ру́сские тупики́

      Осень. Первый снег.       Самое трагическое время года по моей аматёрской теории.       Зима рождается из пепла, но она нужна для того, чтобы стать проводником для новой жизни. Весна представляет собой вечное рождение, движение вверх. Лето — пик трагедии и страсти. Природа готовится умереть, но перед этим отдает всю себя, вспыхивает на полную.       Осень — время меланхолии, потому что все самое лучшее уже позади, а впереди беспросветная тьма. Позади неё смерть, увядание лета, и впереди — смерть. Время застоя, тоски, вечной мглы. И всё же не зря ей посвящено столько стихов средней паршивости. Она привлекает нытиков, это точно, и я один из них.       Первый снег наступает в ноябре, с ним умирает осень. Её всегда слишком мало, не хочется отпускать. Но время идёт.       Многое поменялось с тех пор. Вот, мы сидим в экспрессе до Москвы, и я внимательно слежу за тем, как сдвигаются его брови, пока он скользит взглядом по известному «Москва-Петушки». Книга хорошая, яркая, дерзкая, и я хочу, чтобы ему понравилось, поэтому так беззастенчиво пялюсь.       На нем светлое пальто и тёмный свитер с высоким воротником. Щеки красные от создавшегося в вагоне внутреннего климата — душно.       Ему идет. Иногда в отражении мелькает и мой собственный силуэт — конечно, темнеет теперь рано, — но я стараюсь не смотреть.       В какой-то момент Антон отводит книжку от лица и начинает массировать переносицу. Хмурится и вздыхает. — Что, не нравится? — не отвожу испытующего взгляда. — Да нет, почему, просто… Глаза болят, — он откладывает книжку на столик, разворотом вниз.       Глаза у него и правда красные. Нечего сказать.       Немного жалею, что едем не в обычном поезде, со всеми этими казёнными подстаканниками, чаем со вкусом бумаги и лёгким перезвоном ложек под умиротворяющий дорожный ритм. Там будто и беседы непринуждённей, и даже молчание не такое давящее. — А давно в Москве был? Я откидываюсь плотнее, поднимаю глаза к потолку. — Лет десять назад. Он округляет свои. — Десять? Ого! — Да. Знакомый выставку делал. Сейчас не знаю даже, как он. Спился, может. — В смысле? У него проблемы какие-то были? — Ну как сказать, я не узнавал. Просто все мы такие, потерянные немного. Вроде есть, а потом бац! — и нет.       Антон как-то отстранённо кивнул, задумался, повернулся к окну.       И всё-таки странно: зачем позвал? А я зачем подался? Может от того, что после Москвы Петербург милее? И правда. Уезжать, чтобы вернуться. В духе юношеского наивного романтизма.       Не люблю я эти взаимоотношения, потому что вечно хочется извиняться. И не хочется тоже.       Вот и тогда, сидел, думал, чем же его таким развлечь, ведь не может одного присутствия быть достаточно. — Курить хочу, — сказал Антон своему тёмному отражению. — А давно ты? — С четырнадцати. — Плохо это. Зыркнул, как-то косо. — Ты же сам куришь. — Я только в расстройстве. А так, вот, чтобы сидеть и захотеть покурить, то редко.       Какой-то он стал напряжённый, словно местами поменялись. И это не нравилось. А я только свою мелкую душонку раскрыл.       Оно всегда так. Поэтому и не общаюсь. Но из экспресса Петербург-Москва никуда не деться. — Ну что там у тебя, Тош? — неожиданный приступ эмпатии.       Антон сидел, скрестив руки на груди, и постукивал ботинком, нервно, что и меня вводило в состояния болезненного оживления. — Да вспомнил что-то… — М?       Каждое слово щипцами. Обрывисто, резко. — В квартире там, вещи. Девушка съехала. Не забрала. Или забрала уже. Не знаю — не писал. Не хочу.       Так и закрылся. А я не знал, что делать. Во-первых странно было что-то такое слышать, раньше он о ней и не заикался. Во-вторых, видеть его таким. Что ж, даже солнце когда-нибудь гаснет. — Выпьешь со мной, как приедем?       Ах, вот зачем… — Конечно, — встречаю его многозначительный взгляд и стараюсь быть как можно теплее. Как только выдержки хватает.       И вот, остаток пути проходит в напряжении. В мыслях. В музыке. Я сам почитываю «петушки», но внутренне всё равно обращаюсь к тому, что было и должно быть.       Из его наушников доносятся басы, биты, бодрый речитатив. В мыслях он вряд ли представляет себя на месте того исполнителя.       Но мы неизбежно прибываем. Нас встречает холодный, морозный воздух.       Снег лежит тонким слоем. Щеки Антона всё ещё красные, но теперь по-другому. Мы идём с освещённого перрона, выходим из вокзала. Всё в странной тишине. И тогда я неожиданно останавливаюсь у придорожной будки с пайком, не слишком внушающей доверие.       Антон смотрит в недоумении. — Ты же выпить хотел, — поясняю. — Что? Здесь?..       Антон окидывает взглядом меню, но нам только разные наименования жирного стритфуда.       Тем временем я заныриваю в окошко и шепчу свой скромный заказ. Антон всё ещё растерян. Стоит, руки в карманах, чуть постукивает ботинком по мёрзлой кладке. — Не пойму тебя. — Да и не надо.       Улыбаюсь, кривовато, только одной стороной, к нему. А внутри тепло. Словно мне и нужно было, чтобы со мной находились в расстройстве, только тогда могу расцвести. Может я всегда такой хмурый, потому что вокруг все вечно...       Спустя пару долгих минут мне протягивают заказ. Это два растворимых кофе в пластиковых, коричневых таких кружечках, из которых торчат и белые аутентичные «ложки», они ещё с дыркой посредине.       Руки у меня красные, без перчаток, от кружек пар валит. И как будто всё хорошо. — Ну что, выпьем?       Протягиваю ему одну и жду. И он, кажется, мягчает, хоть пока молчит. Но губы его легонько подрагивают, когда берет свою порцию, придерживая второй рукой снизу. — За дружбу, м?       Подступаю к нему, и от неосторожного рывка кофе проливается на руку, на землю. Антон вздрагивает, но, видя, что мне, кажется, всё равно, наконец улыбается. — На бруде-шарфт, типа? — от холода заплетался язык. — Можно. Но тогда тебе тоже придётся облить пальцы. И смеялись уже оба.       А Антон так и забыл покурить.