Молочно-белый

      Биг не сразу замечет, что что-то не так.       Пока Таван лежал в соседней палате, и они виделись от силы пару часов в сутки между перевязками (не считая тех дней, когда бок у Бига зажил достаточно, чтобы он смог лазить в палату Тавана по ночам по пожарной лестнице между балконами), Биг и вовсе ни о чем не подозревал.       Бигу потребовалось прожить с Таваном под одной крышей пару недель, чтобы его необычные повадки стали заметны. Как острая галька под черной морской водой, когда ступаешь на нее голыми ногами.       Первый звоночек — жидкость и пластиковый контейнер для линз в чеке из супермаркета. Так Биг узнал, что у Тавана слабое зрение, и тот факт, что до этого Биг ни разу не видел, как Таван надевает линзы с утра, открывает новую упаковку или заливает их раствором перед сном, показался Бигу странным.       Дальше — больше. Биг вдруг понял, что никогда еще не будил Тавана по утрам: тот всегда умудрялся встать первым. К моменту, когда Биг, в пижаме и с нелепыми полосками от подушки на щеке, заваливался в кухню, Таван уже допивал вторую чашку свежесваренного кофе и выглядел при этом как модель с обложки.       Биг редко видел, как Таван ест, почти ни разу — как моет волосы и принимает душ (проходы с голым, блестящим торсом с одним полотенцем на бедрах — не в счет), никогда — как чистит зубы.

***

      — Он всегда был таким, — говорит Кинн. Он задумчиво помешивает ложечкой чай, хотя, Биг знает, сахара там нет ни грамма. — Забавно, что ты заметил. Я никогда об этом не думал раньше.       Биг усмехается в стакан с содовой, вспомнив, как пару минут назад Кинн неосознанно бросил взгляд на шнурки Порша, когда тот, извинившись, поднялся в уборную. Времени прошло много, но Биг помнит до сих пор, что Поршу никогда не везло со шнурками — те вечно развязывались, и теперь Кинн, очевидно, следит за этой маленькой деталью, сам себе не отдавая в том отчета.       — Мы всегда в курсе мелочей, когда дело касается любимых.       — Что?       Биг ловит на себе удивленный взгляд Кинна и, поняв, что последнюю фразу произнес вслух, качает головой.       — Ничего, так… Насчет Тавана?       — Верно, — Кинн кивает. — Все так, как ты описываешь. Он всегда был идеальным, никаких изъянов. Тогда мне это казалось привлекательным, даже милым, а сейчас…       Кинн замолкает на секунду, разочарованно щелкает языком:       — Боюсь представить, чего ему это стоило. Каково это — быть для всех совершенством.

***

      Биг уверен, что разговоры ни к чему не приведут. Он достаточно изучил Тавана, чтобы знать точно: заикнись он о том, что его тревожит, и Таван закроется тут же. Окинет Бига усталым взглядом, а потом бог знает сколько дней будет наказывать его ледяным молчанием.       На этот раз Биг решает быть умнее.       Он вламывается к Тавану в душ, когда тот моет голову. Таван весь, с ног до головы, в белой душистой пене и едва успевает вымыть мыло из глаз, когда Биг целует его, вжимая мокрыми лопатками в скользкий холодный кафель.       Поцелуй, как секс после, выходит с привкусом лайма и острой мяты, потому что рот Бига полон зубной пасты.       Но этого Бигу, разумеется, мало. Он ставит будильник на немыслимые шесть часов и выясняет, что спящий Таван по утрам выглядит великолепно. А еще — что пробуждения с помощью минета Тавану более чем приятны.       Биг пользуется лосьоном Тавана и прячет все его футболки в корзину для грязного белья, вынуждая того надевать свои. Совершенно случайно утягивает Тавана в магазин оптики и подбирает ему оправу для очков, в которой Таван — и Биг уверен, что повторил это достаточно раз, — выглядит страшно милым.       Биг успокаивается только тогда, когда однажды дождливым утром приходит в кухню на запах кофе и видит там Тавана.       Тот стоит босиком, прислонившись бедром к кухонному столу. На нем старые поседевшие от сотен стирок и страшно удобные штаны, заляпанная арахисовой пастой футболка и очки в черной оправе. Таван пьёт молоко прямо из пакета, пока в другой руке держит холодную пиццу, которую они не доели вечером.       — Я люблю тебя.       Слова вырываются раньше, чем мозг успевает их осознать.       Биг и сам не понимает, как вышло, что он сказал то, что сказал. Таван давится молоком, и Биг подлетает к нему тут же, обнимает за талию одной рукой, пока другой аккуратно бьет между лопаток.       — Ты… Что?       Таван поднимает на него глаза. И Биг понимает, что не намерен сдавать назад. Они и так врали слишком много. Слишком много пытались быть теми, кем не являются.       Поэтому Биг острожно снимает с Тавана очки, обхватывает его шею ладонями.       — Я люблю тебя, — повторяет он, на этот раз уверенно и четко. — Люблю целиком, таким, какой ты есть. Люблю. Тебя.       И правды в этих словах столько же, сколько в человеке, которого Биг — теперь — видит перед собой.