хрусталь

Нежнее нежного

Лицо твоё,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое —

От неизбежного.

От неизбежного

Твоя печаль,

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих

Речей,

И даль

Твоих очей.

Это был уже довольно поздний зимний вечер – за окнами, слегка заметенными снегом, давно стемнело, но в большом помещении, тёплом, освещённом пламенем множества свечей, лишь подходила к концу танцевальная часть бала. Саша, только-только освободившаяся от ну очень назойливого кавалера, с которым она танцевала в самом начале вечера, успела лишь сесть на место и выдохнуть, потирая глаза, когда спокойный голос отвлёк её, не дав глубоко задуматься о чём-то: — И как же танцует ненаглядная столица Российской Империи? — вопрос, произнесённый, вне сомнений, Мишей (его голос она легко узнает из тысячи), вызывает у Саши лёгкое удивление и вынуждает её мгновенно открыть глаза. «Лёгкое», потому что она очевидно слукавила бы, если бы сказала, что не надеялась на его приглашение. Да, она определённо держала в голове мысли о том, что это возможно, поглядывала на Мишу украдкой, даже двигаясь в танце с другими партнёрами, и замечала в себе едва заметную обиду, коловшую её сердце каждый раз, когда к ней подходил очередной высокопоставленный кавалер с кучей орденов и высоким чином, а он всё оставался стоять в стороне... Спустя несколько танцев надежда уже чуть было не оставила Сашу один на один с чувством обречённости, потому это приглашение на несколько долгих секунд заставило её замереть от удивления, хлопая глазами. Москва, чуть склонившись к ней и протянув свою руку, замер в таком положении, не сводя с неё взгляда пристального (ей иногда казалось, что он её насквозь видит – вроде и смотрит без намёка на злой умысел, а всё равно в самую душу забирается, словно давно ещё всю изучил). Поняв, что она вводит их обоих в неловкое положение своим молчанием, Саша едва заметно кивает, неожиданно смело улыбается и, изящно вложив свою тонкую ладонь в его, поднимается следом. К извечно бледным щекам кровь приливает, уголки губ тонких приподняты, в глазах серых искорки бушуют, словно отражают пламя горящих в зале свечей – Миша засматривается аж. И правда, красивая очень. Тот самодур Пётр, носившийся с ней до последнего, был бы на седьмом небе от счастья, если бы хоть увидел, какой она выросла. Миша балы не любил никогда, танцы – тем более, с самого начала не мог понять, чего такого особенного нашли в них люди, однако сейчас он, кажется, всё же начинает это понимать. Самую малость. Когда по комнате раздаётся ужасно знакомая из-за своей популярности мелодия (они её столько раз слышали на многочисленных приёмах, не счесть уже), следом за которой идёт скрип стульев и звук шагов, он, переглянувшись с Сашей, кладёт руку ей на талию (той кажется, что место прикосновения горит ярким пламенем, несмотря на то, что их разделяет два слоя ткани – её платья и его ослепительно белых перчаток) и выводит её ближе к центру зала. Та легонько, невесомо почти, кладёт ладонь ему на плечо, подбородок поднимает чуть выше и жмурится на несколько секунд, сосредотачиваясь. Волнуется. — Не упадёшь, — говорит негромко, прекрасно зная, отчего она так переживает, — только ноги мне не отдави. Взгляд задерживается на её платье лёгком, словно воздушном, цвета нежно-голубого – самого подходящего для неё. Она в нём вся словно неземная, не от мира этого, и даже по помещению, кажется, не ходит, а летает, тянет шею белую, плечами открытыми поводит... — Обещать не могу, — та ловит в его голосе чуть ироничные нотки, замечает его взгляд и чувствует себя увереннее, — но постараюсь. Миша ничего не отвечает на это – улыбается так широко, будто не он всего пару десятилетий назад клял почём свет эти проклятые балы, старательно игнорируя необходимость появляться на них, и делает первый шаг. Саша повторяет за ним и слегка завидует его спокойствию – сама она, даже после многих часов тренировок и ещё большего количества практики, всё ещё двигается чуть неуклюже, и, забываясь, порою шагает не с той ноги, но хотя бы умеет немного компенсировать и маскировать это плавностью движений. Шаг правой, шаг левой. Саша, получившая право со спокойной душой смотреть на него, больше не вынужденная отводить глаза из-за правил приличия, теперь внимательно разглядывает его лицо – красивое, очень красивое, даже с жуткими шрамами. Уже чуть больше двадцати лет миновало с того пожара, большая часть из них исчезла, но некоторые, самые глубокие и серьёзные, ещё остались. Мари, увидевшая однажды, с каким взглядом Саша провожает Мишу, спешащего куда-то по коридорам Зимнего, сказала между делом, что он обладает недурной внешностью, но эти безобразные отметины всё портят, и Александра жутко на это обиделась. Плевать на шрамы – она уверена, что они без следа исчезнут уже лет через пятьдесят, плевать на то, что ему предстоит ещё неизвестное количество времени на полное восстановление до того, как он будет выглядеть как прежде, абсолютно плевать, следы пожара не делали его менее красивым. Для Саши в это мгновение значение имеет лишь то, что она до сих пор чувствует волнение внутри, когда он касается её, когда смотрит на неё вот так, словно в комнате она одна и их не окружают сотни людей, когда улыбается ей, когда рассказывает ей что-то... Забывшись, Саша делает шаг не в ту сторону и чудом не сталкивается с другой парой танцующих, а само «чудо», вовремя притянувшее её чуть ближе к себе, едва слышно хмыкает. — Слышал, уже возведены стены очередного Исаакиевского собора? — непринуждённо спрашивает он, вспомнив про правило развлекать партнёршу беседой (по его мнению, абсолютно дурацкое, но что уж теперь делать то). — Да, — слегка кивает и одними глазами благодарит за спасение от конфуза. Шаг правой, шаг левой... — papa s'est marié ici, — добавляет она негромко, себе под нос, таким серьёзным голосом, словно этот факт является решающим в дискурсе о необходимости строить на этом месте собор. Миша чуть морщится от французской речи (в голове сразу возникло самодовольное лицо Пьера, только что узнавшего о том, что Москва сдан ему без боя), и Саша, заметив этого, замолкает на секунд десять, подавив желание хлопнуть себя по лбу. У неё, всё не прекращающей читать французские романы, этот язык ассоциируется с «обманами», в которые она «влюбляется» (до чего же нелепо она себя чувствовала, когда читала недавнего «Евгения Онегина» Пушкина и порою узнавала саму себя в описании Татьяны! Утешает её лишь то, что она определённо не её полная копия, да и Миша, к счастью, на Онегина мало походит), потому её отношения к français совершенно не изменилось, но, волнуясь за состояние Москвы, она перестала говорить на нём в его присутствии, а тут так глупо забылась, — простите! — Всё в порядке, — выдыхает, подавив желание покачать головой. Опять на «Вы» перешла – привычка, очевидно, въевшаяся ей в подкорку. Когда ты сто лет зовёшь одного человека по имени-отчеству и прячешься от него по коридорам дворца, приходя в трепет от одного его взгляда, отвыкнуть от подобного обращения может быть немного сложно, даже если ты уже больше не ребёнок, а этот самый человек, некогда пугавший тебя до дрожи, сейчас ведёт тебя по залу, и взгляд его, извечно колючий и злой до жути, сейчас до того мягкий, что тебе в нём утонуть хочется. Только бы он глаз не отводил. — Какой танец последний? — спрашивает спустя полминуты молчания, и в голосе его отчётливо слышна хорошо знакомая ей хитрая интонация. Саша настораживается слегка, чуть голову склоняет набок – понять пытается, что он удумал. — Следующий за этим, — отвечает спокойно, но глаза с интересом прищуривает. — Позволите ли Вы тогда пригласить вас?.. — проговаривает, с иронией выделяя голосом проклятую «Вы», но за реакцией её следит внимательно – ждёт ответ. — По правилам я не могу танцевать с одним партнёром больше одного раза подряд, — возражает терпеливо и поводит плечом. Сама хочет, но это... — Плевать на эти правила, — отмахнулся бы, если бы руки не были заняты. — А мне – нет, — напоминает, и в голосе стальные нотки проявляются. Столица, как никак – освоила этот навык одним из первых, — если так угодно, то я откажу тому, кто пригласит меня следующим, и ко столу меня сопроводит... — вовремя одёргивает себя, — сопроводишь ты Ну право дело, Александра Петровна, пора бы уже начать за речью своей следить внимательнее! Миша глаза наигранно закатывает, но слегка улыбается – хорошо, мол, будет по-твоему. Слышит, как затихает музыка и раздаётся привычный для окончания танца шум и нехотя убирает руку с её талии, но другую, держащую её ладонь в своей, разжимать не спешит. Тянет к себе, приподнимает на уровень лица и, лукаво улыбаясь, быстро касается губами кончиков пальцев, после чего, окликнутый кем-то из императорской семьи, спешно уходит, оставив Сашу стоять в центре зала с сердцем, пытающимся вырваться из груди. Глядит ему вслед, провожает высокую фигуру в тёмном мундире и не может понять, что она сейчас чувствует – счастье ли? Непонятно откуда взявшуюся тоску? Растерянность? Возможно, каким-то образом её тело вместило их все за раз, потому что иначе она никак не может объяснить то, что происходит сейчас в её голове. Да что сейчас – последние пару десятилетий. Впрочем, если вспомнить это, то всё становится и проще, и сложнее одновременно. Неужели именно это ревущее чувство является обязательным спутником влюблённости? Если так, то влюблённые точно самые несчастные люди на всём белом свете, и Саша в их числе. Поняв, что она непозволительно долго стоит тут (вон, в углу зала Мари заметила это, и одними глазами выказывает ей не то неодобрение, не то сочувствие), она поспешила пройти на своё место и села, поймав себя на том, что она то и дело возвращает свой взгляд на дверь, в которой скрылся Миша. Хочется спрятать своё лицо, закрыть его обеими ладонями, только бы никто не видел, как сильно она покраснела – Саше кажется, что оно просто горит, но идти и искать зеркало, чтобы проверить это, было выше её сил. Мысли у неё в голове – намертво спутанный комок, из которого удаётся вытащить лишь несколько случайных чувств и эмоций. Приходится сжать губы и прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы отвлечься и не думать о том, о чём она обычно думала бессонными с недавних пор ночами – что она невыносимо хочет, чтобы он её поцеловал, хочет опять держать его за руку, хочет смотреть на него, хочет ловить его взгляды... Когда к ней подходит какой-то молодой офицер (кажется, юный князь – она определённо видела его до этого, но упорно не может вспомнить его имя и фамилию), в привычной учтивой манере приглашая на танец, она слегка качает головой и, чтобы не обидеть его, врёт, что ей нездоровится. Он кивает и спешно уходит, затерявшись в толпе людей – Саша даже боковым зрением не пытается проследить за ним. Остаётся только ждать Мишу, надеясь на то, что сегодня её мучения наконец прервутся, и всё точки над і будут расставлены.