хрусталь

С алкоголем у Саши отношения были... не сказать что сложными, но своеобразными – да, определённо. До революции она не пила вообще – негоже столице, первой женщине империи, уподобляться мужикам сельским, беспределящим после пары кружек (что, учитывая её сильную восприимчивость к алкоголю, не было таким уж невозможным сценарием). Пьяницы вызывали у неё отвращение, подвыпившие люди – раздражение, так что она могла впасть в немилость даже к министру, позволившему себе выпить пару бокалов вина после победы над турками. Противно. Голос пьяниц, их характерное выражение лица, поведение – всё это было просто до ужаса омерзительным. Тошнотворным. А потом случился двадцатый век, в котором перепуталось всё... вообще всё, в принципе, что могло перепутаться. И ей пришлось дать послабление своим принципам. Нет, конечно, в пьяницы она не подалась – её гордость и нежелание копировать пропащих людей никуда не делись – однако в этом веке она после своего падения с небес на землю стала куда терпимее к алкоголикам, а также всё же случилось сразу несколько моментов, когда она выпивала, по или против воли. Однажды, где-то в двадцатых годах, ей, как и некоторым другим присутствующим, подлили что-то крепкое на литературном вечере, а она, пристально следившая за разгоревшимся спором, не заметила этого и спокойно выпила то, что посчитала налитой ею же самой водой. Всё, что было после, смазалось у неё в памяти и упорно не хотело вставать в цельную картину – она помнила только то, как кто-то высокий уводил её оттуда, придерживая за плечи, и всё пытался выпытать у неё адрес, а она заплетающимся языком пыталась выговорить «Невский», такое простое слово в обычной жизни и такое сложное в тот момент. Когда она пришла в следующий раз, перед ней извинились – не хотели, мол, спаивать человека, имели лишь искреннее желание чуть «растормошить». Ну, растормошить-то растормошили, не поспоришь. Потом нечто подобное, только в других обстоятельствах и по иным причинам, происходило в сороковых, пятидесятых, семидесятых... И вот сейчас на дворе сентябрь девяносто первого года, и Саша, покачиваясь, стоит на лестничном пролёте одного свердловского дома напротив двери в незнакомую квартиру, не до конца уверенная, что она пришла в нужное место. Глупость какая-то, вдруг ошиблась – такие сомнения посещали её даже после стакана спиртного, выпитого в попытке набраться решимости перед, очевидно, тяжёлым разговором. А будет ли разговор? Самой Саше стоило больших, непосильных трудов принять тот факт, что сделанного в июле восемнадцатого года уже не воротишь, что Романовых, закопанных неизвестно где, к жизни никак не вернёшь. Всё. Это решённое дело. Не в пользу Саши, к сожалению, но тут уж ничего не попишешь. А что насчёт Кости? Воспоминания о том, что́ она ему наговорила под конец прошлого века, подкрашенные яркими красками в памяти Саши, не давали ей забыть о собственной вине перед другом. Другом? А друг ли он ей? Они оба сказали и сделали по отношению к другому то, что выходило за абсолютно все рамки. Дружба может продолжиться, если самое плохое, что в ней произошло, это единовременный мелкий обман или другая чепуха, а не жестокие слова и причастность (пусть и, как утверждал и он сам, и Миша, словам которого она в последнее время верить не хотела, лишь косвенная) к убийству семьи. Саша готова поверить, что не он их расстрелял, что к этому причастны исключительно большевики среди людей, а он лишь оказался с ними в одной лодке. А ей чем оправдаться? Воспоминания прожигают стыдом даже затуманенный алкоголем мозг. «Ты был рабом, рабом и останешься». Это была она – не её приближенные и не её слуги. Лично. Смотрела ему в глаза с высокомерным презрением и говорила это в лицо тому, кто не заслужил такое отношение к себе, тому, кто был её лучшим другом с детства, тому, кого она просила быть свидетелем на её свадьбе, ради чего сама же потратила много сил и времени... Саша готова была верить и прощать. А готов ли он? Простит ли он её? Она была готова к отрицательному ответу, к агрессию, даже к тому, что он захлопнет дверь у неё перед носом, отрезав последний путь к возможному диалогу и примирению. Это его право – Саша твёрдо решила, что она с достоинством примет такой исход событий, не позволит себе хоть одним движением выдать то, что она расстроена, и уйдёт, уже навсегда. Она будет твердой, как глыба льда, потому что даже так хотя бы будет поставлена окончательная точка в вопросе о том, Простит ли он. Простит он её? Простит? Прос... — ...Ань, если это ты, то передай Юре, что я... — начал он быстро и раздражённо, словно читая заученный текст, но осёкся, чуть опустив взгляд, и весь напрягся, — ...Саша? Саша. Не Шура, как её порою пытался называть Миша, и как сам Костя обычно называл друзей среди Александров. Саша. Как в прежние годы. — Я пришла... поговорить, — решительно заявила она и попыталась сделать шаг, но резко покачнулась и чуть не упала на пол – спасибо Косте, что успел придержать её, на автомате вытянув вперёд руки и крепко сжав их на талии. — О чём? — его брови стремительно поползли вверх. — О др... де... дуржбе, вот. Дуржбе. Или... А, нет, дружбе, — поправила саму себя Саша и захихикала, мгновенно позабыв про данное самой себе обещание держаться гордо и твёрдо. Костя убрал от неё руки и прислонился к дверному пролёту. — Ты пьяна? — спросил он в лоб, и весь его суровый и серьёзный образ рассыпался в прах, когда он удивлённо захлопал глазами. — Нет, — быстро ответила она, опять хихикая, — пом... поняла дружбу. Ой, ой, поминала! Поминала дружбу! Нашу... Костя покачал головой, поджав губы, и посторонился, хватая Сашу за локоть. Повёл за собой. Та не сопротивлялась. — Кто дал тебе адрес? Саша принялась загибать пальцы, смотря на потолок и что-то шепча одними губами. — ...Три. Ой, два, — наконец произнесла она. — Что два? — Костя закатил глаза и еле сдержался от того, чтобы не ударить себя по лбу. — Два человека. — Какие? — А тебе зачем? Костя остановил её перед потрепанным диваном и надавил на плечи, вынуждая опуститься в него, а сам сел на кресло рядом и закрыл лицо руками. — Хорошо, — наконец выдохнул он, когда почувствовал, что первый шок окончательно пришёл, — как ты сюда добралась вообще в таком состоянии? — В каком? — Алкогольного опьянения, Саша. — А я уже тут... это... у вас... Повисло молчание. Костя дышал очень тяжело – Саша понимала это даже своим помутненным сознанием. На его лице словно пролегла большая тень. — Ну вперёд, говори что хотела, — махнул он рукой и посмотрел на неё с очень странной эмоцией – не то с обидой, не то с усталостью. Саша подтянула колени к груди, залезая с ногами в кресло. Зажмурилась. Нижняя губа её задрожала. — Прости меня, Костя! — выпалила она наконец на одном дыхании, не запнувшись, и он от всего этого до того опешил, что так и замер с открытым ртом, — прости за слова. Те. Мне... — затянувшаяся пауза, — ...стыдно. Очень. Костя смотрел на неё, хмурясь, но не отвечая, и это молчание позволило ей продолжить — За то, что тогда... оскр... оср... говорила гадости. До революции, — бормотала она, метаясь взглядом по стенам и мебели комнаты, — за то, что относилась плохо. За то, что... — Мне жаль твоих родных, — вдруг быстро прервал он её и, когда она посмотрела на него с удивлением, взглянул ей в глаза с искренним сочувствием, — жаль твоё зрение, жаль, что ты прошла через всё это в семнадцатом и восемнадцатом годах. Мне жаль. Было заметно, что слова он эти репетировал – может, прокручивал в голове, стоя перед зеркалом по утрам, или подбирал вечером, перед сном... Не извинения – сочувствие и чувство вины за то, что для неё всё это прошло слишком болезненно. Этой боли он не желал ей даже тогда, когда душевные раны от изменившегося к нему отношения ещё были очень свежи, а ненависть к самодержавию – сильна как никогда. Он и сейчас считал и расстрел Романовых, и смену режима верным решением, пускай в социализм он больше не верил, а в светлое коммунистическое будущее – и подавно. При этом, если бы у него была возможность хоть немного облегчить сашину боль, он бы согласился на это не колеблясь – потому что в этом и суть дружбы. Даже прерванной на сто лет. Саша, будь у неё возможность вернуться в прошлое и не допустить того, что она натворила, тоже сделала бы это не колеблясь. Дружба есть дружба. По щекам Саши потекли слёзы, которые она не заметила. Зато заметил Костя – поднялся, пересел к ней и порывисто обнял её. Крепко-крепко – лет тридцать назад у неё бы от такого затрещали рёбра. Положил голову ей на макушку и вдруг улыбнулся, впервые за очень длительное время. Саша ойкнула от неожиданности, жалобно всхлипнула и уткнулась носом ему в колючий свитер. — Прости меня, прости меня, прости меня... — бормотала она приглушённо, сбивчиво, заплетающимся языком, — прости, прости, прости... — Я не злюсь, — и правда, он уже не злится и даже не обижается – избыл это уже давно. Сейчас их ссора причиняла больше боли, чем слова, произнесённые столетие назад, — и ты меня прости. Саша закрыла глаза и наконец обняла его в ответ, выдохнув – хоть это закончилось хорошо.