хрусталь

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза, —

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена

Истомой — сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

Немного красного вина,

Немного солнечного мая —

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна

Первое, что почувствовал Миша, стоило ему прийти в себя – жуткую боль сразу везде, во всём теле. Она была не такой сильной, как во время пожара (с той болью, кажется, и близко не могло сравниться ничего), но явно исходила из неё. Ему казалось, что его кожа стала подобна свече, много раз уже сгоревшей и от того частично расплавившейся – ожоги были такие большие, что он чувствовал их буквально везде, особенно на ладонях и спине, которыми он касался кровати. Мягкая, но в меру. Точно не трава, не дорога и даже не пол, но точно не его покои. Нестерпимая жажда вынудила его открыть глаза, о чём он пожалел, стоило яркому, почти ослепительному свету коснуться чувствительных радужек. Двигаться было чертовски тяжело – каждое движение отдавалось болью в мышцах и тех местах, которые, казалось, болеть не могут в принципе, а тело плохо слушалось его, но он, не потерявший своего упорства, сумел всё же полусесть, прислонившись к спинке койки и, наконец, оглядеться. Помещение, в котором он находился, не вызывало у него никаких эмоций – комната как комната, обычные белые стены, простая мебель, окно у кровати, на которой он полулежал... Самой удивительной частью всего этого, конечно, была Саша, сидящая на низком стуле у его кровати и крепко спящая, прислонившись спиной к стене и сложив обе руки на коленях. На полу у стула лежала открытая книга, которую она, судя по всему, читала до того, как провалилась в сон, а волосы, некогда, судя по всему, собранные в идеальный в своей аккуратности пучок, выбивались из причёски маленькими прядями – один из показателей того, что здесь она сидит уже какое-то время. Говорить что-то оказалось выше его сил – сколько бы он ни пытался, из-за сухости в горле ему удалось издать лишь несколько тихих невнятных звуков, не сумевших разбудить Сашу, потому он стал молча наблюдать за ней, пытаясь понять по её внешнему виду, сколько времени он не приходил в чувства. Его не покидало странное чувство, будто она совершенно не изменилась, и при этом стала совсем другим человеком. Может, он проспал год? Пять? Двадцать? Она, судя по её внешнему виду, повзрослела сразу лет на пятьдесят. Миша отчётливо помнил их последнюю встречу перед пожаром, прокручивал в голове её образ в тот самый миг, когда его рука разжалась и на сухую землю, прорезая словно застывший воздух, падала зажжённая спичка, и был абсолютно уверен, что видел её в своих беспокойных лихорадочных снах, которые терзали его всё это время – беспокойное, мертвенно бледное лицо, синяки, которые залегли под глазами, покрасневшими из-за нескольких бесконечно долгих, полностью бессонных ночей, узкие плечи, которые, изменяя прочно вбитой в неё в детстве привычке держать идеальную осанку, были теперь всегда чуть склонены после долгого стояния у карты с планом, тёмные брови, которые она извечно хмурила, прищурившись, когда в её кабинет вбегали посыльные со срочными новостями, взгляд, из которого совсем исчезли те ещё совсем озорные и ребяческие искорки, которые были у неё в детстве и которые она, как казалось, сможет пронести и во взрослый возраст... Сейчас весь её внешней вид словно светился гордым спокойствием и внутренней уверенностью, которую было отчётливо видно и тогда, когда она ещё спала, и сейчас, когда её веки дрогнули и она приоткрыла глаза, щурясь от непривычно яркого света. Ещё через несколько секунд она бросила дежурный взгляд на лежащего на койке Мишу, очевидно, делая это по-привычке, а не из реального ожидания увидеть его бодрствующим, и на долю секунды замерла от шока, когда наткнулась на ослепительно синие глаза рядом. — Михаил Юрьевич! — ахнула она, подскакивая с места и окидывая его всего внимательным взглядом, – Я не могу поверить, что Вы... Вы... Вы слышите меня? Миша, всё ещё не находящий в себе силы ответить на её вопрос, слегка кивнул и коснулся рукой своего горла. Впервые за долгое время (кажется, за всю их жизнь) его не раздражала её суетливая, отрывистая речь, присущая ей в моменты большого эмоционального потрясения. — Не можете говорить? — чуть склонила она голову на бок, отчего выпавшие из причёски кудри упали ей на плечо, – Стойте, подождите секунду... Вы же, должно быть, хотите пить? Подождите минуту, ради Бога, я сию минуту... Продолжая что-то бормотать, она спешно выбежала из покоев, удивительно ловко передвигаясь в тонких туфлях – в детстве ей пришлось потратить целый день на то, чтобы научиться правильно ходить на них, специально для первого в её жизни бала, но даже тот результат, которого она добилась тогда путём многочасовых мучений, не до конца удовлетворил её учителей (как бы хороша она не была в музыке или учении, всё, что касалось части подвижной, будь то правильная походка или танцы, давалось ей с большим трудом). Вернулась она так быстро, что Миша, чьё сознание после нахождения в беспамятстве, очевидно, всё ещё находилось в помутнённом состоянии, даже сообразить не успел. В руках её были стеклянный графин и стакан, наполненный чистой водой. — Можете приподняться? — хлопотала она, — Вот так. Хорошо. Он пил воду жадно, большими глотками, лишь слегка касаясь покрытыми шрамами ладонями стакана – его руки всё ещё слишком тряслись, чтобы удерживать что-то настолько тяжёлое, потому его держала Александра. Когда Миша напился (для этого ему понадобилось осушить чуть больше двух стаканов), он резко закашлялся и бросил взгляд на неё – она, осмелев, сидела на краю его кровати и внимательно следила за каждым его действием, словно пытаясь запечатлеть их все в своей памяти (вероятно, так и было). Все черты её лица выражали в какой-то степени трогательную нервнозность, показывая, что первый шок ещё не прошёл, а губы (в памяти Миши они остались тонкими и вечно поджатыми от тяжёлых мыслей, терзавших её голову) слегка дрожали не то от слёз, уже собиравшихся в светлых глазах, не то от всех слов, которые ей не терпелось сказать ему. — Лучше? — спросила взволнованно, поставив стакан на низкий стол у кровати, — Что-то болит? — Всё, — наконец смог выдавить он так тихо, что это больше походило на хриплый вдох. После воды ему действительно стало чуть лучше (как минимум потому, что он смог произнести целое слово), но он решил не тратить силы на ответ на первый вопрос – и так ведь всё понятно. Александра замерла и посмотрела на него, округлив глаза – не могла понять, почудилось ли ей это, или нет. — Что Вы сказали?.. — переспросила с плохо скрываемой надеждой в голосе. Слёз было всё больше и больше, Москва отчётливо видел, как блестят её глаза, отражая лившийся из окна свет, но она всё ещё сдерживала их. — Всё, — раздражённо повторил он, — всё. — Всё болит?.. — предположила, сведя брови к переносице и с силой прикусив губу. — Да, — кивнул и на мгновенье закрыл глаза. Удивительно – спал столько времени, а всё равно тело ломит невыносимо, как после бессонной ночи, — сколько я..? — Провели в беспамятстве? — продолжила за него всё ещё встревоженно, а потом сказала то, что выбило из лёгких Москвы остатки воздухе:— Два года, Михаил Юрьевич, два года. Мы даже не... нет, мы очень ждали, что Вы проснётесь, но мы так боялись... Врачи говорили... — Не мельтеши, — прервал он её и уставился на пару мгновений в потолок, – война закончилась? — Мы победили, — проговорила она тихо и покраснела до кончиков ушей – судя по лицу и голосу, которым она это произнесла, сама до сих пор не верит, — до самого Парижа дошли. Пьер схвачен, Наполеон на острове Эльба... Европа свободна. И глядит на него в упор, улыбаясь так искренне, что даже всё же покатившиеся по щекам слёзы не придавали её виду грустного выражения. Москва перевёл взгляд на неё и сам слегка приподнял уголки губ, чувствуя, как внутри него разливается тепло (не жар, от которого плавится кожа и сгорают дома, а сам воздух кажется красным, вовсе нет – тепло, согревающее и совсем не обжигающее). Не зря горел всё-таки – осознание, действующее лучше любого лекарства, обидно ведь было бы броситься в огонь зазря. Не подвела, справились они, закончили начатое им. Плевать на ожоги, плевать на боль – восстановится, всякое бывало, главное, что страна спасена. — Горжусь, — сказал тихо, всё ещё сбитым от боли голосом, но достаточно чётко, чтобы Александра услышала, и сам не верит, что говорит это, да ещё и по своей воле, — не подвели. Кажется, она от неожиданности забыла как дышать – лишь смотрела на него, не веря своим ушам, чувствуя, как пылают её щёки и робко, донельзя смущённо, улыбаясь. Только сейчас она обратила внимание на собственные слёзы и стала спешно стирать их платком, полуотвернувшись от Миши, чтобы хоть немного скрыть такое проявление эмоций от него. Тот вдруг опустил свою обгоревшую ладонь на её, бледную и тонкую, и сжал её пальцы, а та от прикосновения вздрагивает, оборачивается к нему, глядит вопросительно. — Я не бранил, — приподнимает брови, но, конечно, слезам этим не удивляется особо – Саша всегда была барышней сентиментальной, которую сам Миша неоднократно находил в укромных углах дворца с любовными романами в руках. Ему это не нравилось, да сделать ничего не мог – бессмысленно, всё равно читать продолжит, не слушая его. Лучше бы она с таким же упрямством дисциплины сложные учила, — зачем слёзы лить? — Простите, — выдавила она, тихо всхлипывая. Сразу вдохнула глубоко, зажмурилась на пару мгновений и стала усерднее слёзы стирать, — простите, я... мне жаль. Больше такого не повтор... Договорить она не успела – Миша ещё немного приподнялся, сев, так, что теперь их лица оказались прямо напротив друг друга и на одном уровне, вздохнул едва слышно и притянул её к себе, обеими руками обнимая за талию, закрытую плотной тканью платья. Саша опять дыхание задержала, словно дышать разучилась, и вся застыла, не решаясь коснуться его в ответ. В голове у Москвы пролетела мысль о том, что она боится его ожогов. Спустя пару мгновений, когда он вспомнил, как она придерживала его стакан, а потом позволила взять её за руку, до него дошло – боится причинить боль неловким движением. Миша, тяжело вздохнув, переводит одну руку ей на макушку и мягко склоняет её голову к своему плечу. Перебирает волосы кудрявые, выпавшие из в конец распустившейся причёски, касается так спокойно, словно позабыв про собственные увечья жуткие, что Саша наконец набирается смелости и обвивает его руками в ответ, и, пряча лицо в ткани светлого одеяния на нём, тихо всхлипывает. — Простите за это, — выдавливает, и Москва опять хочет прервать её (Бога ради, сколько же можно по кругу одно и то же повторять), но она продолжает вдруг, и он понимает, что она не за плач свой извиняется, а за другое совсем, — за то, что мы Вас сдали, за то, что Вы в пекло бросились за... — осеклась, — ...нас. — Меня «в пекло» насильно никто не кидал, — возражает спокойно, но таким сбитым голосом, что девушка бедная только пуще тревожится, — я решение принял сам, сам его и воплотил в жизнь. А что до сдачи... надо было французам путь прямой открыть? Может, ещё карту им вручить торжественно, чтобы не заблудились, пока до вас шли, и слуг с ними отправить? — Михаил Юрьевич... — Что? Ну же, Александра Петровна, — выделяет голосом обращение, и та сразу язык прикусывает – он её по имени-отчеству не зовёт никогда, всегда "Саша", "Саша"... — поведайте нам с высоты своего опыта нового, что мне надо было сделать? Или, может, это вы или Кутузов не правы были? Что надо было предпринять, и кому из нас? — Вам – повременить несколько дней, — отвечает, пытаясь сделать голос серьёзным и строгим, как она научилась говорить с людьми ниже неё по статусу, — нам – придумать что-то другое. — Что именно? — не отступает Миша, закатывая глаза. Голос его совсем подводит, и он срывается на шёпот, от которого Саша покрывается мурашками, — Не было времени ни у кого. Любой иной план – что самим ключи от страны Парижу отдать, гарантированно и бесповоротно. Не сидели бы мы тут, если бы не сделали это. — Вы не должны были гореть ради этого, — упрямится, но уже не так уверенно, как прежде, слова Москвы своё дело делают. Неужели она все эти два года с такой дурью в башке жила и со всей серьёзностью винила себя? — Горел и горел, — пробубнил Миша. Он чувствовал, что боль, только-только отошедшая на второй план, опять начинает накатывать на него с новой силой, а усталость всё увереннее брала своё, потому он вдруг отнял свои руки от Саши, опустил их вниз, по швам, и пристально посмотрел на неё – радовало то, что она начала успокаиваться, — хватит слёзы лить. Та в ответ пробормотала что-то, тихо так, что не различишь, шмыгнула носом и, слегка отстранившись, положила обе руки ему на плечи – бережно, словно она касалась самого хрупкого украшения из тех, что щедро дарили ей уже больше столетия, или книги с тонким переплётом и изящными иллюстрациями, или дорогой ткани, имеющей свойство рваться от резких движений... Миша хотел было проворчать что-то про то, что он «не барышня, чтобы так со мной осторожничать», но слова застряли во всё ещё больном горле – зря он говорил столько, решив, что ему стало легче, только сильнее состояние ухудшил. Саша тем временем слегка надавила ему на плечи, толкнув назад и вынудив его опуститься обратно на койку, рассеянным движением поправила его одеяло, подхватила с пола чуть не забытую ею книгу и выбежала из комнаты, торопливо бросив: »Я позову доктора!», оставив Москву в одиночестве глядеть в потолок, размышляя над тем, что творилось у него в голове с момента его пробуждения, и в особенности над надоедливым голоском где-то внутри, метко шепчущим, что это странное объятие было нужно не столько ей, Петербургу, сколько ему – Мише казалось, что его руки до сих пор чувствуют это тепло. Мысль о том, что ему хочется снова прикоснуться к ней, вот так же как сейчас, обхватить её обеими руками (в идеале – здоровыми, но он чувствовал, что не дождётся этого), чтобы она была так же близка к нему, чтобы тоже руками обняла, чтобы голову свою ему на плечо склонила... Бегущей по коридору Саше было абсолютно плевать на то, что совсем скоро она неизбежно почувствует вину и стыд за эти слёзы; как и на то, что раньше, представляя пробуждение Михаила Юрьевича, она была свято уверена, что не опустится до такого жалкого проявления эмоций, как истерика в чужое плечо. В её голове она победно, торжественно улыбалась, и непременно держалась очень достойно, как и подобает той, кто спасла Европу от Парижа, чем заслуживала уважение Москвы – картина эта, гревшая её долгими холодными вечерами, слишком уж сильно контрастировала с тем, что случилось на самом деле, но она почему-то не особо этому расстроилась. Сам Михаил Юрьевич ещё не знал, но мог догадываться, что через несколько дней зашедший (почти влетевший) к нему в палату Смоленск, посреди своего привычного для таких моментов слезливого бормотания обронит между делом, что «эта твоя Бург от тебя несколько дней не отходила, пока её старик Новгород не вытащил отсюда», и Миша задумается об этом так крепко, что даже не скажет ничего про то, что Александра никак не «его Бург».