Мой Господин, Учитель, Моя Душа

Гарри не знал, сколько времени он провел в подземелье, сколько месяцев. Он знал, что Пожиратели Смерти посещали его нерегулярно, что они останавливались возле его камеры, чтобы бросать в него проклятия и насмешки, но никогда не заходили внутрь. Все было холодным. Все болело. Дементоры также проходили мимо его камеры, наполняя уши мольбами его матери, прежде чем он потерял сознание, снова и снова, дрожа и замерзая, без Патронуса, чтобы защититься, и без шоколада, чтобы оживить его. Пожиратели Смерти – размытые, безликие – не проливали кровь, но они ломали его кости, избивали и его тело, заставили его корчиться и кричать под Круциатусом. Когда его вопли, крики и плач стихали то начинали доноситься из других камер по мере того, как парень слабел, едва способный удержать хлеб, который время от времени появлялся в камере. Он начинал терять сознание, у него закружилась голова, но не умерал, каким бы слабым ни был и как бы ни было больно. Прошли месяцы, прежде чем Темный Лорд вернулся. Сколько их было, Гарри понятия не имел. Он отказался умолять темного волшебника, отказался даже смотреть на него, и тот снова ушел и долго отсутствовал, прежде чем решетки камеры Гарри в третий раз засветились красным, а его шрам загорелся. И когда Волдеморт заговорил на этот раз, его слова проникли в мозг подростка мягче, ближе, чем проклятия, брошенные в него его мучителями. - Все ломаются, Гарри Поттер,- мягко сказал ему Волдеморт бархатным голосом.- Закаленные в боях авроры. Хитрые политики. Упрямые старые Чистокровки. Нет ничего постыдного в том, чтобы уступить мне... Слова донеслись до мальчика сквозь вездесущую пелену боли и холода, и он невольно вздрогнул. Голос Волдеморта был такой теплый. Как его рука на щеке Гарри. Ничто в нем не имело никакого отношения к тому, чтобы быть мягким или теплым. Это было неправдиво. Это морочило Гарри голову. - Попроси меня спасти тебя, и я спасу, забиру всю эту боль прочь.… доставлю тебе столько удовольствия вместо этого. Гарри снова вздрогнул и отпрянул. *Ложь,*- подумал он, не открывая заплаканных глаз. Его зрение было слишком размытым, чтобы видеть что-либо, кроме пятен на расстоянии более вытянутой руки. Его горло болело, болело. Пульсирующая, пересохшая, опухшая. Все болело. - ...Л-Лжец...- выдавил он, слабо кашляя. Теплая-теплая рука на его щеке убрала изчезла, и он чуть не зарыдал от потери. Почувствовав движение воздуха перед своим лицом, Гарри открыл глаза, оказавшись лицом к лицу с идеальными чертами лица и рубиновым взглядом лорда Волдеморта, тот выглядел нереально в темной, сырой, заплесневелой камере подземелья, с безупречной слишком бледной кожей, блестящими черными кудрями, облегающей черной боевой одеждой. И эти кроваво-красные глаза, устремленные на мальчика. Подросток (прошлоли 31 июля? Было ли ему все еще семнадцать, или ему исполнилось восемнадцать в одну из бесконечных ночей здесь, внизу? Должно быть, так и было, хотя он потерял всякое чувство времени, потому что стало еще холоднее, еще темнее, лето сменилось осенью, а осень - зимой, так что Гарри, должно быть, сейчас восемнадцать) почти пожелал, чтобы чудовищное змеиное лицо вернулось. По крайней мере, это подошло бы к этому кошмару. - Что ты теряешь, произнося эти слова, Гарри?- спросил Темный Лорд, имя слетело с его языка, как ласка в ночи, прошептанное на ухо молодому человеку.- Я никогда не позволю тебе умереть. Ты можешь провести еще десять лет в этой камере, страдая ... или ты можешь сдаться. В любом случае…Я буду обладать тобой. С этими словами он ушел, прутья узкой камеры на мгновение вспыхнули, когда он переступил через них. В камере Гарри не было двери. Ведро в углу, самонаполняющийся графин с водой, но он был слишком слаб, чтобы даже доползти до них со своей тонкой койки. Он больше не ел, но подозревал, что невидимый домашний эльф должен время от времени заколдовывать воду и питательные зелья в его желудок, от дополнительной боли и холода, которые это приносило, и делать его чистым, когда мальчик мочился. Парень не знал ничего, кроме криков своих и других заключенных, ужаса от шагов, стучащих по холодному каменному полу, все ближе, ближе, от клякс, одетых в черное, с размытыми масками-черепами, которые остановились перед его камерой. Мучительный ожог от пыточного проклятия, желание умереть, лишь бы это прекратило боль, не было ничего, что он мог сказать или сделать, чтобы остановить это, корчась и крича на холодном полу, издевательский смех звенел в ушах вместе с мучительными, прерывистыми криками. Его собственными и других заключенных. После, когда тот лежал, тяжело дыша, его конечности так сильно дергались и сводило судорогами от последствий проклятия, что даже не нельзя перевернуться на своей потертой койке, прижавшись щекой к ледяному камню, стуча зубами и ощущая металлический привкус крови во рту… После того, как Дементоры проплыли мимо, патрулируя, изодранные мантии волочились по холодным камням, высасывая каждое счастливое воспоминание из воздуха вокруг них, наполняят уши Гарри мольбами его матери, смертью его родителей, снова и снова, пока тот не потерял сознание… Вот тогда-то и закрались предательские мысли. Сомнение. Обычно он думал о Роне и Гермионе. Джинни. Хорошие времена. И когда это стало слишком болезненным, мальчик подумал о своей вине, беспокойстве, неудаче. Сириус проваливается сквозь Завесу в Отдел Тайн. Битва за Хогвартс, тела на полу Большого зала. Его дуэль с Волдемортом, когда он пытался уловить момент, когда он мог бы все изменить, могла бы закончиться победой. Мог бы сделать что-нибудь, что-нибудь другое… Но в его самом слабом…когда он не мог представить, что когда-нибудь снова выберется из этой камеры… Когда дементоры только что оставили его дрожащим и опустошенным, с мокрыми от слез щеками, которые не помнил, как пролил… Когда думал о том, что никогда больше не увидит солнца, о боли, холоде и одиночестве, без доброго прикосновения ... без слова, которое не было бы проклятием… Вот тогда он вспомнит теплую руку на своей щеке, прямо здесь, в этой безнадежной камере. Голос, предлагающий унять боль. - Попроси меня спасти тебя… Все хотели, чтобы Гарри стал их спасителем. Но этого не могло быть. Он потерпел неудачу, ему было всего семнадцать – нет, восемнадцать – и он пытался… - Моя душа… Он был таким холодным. - Я сломаю тебя. Гарри плотнее свернулся калачиком под своим потрепанным одеялом, вжимаясь спиной в стену, чтобы быть меньшей мишенью, инстинкты кричали ему спрятаться. Сначала он был слишком горд, чтобы доставить им удовольствие съежиться. Но теперь он больше не мог видеть (его очки давно исчезли), больше не мог говорить (горло саднило от крика), больше не мог стоять (его колени подогнулись, и он слишком сильно дрожал). Он стал существом инстинкта, существующим день за днем, час за часом, мгновение за мгновением. В камере не было ни дня, ни ночи. Были только крики, и боль, и страх перед шагами, стучащими по камню, останавливающимися у камеры. Больше ничего. Вначале Гарри пытался вести счет дням. Но ничего не было обычным – ни пытки, ни появление воды, ни время, когда их заставляли просыпаться. Так что он давно сдался. Затем свет изменился, и он вздрогнул. Это оранжевое свечение… Никто и никогда не входил в камеру. Они проклинали его из-за решетки. Никто не входил в камеру, кроме… -Гарри... Парень вздрогнул, сворачиваясь плотнее. У него больше не было саркастических колкостей или смертельных насмешек. Он не считал себя лжецом, не испытывал ненависти к убийце своих родителей, только думал, *Не делай мне больно, нет, пожалуйста, маленьким, быть маленьким, спрятаться.…* -Гарри... Палец погладил его по щеке, и Гарри зажмурился, шрам пульсировал, но он блек по сравнению с болью в костях, щеку покалывало – когда в последний раз к нему прикасались? – и почти двинулся к ней, преследуя это одно нежное прикосновение – Но затем палец переместился, чтобы коснуться шрама, и голова взорвалась в агонии. Гарри закричал, закатив глаза от боли, пытаясь отодвинуться, но идти было некуда. - Нет...- прошептал он срывающимся голосом. -...нет, пожалуйста... -Я могу сделать так, чтобы это перестало болеть, - пообещал этот голос, который не тает во рту. И на этот раз Гарри не сказал "Лжец". Теплая рука коснулась щеки, и он прислонился к ней, потому что это не было больно, он так устал. -Попроси меня спасти тебя. И его больше не волновало, что это был лорд Волдеморт, причина, по которой он был сиротой, причина, по которой пострадало так много людей, та, которая привела его в эту камеру. *Как узналть, что вы сломаны?- Гарри задумался.- Вы это почувствовали? Не могли бы вы точно определить момент, после?* Но это не имело значения. Все, что он знал, это то, что не мог бы страдать здесь, если бы был выход, любой выход. * Холод от дементоров больше не покидал меня. Как и толчки от Круциатуса.* Он не мог вспомнить, как звучали голоса Рона и Гермионы, как не попытался, его разум наполнился криками. Если бы Волдеморт посмеялся над ним и оставил его здесь, по крайней мере, у него не осталось бы этой слабой надежды, этой крошечной надежды на спасение, дразнящей его. Темный Лорд вздохнул, убрал руку и повернулся, чтобы уйти. Отчаяние захлестнуло Гарри, как приливная волна, угрожая утянуть его на дно. - Нет, - всхлипнул он почти беззвучно.- Не надо. Волдеморт замер. Они уставились друг на друга, рубиновый взгляд остановился на расфокусированном изумрудном, в полумраке холодной камеры подземелья. Гарри облизнул сухие, потрескавшиеся губы. Его дыхание было быстрым и поверхностным, ребра при каждом движении отдавались острой болью в груди, с тех пор как в последний раз кто-то послал в них проклятие. - ...спаси меня... - прошептал он. Гарри закрыл глаза сразу после того, как слова слетели с губ, обжигая на выходе, голос звучал тихо и глухо для ушей. Он был уверен, что Волдеморт будет смеяться и издеваться над ним, а затем уйдет. И как он мог хотеть, чтобы Темный Лорд остался? Парень должен хотеть, чтобы он всегда был как можно дальше от него. - О, душа моя...- промурлыкал Волдеморт, красивое лицо Тома Риддла приблизилось, сфокусировалось, исказилось голодным взглядом обладателя, который Гарри узнал по Омуту памяти Дамблдора, который он видел, когда молодой продавец смотрел на медальон Слизерина. Голод, обладание и триумф. Мальчик ахнул, когда магия покалывала его кожу, одежда зашуршала, уходя. Теплый. Мягкий. Чистый. Он уже забыл, каково это - чувствовать. Эти руки – длинные, изящные пальцы и большие ладони, покрытые мозолями от палочки, такие бледные, что казалось, почти светятся в темноте подземелья – вернулась к щеке, обхватила шею, а другая обхватила талию, подтягивая его. Гарри сопротивлялся – Нет – и Темный Лорд заставил его замолчать, подняв его, как ребенка, и спрятав его лицо под подбородком, к своей груди. *Теплый.* Его руки автоматически схватились за ткань распахнутого, струящегося плаща Волдеморта (свисающего с широких плеч, наполовину прикрывающего облегающую, расшитую рунами боевую мантию, обе одежды черные как смоль), чтобы не упасть, даже когда разум пытался понять, что происходит, вялый, в панике. Темный Лорд не мог быть – он не был *Должно быть, я действительно сошел с ума*, - подумал Гарри и расслабился, обмякнув. Волдеморт не может нести меня. Это не так. Шрам пульсировал, но то же самое чувствовало и все остальное тело. Он чувствовал себя легким, парящим. Под руками чувствовалися теплая, тяжелая шерсть, сухие мышцы и твердые кости плеча. Не грубый, холодный как лед камень. Насколько мальчик помнил, никто никогда не носил его на руках. Конечно, не тетя Петуния. Молли Уизли обняла его; возможно, это было самое близкое объятие. Но последним человеком, который когда-либо сделал бы это, был Волдеморт. Так что он, должно быть, заходит за поворот. Должно быть, у него галлюцинации. -Спи, Гарри Поттер, - услышал парень низкий и мягкий голос над своей головой, когда его ноги свесились по обе стороны от бедра, прижавшись к теплой твердой груди. -Я заберу всю твою боль.