хрусталь

Я вздрагиваю от холода — Мне хочется онеметь! А в небе танцует золото — Приказывает мне петь. Томись музыкант встревоженный, Люби, вспоминай и плачь, И, с тусклой планеты брошенный, Подхватывай легкий мяч! Так вот она — настоящая С таинственным миром связь! Какая тоска щемящая, Какая беда стряслась! Что, если, над модной лавкою Мерцающая всегда Мне в сердце длинной булавкою Опустится вдруг звезда. — Готов? — спросила Саша, ступая одной ногой на лёд. На катке было многолюдно и достаточно шумно. Это был вечер, и солнце, утомившись стоять над промёрзшим зимним городом, укатилось вниз, оставив людей довольствоваться светом от многочисленных гирлянд, развешанных то тут то там украсившей всё к новогодним праздникам мэрией. Нельзя было сказать, что каток был переполнен людьми – они всё приходили и приходили, вероятно, сразу после учёбы и работы, но и уходили отсюда пачками, поддерживая примерное одинаковое количество присутствующих. Шум от их голосов сливался с играющей на какой-то большой колонке новогодней музыкой в причудливый гул, который постоянно стоял в ушах, но не нуждался в перекрикивании. — Не готов, — со смешком ответил Миша, сжимая края бортика так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Он бы ни за что в этом не признался, но к этому моменту он успел сто раз уже пожалеть о том, что этим утром он предложил Саше съездить на каток на одной из городских площадей. Миша думал, что всё ограничится прогулкой по площади с видом на пёстрые новогодние украшения, парой стаканов согревающего глинтвейна и продолжением вечера у него дома, где они согрелись бы уже по-настоящему, однако всё пошло абсолютно не по плану, когда Саша уверенно повела его к маленькой будочке, в которой можно было взять в аренду коньки, взяла две пары, без особого труда надела свои, помогла Мише надеть его и потащила его на каток. — Вперёд, — Саша проигнорировала его слова, взяла его за руку, уколов открытую кожу своей, скрытой за тканью тёплой перчатки, и потянула за собой. Несмотря на то, что он только что говорил, Миша держался так смело и самоуверенно, что о его страхе и сильнейшем нежелании участвовать в этом можно было лишь догадываться – то, что творилось в его голове, скрытой тканью тёмной шапки и зализанными назад светлыми волосами, выдавало только то, как он вцепился в Сашину руку – поэтому он очень бодро ступил на лёд... ...и почти сразу после этого навалился всем телом на всё тот же несчастный бортик, когда его ноги предательски разъехались в разные стороны. — Этого ты добиваешься, Саш? — прохрипел он наигранно драматично, отчаянно пытаясь хоть немного выпрямиться. Выходило не очень, — Убить меня надумала? — Не умрёшь ты, — закатив глаза она. Почему он так плох? Неужели кататься разучился? Она сама на коньках не стояла лет... даже вспомнить не выйдет. При Союзе и в девяностых она точно не вставала на лёд, она бы запомнила – значит, минимум девяносто лет. С конца девятнадцатого века тоже нет, считала что она, столица империи, выше этих детских игр (от воспоминаний об этом Саша чуть сморщила нос – какой же она была, вспоминать неприятно. Благо, что делать это было трудно – она не очень хорошо помнила этот период. Может, оно и к лучшему?), а вот в середине века... да, точно, восемьсот пятьдесят шестой год, лёд, красивые расписные коньки, кто-то из императорских детей, шутящий Миша... Грохот, с которым Миша из настоящего, решивший попробовать поехать, упал лицом на лёд, выбил Сашу из размышлений. — Блять, — выдавил Миша отчаянно, после чего приподнялся на локтях и невесело рассмеялся, — надо было поставить здесь больше ларьков с пряниками и глинтвейном, а не это. — Можешь подняться? — проигнорировала его слова Саша, склонившись над ним. — Я без понятия как, — еле выдавил он, вздрагивая всем телом от смеха, — вот и меня не пощадила госпожа Русская Зима. Звони своему немцу, обрадует другого немца. Небось до сих пор от того поражения не оправился. — Лежать на холодном – вредно, Миша, — покачала головой, уперев руки в бока, — поднимайся. — Я не знаю как, — повторил Миша, после чего слегка повернув голову, чтобы встретиться взглядом с Сашей, и лукаво улыбнулся, — моя судьба в Ваших руках. — Выпрями руки и попробуй таким образом встать на согнутые ноги, — со вздохом сказала она, поправив шарф. Холодно. Конечно, чего следовало ожидать от зимнего вечера. Миша с удивительной ловкостью справился с этим и встал на корточки, опираясь обеими руками о лёд, после чего одним рывком выпрямился и чуть покачнулся. Саша сразу же вцепилась в него обеими руками, чтобы уберечь от нового падения, и он, еле-еле подъехав к бортику, прислонился к нему спиной. — Сильно ударился? — спросила чуть обеспокоенно, оставив одну ладонь на плече Миши. Поводов переживать тут не было, конечно, он на пострадавшего не походил, но спросить стоило. — Нет, — отмахнулся, поднимая голову выше. Начинался снегопад. Крупные хлопья снега падали на землю, застилая собой абсолютно всё как на горизонтальных поверхностях, так и в воздухе, отчего, кажется, кто-то из других посетителей катка собирался уходить. Саша не была уверена, ей было не до того – надо было что-то делать с Мишей. — Давай поступим иначе, — вздохнула она, и вновь взяла его за руку – левую. Другой, правой, Миша держался за бортик, так что он чуть развернулся, став боком, — Попробуй одной ногой чуть проехать вперёд. Миша сделал это, после чего, постояв пару секунд в этом положении чтобы сохранить равновесие, проехал ещё немного уже другой ногой. Шум от других посетителей катка всё приближался, пока наконец к Саше не подъехал какой-то весёлый на вид молодой человек в чёрном пальто – студент какой-то, должно быть. Его за руку держала какая-то девушка примерно того же возраста, которую, в свою очередь, держала за руку девочка-подросток лет пятнадцати, которую держал мужчина постарше всей компании, и так далее. Студент протянул Саше свободную руку, укрытую тканью заштопанной неумелой рукой перчатки, и смеялся, явно призывая её присоединиться к их незамысловатому развлечению, но она покачала головой, и вся компания удалилась искать новых людей. Мишу они не позвали, возможно, поняв, что делать это бессмысленно – ещё, чего доброго, упадёт и потащит за собой всю колонну. — Хорошо. Давай дальше, — сказала Саша, после чего вновь повернулась к Мише, проехала чуть-чуть и опять встала с ним на одну линию, — видишь? Это совсем несложно. Как ты забыл всё это? — Всмысле забыл? — хмыкнул Миша, неуклюже поехав вперёд, — Я и не катался ни разу. Коньки Пётр твой завёз, я сразу решил, что не буду иметь с этим ничего общего. — А сейчас ты здесь, — засмеялась Саша, посмотрев на него. Теперь всё прояснилось – её воспоминания о таком далёком уже восемьсот пятьдесят третьем году услужливо вытащили на свет из самых уголков памяти картинку с Мишей, стоящим за пределами льда. А ведь и правда, он в тот день много шутил, отпускал подхалимские комплименты её грации («Так и не скажешь, что всего двадцать лет назад ты отдавливала мне ноги во время каждого танца!») и щедро давал советы, по большей части абсолютно бестолковые, но находился на земле и только на ней всё время. — А сейчас я здесь, — повторил он, повернул голову и поймал её взгляд. Саша засмотрелась в его глаза – слишком уж красивыми они ей показались. За годы, в которые она видела красный цвет везде, даже на любимом лице, она до безумия соскучилась по этой синеве, в которой были спрятаны безоблачное небо, с шумом бьющиеся о берег волны, яркие цветы какого-то растения, распустившегося у неё на подоконнике недавно, любимый тёплый шарф... — Саш, я знаю, что я неотразимо прекрасен, но если ты так и продолжишь отвлекаться, то будешь падать чаще меня, — смешливо отвлек её Миша, и Саша вздохнула, отводя взгляд. Стабильность, как говорят некоторые, признак мастерства: прошло уже много лет, а она до сих пор выпадает из реальности, встретившись с ним взглядом. Это можно сравнить с тем, как она нервно спешит докупать продукты, стоит холодильнику хоть немного опустеть – хорошее порою забывается очень легко, а вот от воспоминаний о плохом её сердце до сих пор бьётся невпопад. В последний раз она видела у него красные глаза около года назад, в одном абсолютно ужасном в своей реалистичности кошмаре и несмотря на то, что она боялась повторения этого сна как огня, она бы без согласилась видеть его каждую ночь до конца своей жизни, если бы это означало, что она больше никогда не увидит это наяву. — До тебя мне ещё далеко, — съязвила и отъехала от него на несколько метров. Нечего задевать её хрупкие поэтические чувства таким бестактным способом, пусть сам теперь едет. И ведь поехал! Неуклюже, забавно размахивая руками, чертыхаясь каждую секунду и припоминая нехорошими словами абсолютно всех, от того несчастного человека, впервые решившего прицепить на свою обувь лезвия и встать так на лёд, до мэрии, залившей здесь каток в этом году, но все же поехал. Впрочем, поехать не так уж сложно – если ты научился отталкиваться и сохранять равновесие, то можно считать, что дело в шляпе и кататься ты уже умеешь. Проблема в том, что умение останавливаться само по себе из воздуха не возьмётся. — Саш, а тормозить как? — крикнул он, выставив руки вперёд в тщетной попытке избежать столкновения со столбом, одним из тех, что украшали несколько построенных с обеих сторон катка ворот. — Без понятия, «неотразимо прекрасный», — отозвалась, передразнив интонацию, с которой он это произнёс, и отъехала в сторону. Пусть сам решает как остановиться, всё равно выбор вариантов невелик – лицом в лёд или в стену. Впрочем, возможно, первый вариант не так уж и плох – за довольно короткий срок снега выпало так много, что лёд был почти полностью покрыт тонким белым одеялом. Вряд ли бы он уберёг от синяков при падении, да и смягчить удар ему бы не удалось, но так определённо было лучше, чем падать сразу на лёд. — А я говорил, что Романовы – зло, — буркнул Миша, кое-как доехав до своего любимого бортика, вцепившись в него обеими руками и рывком развернувшись. Саша на другом конце катка только демонстративно закатила глаза. — Я бы могла сказать, что города, возникшие до тринадцатого века – настоящее «зло», но Святогор Рюрикович и Василиса Ярославовна достаточно приятные люди. Пусть и не без странностей, объяснимых их возрастом. Миша в ответ только пробормотал что-то насмешливое, явно выражая этим несогласие, и покатился обратно. Конечно, Саша неслучайно привела в пример именно их: про его натянутые отношения с Тверью знала половина европейской части России и в первую очередь те, кто своими глазами видел всё, что происходило в таком далёком уже четырнадцатом веке, а что до Великого Новгорода, то он Мишу явно невзлюбил, когда понял, какими стали отношения между ним и Сашей – слишком уж большая у них, на его взгляд, разница в возрасте. Святогор Рюрикович почему-то относился к ней с бо́льшей теплотой, чем следовало ожидать, с радостью разговаривал с ней, рассказывал о чём-то и даже однажды позвал её в их с Василисой Ярославовной деревенский дом, чтобы «глаза больные от всего этого счета яркого отдохнули» (на все попытки объяснить, что зрение у неё идеальное, он лишь отмахивался). Саша хорошо помнила их первую после конца войны встречу – он, словно постаревший на целый век за те годы, что они не виделись, широко улыбнулся и так крепко стиснул её в своих медвежьих объятиях, что ей показалось, что сейчас её рёбра просто треснут. — У тебя снежинки на волосах, — просто сказал Миша, когда подъехал к ней и с горем пополам остановился рядом, сойдя со льда на припорошенную снегом брусчатку, после чего стал аккуратно касаться то её волос, то шарфа, то края пальто, как бы убирая с них кристаллики снега. — Уходишь от темы? — подняла бровь Саша и немного отъехала от него. Буквально полшага, только чтобы он не мог дотянуться до неё и буквально перетянуть к себе (прецеденты были). — Да было бы от чего уходить, — хмыкнул он, закатив глаза в своей фирменной, доведённой до совершенства манере, и поднял руки вверх, — раз так, то ходи в личном сугробе, мешать не буду. Саша скорее неосознанно, чем специально отзеркалила его мимику, и стала глядеть на небо. На несколько секунд воцарилось молчание. — Замёрзла? — вдруг абсолютно спокойно, без тени насмешки спросил Миша. — Немного, — честно ответила Саша. — Пошли греться? — преувеличенно изящно протянул ей руку. — Пошли греться, — кивнула, взялась за протянутую руку и вышла с катка Вдвоём они сдали свои коньки и скрылись за мерцающей снежной стеной. Кажется, он обнял её за плечи, и возможно, что она спрятала свою руку в кармане его куртки – кто бы смог разглядеть такие подробности в такую-то погоду?