него на телефоне очень много фотографий Андерсона. 2028 год вмещает в себя целые подборки. Ему было 26 лет, он конкретно запал на Хэнка. Забавно… Он конкретно так забыл обо всех этих снимках. Горло вспыхивает распирающей и душащей болью… Судорожно глотая воду из бутылки, пытаясь отдышаться и проморгаться от вновь пережитого, Гэвин всё-таки вводит в поисковик этот нелепый, как на него не глянь, запрос «кашляю цветами, из-за чего, что делать». «Сегодня много говорят о Ханахаки. Считают, что это заболевание возникает из-за безответной влюбленности и может привести к летальному исходу. Существует ли ханахаки в реальной жизни и возможно ли излечиться от болезни…» — Ну?! «Что такое ханахаки? Ханахаки — это вымышленная болезнь, которая сопровождается болью в груди, откашливанием цветочных лепестков на ранних стадиях. Она приводит к смерти от удушья целыми соцветиями, невозможными для извлечения на поздних сроках. Этот термин происходит от соединения японских слов «хана» — «цветы» и «хаки» — «извергать». Болезнь прогрессирует достаточно быстро…» — Ну заебись… Вымышленная болезнь, ага… — по коже бегут мурашки, Рид поглощает информацию статья за статьей, читает предложенные комиксы и зарисовки, погружается в пучину безнадёги. «Как заболеть Ханахаки? Нужно влюбиться безответно.» — Сделано, спасибо. Симптомы мне дайте, блять, форумы для маленьких девочек! «Как проявляется болезнь Ханахаки? Ханахаки проявляется в виде симптомов, которые возникают по мере прогрессирования заболевания: •боль в груди, ощущение усложненного дыхания; •кашель и удушье; •откашливание лепестков цветов, которые проросли в легких; •увеличение объема выходящих цветов; •изрыгание целых соцветий вперемежку с кровью; •полная остановка дыхания.» — Целые соцветия, значит, вперемешку с кровью… — Рид захлопывает крышку ноутбука, откидывается на спинку дивана, абсолютно бездумно утыкаясь остекленевшим взглядом в потолок. В голове крутятся мысли. О быстром прогрессировании болезни, о его последней стадии… С губ срывается мудачливый смешок. — Да я ебаная фея цветов… Эй, Сири, привет. — Здравствуйте, я Сири. Что я могу сделать для вас? Чем могу помочь? — Расскажи мне ещё что-то про Ханахаки. — Принято, Гэвин. — телефон отзывается мгновенно. — Ханахаки — любовный вирус, в большинстве своём приводящий к летальному исходу. Эта болезнь присутствует у людей, что безмерно влюблены в кого-то и, несмотря на всю холодность внешнего мира, хранят в душе весну. Цветы распускаются непосредственно у сердца и в нем, окутывая его, но позволяя нормально функционировать. Если болезнь запустить и ничего не предпринимать, начнется кашель цветками растения. Постепенно дыхательные пути забиваются цветами и человек умирает. Эта болезнь не лечится, но её можно нейтрализовать взаимной любовью и цветы не будут стремиться выйти наружу, а лишь будут цвести и распускаться в сердце. — Понял, Сири, иди нахуй. — Хорошо. Хоть во взаимопонимании с мобилой проблем никогда не возникает. И на том спасибо. Тишина затягивается… В груди неприятно щекочет и шевелится, — теперь Рид знает точно, — зелёная, нахуй, лужайка. Пиздец… Подхватить телефон не сложно, вспорхнуть пальцами по сенсорной клавиатуре — тоже. Отправить готовое сообщение на два номера телефона, плотно поселившихся в Избранном, хоть Рид им никогда особо и не звонил, элементарно. Подняться с дивана, даже как-то легко и непринужденно, пойти на второй этаж, устало потягиваясь и скрываясь за дверью спальни. Пора спать. Пора спать, чтобы завтра не проснуться. Пора спать, оставив за собой живописно расцветший бутон в глотке, слишком большой, чтобы его можно было выкашлять, и стих, бережно написанный и отправленный небезызвестным лицам. Посмертная записка… Смешно, если бы не было так грустно. «Мне не о чем больше мечтать, Мечтания — повод для грусти. Мне нечего больше сказать, Все кануло в стебельном хрусте. И нет мне чего потерять, Уже я профукал улыбки, Что в ваших глазах догорят И в раз оборвутся, как нитки. Я был недостаточно лёгок, И на подъем и в решениях, Я иногда пиздец робок… Скован в чувств проявлениях. Сейчас, стоя на краю, Шатаясь на тонкой тропе, Я все предельно осознаю: Лучше вас не найти мне нигде. Можете считать это просто соплями, Но я не пил и сейчас предельно трезв. Распались пионами пределы моих мечтаний, Нахуй я когда-то вообще к вам полез… Я не силён в комплиментах, Ладно, вообще нихера не хорош. Но честно сказать, во многих моментах, От вас меня всегда бросало в дрожь. Живите, мать вашу, полноценно. Не теряйте друг друга на годы. И помните, все в этой жизни ценно, Особенно любовь и… флористы-цветоводы.»